Учитель русского или ученик технарь

Мы выходим из опустевшей школы медленным шагом. Юджин Александрович идет впереди и заметно притормаживает, чтобы я вовсе не отстал с больной ногой. Он не оборачивается с момента, когда я все же скинул его руку на выходе из кабинета, и идет с ладонями в карманах. Чувствую себя просто ебаной чихуахуа, которую тащит за поводок хозяин. Но больше вариантов у меня нет. Куда идти? Я могу отказаться и провести ночь на улице, но не уверен, чего не хочу больше. В любом случае уйду, когда захочу, поэтому сейчас лучше смириться с положением. Еще раз поднимаю взгляд с асфальта на его затылок. И чем руководствуется это ходячее эго? Ему все равно, он недолюбливает меня, но при этом терпит практически все, что сделаю. Может, у него благотворительность такая, помогать побитым и убогим? Черт его знает. Интересно, с каких пор он носит в школу футболки? А где галстук и... — Хватит на меня пялиться, я же это чувствую. Я резко опускаю глаза. От неожиданности пробегают мурашки по телу. Учитель же не обернулся, он продолжает идти ровно в сторону главной улицы, немного ускорив шаг. Догонять его становится все больнее. Нужен ты мне больно... Тоже мне, нельзя смотреть на него. Не представляю, как вообще можно общаться с вами на полном серьезе; лучше сдохнуть в одиночестве. Людей на главной улице все так же много. Через два часа все начнут возвращаться с работы, и она заполнится хорошим потоком чьих-то родителей. Мама возвращается домой через дворы — это хорошо, так как неожиданно встретить ее достаточно сложно. Думаю, у нее возникнет гораздо больше вопросов, когда вернусь «с ночевки с Костей» весь побитый. Уверен, она будет думать, что мы подрались. Я поднимаю глаза к небу, которое все больше становится ясным, избавляясь от черных туч. Возможно, это выход. Я скажу, что мы подрались и поэтому перестали дружить. В том, что это просто разборки между собой, будет гораздо проще убедить не лезть ее — уже не маленький как-никак. Делаю глубокий вдох и еще больше ускоряю шаг, чтобы не затеряться среди людей. И стабильно раз в неделю я буду слышать одно и то же: «Динь, ну что вы там, помирились? Ну подрались и подрались, с кем не бывает». Как бы я хотел однажды ответить ей положительно. Мы снова заворачиваем во дворы, где расположены самые большие детские площадки в городе. Сюда приводила и меня мама или же тетя Таня, даже несмотря на тот факт, что наш дом на другом конце города. Здесь всегда много детей и родителей. Я оглядываю старую, но очень крутую горку: закрытая красная труба с двумя поворотами. Вместо песка или земли под ногами специальные щепки, а вместо ржавой качели — огромный гамак, куда помещается сразу пятеро детей. Юджин Александрович не смотрит ни на одного ребенка, который выбегает перед нами, аккуратно обходя каждого, словно тень. Мы проходим еще один двор, и, как только пересекаем последний дом, я пробуждаюсь от раздумий, чтобы осмотреться по сторонам. Куда мы идем? Уже весь город обошли, он что, издевается надо мной? С разрушенного асфальта ступаем на чистый тротуар из темно-коричневых плиток. Юджин Александрович поворачивает в сторону маленьких дорожек, которые окружают посаженные саженцы деревьев. Каждый вид подписан специальной деревянной табличкой. Дальше них лежат идеально гладкие камни, поставленные между кустовыми розами. Жильцы новых домов сидят на светлых скамейках в центре: пара человек без детей или собак, они просто отдыхают. Когда такое увидишь в нашем городе? Ну вот, еще немного — и я упаду рядом с ними, если Юджин Александрович продолжит гулять от одного конца города к другому! Учитель сворачивает к крайнему, самому высокому дому и подходит к подъезду под прозрачной крышей с металлической дверью. Ключ открывает домофон с характерным звуком. Наконец я вижу его спереди. Учитель тянет ручку на себя и отходит в сторону, пропуская меня вперед. Мое лицо становится мрачнее тучи. — Вы здесь живете?! Юджин Александрович с недоумением приподнимает брови. — Ну да, а зачем бы мы еще сюда пришли? Я смотрю на белый подъезд с лестницей, которая пахнет деревом, а не сигаретами, на огромные железные лифты, которые видны с левой стороны, на зеркало в пол в центре. И как это понимать? — Орлов, иди уже. Я оглядываю лицо Юджина Александровича особо пристально, от чего он сжимает губы, и прилагаю последнее усилие, чтобы шагнуть вперед. — Я просто в ахуе. — Чего? — слышится позади в ответ то ли с насмешкой, то ли с многозначительным удивлением от мата. — Ничего. Как я обожаю этот запах новостроек. Эта прекрасная тишина внутри, лишенная звуков улицы, пьяных толп под окнами и лающих собак. Поднимаюсь по первому пролету и уже заворачиваю дальше, как Юджин Александрович проходит вперед. — Сюда, к лифтам, ты на седьмой не поднимешься. Твою мать, я на лифтах езжу только в торговом центре в Караванах и в поликлиниках. В наших пятиэтажках их попросту нет. Можно подумать, что меня так удивляет нормальная жизнь. Нет, я не настолько ограниченный еблан. Меня удивляет, что так живет он. Мы заходим внутрь, и учитель облокачивается на холодную стенку лифта, скрещивая руки. — Как твоя нога? — спрашивает он, смотря только вперед. — Нормально. — А глаз? — Нормально. — Ясно. Блядство, как же это неловко, хочу сквозь землю провалиться. Зачем только сказал, что люблю его?! По-прежнему не уверен насчет остального, но это было просто максимально хуевое решение. На седьмом этаже всего шесть квартир в прямоугольном коридоре. Юджин Александрович сворачивает в левую сторону, еще дальше от лифтов, и подходит к крайней черной двери. Поворот ключей в верхнем замке, затем в нижнем, и вот он снова пропускает меня вперед. Прихожая маленькая; я ступаю на черную плитку и застываю на месте, разглядывая первую комнату. Справа висят черные крючки с куртками, внизу стоит пуфик с вырезом внутри под обувь. Комната за стенкой большая. Посередине стоит серый диван с длинными подушками и прозрачный столик с кучей мелких вещей на нем: планшет, часы, ключи от машины. Ну, конечно, у него и машина есть, блеск. По левой стороне два окна с серыми шторами, вид из которых выходит во двор. Около второго стоит белый длинный комод с единственным глобусом на нем, который светится и крутится самостоятельно. Юджин Александрович быстро скидывает кеды с ног и ставит их ровно на место под пуфиком. — Ставь сюда и заходи, — командует он, проходя вперед. Учитель кидает ключи от квартиры на стол и направляется к кухне в другом конце помещения. Это не кухня, а мечта. Не люблю готовить, но, твою мать. Все шкафчики как будто из мрамора, встроенная плита и подсветка на столе. А стулья высокие, барные, как у маминой сестры в Новосибирске. Я аккуратно ставлю кроссовки в нужное место и хромаю вперед. Здесь даже тронуть что-то страшно. Случайно подвину подушк — этот педант сразу заметит. Остается лишь смотреть на Юджина Александровича. Он опускается к нижнему ящику кухни и вдруг резко хлопает им. Я вздрагиваю. — Сядь. Чего ты стоять продолжаешь, если тебе больно? — снова командует учитель, приближаясь к дивану быстрее, чем успеваю упасть на него так, чтобы не скривиться от боли. Юджин Александрович несет в руке предмет, назначение которого не могу определить: что-то похожее на баллончик с краской. Он опускается на одно колено слева от меня, указывая на левую ногу. — Она болит? — Да, — звучит от меня быстрее, чем проходит секунда с момента вопроса. Я сжимаю губы и чувствую только ком в горле. Хочется отодвинуться в сторону, но Юджин Александрович явно пустит что-то язвительное на этот счет. — Подожди, ушиб около бедра? Неожиданно он поднимает на меня глаза, а я задерживаю дыхание. —Да, — голос еще более нервный, чем в прошлый раз. — Тогда сейчас. Учитель подскакивает на ноги и идет в сторону огромного шкафа слева от кухни. Что сейчас ?! Чувствую себя кроликом под опытами. Он открывает сначала одну дверцу, затем вторую, хлопая каждой из них. Я улавливаю эти секунды, чтобы рассмотреть вещи. Там не сложено идеально, как ожидалось. Полок много, но вот одежды на них недостаточно для того, чтобы положить хотя бы три вещи друг на друга. Юджин Александрович вытягивает сверху черную футболку и шорты. Он вешает их на руку и тщательно все оглядывает, пока возвращается ко мне. — Здесь ванная. Иди переоденься, — палец указывает на дверь напротив. Я аккуратно беру одежду и отталкиваюсь одной рукой, чтобы снова встать на ноги. Учитель отходит в сторону, провожая меня взглядом без участия. Ванная соответствует квартире: черная мраморная плитка, встроенная душевая кабина со стеклянной дверью и прямоугольная раковина. Я не закрываюсь, опасаясь тронуть что-то лишний раз, и кидаю вещи на угол раковины. Как же хочется просто домой. Здесь чувствую себя ужасно. Он смотрит свысока постоянно, так, словно я сумасшедший ребенок. Поднимаю взгляд на круглое зеркало с холодной подсветкой и вижу синяк на глазу. Лицо вот-вот скривится, но выпускать эмоции нельзя, не здесь. Я делаю глубокий вдох и принимаюсь аккуратно стягивать свою белую футболку. Когда новая одежда оказывается на мне, забираю свою с пола. На удивление, шорты не спадают, да и футболка не кажется чрезмерно большой. Только приоткрываю дверь, как вижу, что стеклянный столик подвинут к окнам, а серый диван разложен так, что теперь его конец приходится прямо к углу ванной. — Давай, я уберу пока, — говорит Юджин Александрович и протягивает руку, чтобы забрать вещи. Я отдаю, не глядя на его лицо, и перекладываю вес с больной ноги на вторую. Силы иссякли из-за похода на другой конец города окончательно. Хочется провалиться в сон. На самом деле много чего хочется: спать, есть, умыться, а главное — остаться одному. —Ну что ты опять стоишь? Ляг, — бросает Юджин Александрович, через несколько секунд с особым возмущением. Я не отвечаю и аккуратно сажусь на край дивана, подтягиваясь к изголовью руками. Он снова возвращается ко мне и опускается рядом. По лицу видно, что оценивает выбор места: при том, что диван достаточно большой, чтобы лечь хоть поперек, хмурится, но молча протягивает мне странную темно-синюю вещь, напоминающую мешок с белой крышкой сверху. — Это для глаза. Я беру ее и чувствую холодную обратную сторону. Никогда не видел такие. Мама всегда прикладывает либо бутылки молока из холодильника, либо мешки замороженных ягод. Только успеваю положить ледяную штуку на глаз, как Юджин Александрович придвигается ближе и слегка тянет больную ногу вперед, чтобы выпрямить. Я вздрагиваю от неожиданности, прижимаясь к спинке дивана. Он же поднимает удивленный взгляд. Теперь из-за неловкости хочется выть. — Сюда били? — спрашивает он, делая вид, что не смутился. Рука указывает на припухшее место из-под края длинных шорт. Я лишь киваю. — Закатай шорты, — говорит учитель и тянется в сторону за баллончиком на другом конце дивана. Он лишний раз даже не трогает меня. А как за плечи в школе держать, так постоянно. В чем смысл сейчас этого? Я поднимаю ткань до бедра и снова беру мешочек со льдом. Хотя, признаюсь, сейчас он делает все правильно. Юджин Александрович открывает крышку и распыляет что-то по всей коже так быстро, что я успеваю только вжаться в спинку и напрячь ногу настолько, что, кажется, будто ее свело. — Успокойся, что ты дергаешься? У тебя только ушиб. — С чего вы это взяли? —А что, по-твоему, перелом? Я еще раз оглядываю огромный синяк, который с каждым часом становится все ярче. — Надеюсь, что нет. — Если бы у тебя был перелом, ты бы ходить не смог. Пошевели пальцами. Оцениваю серьезность сказанного сквозь хмурый взгляд учителя и немного двигаю ступней. Юджин Александрович смотрит только на мое лицо, уверенный в результате изначально. — Можешь же, значит, перелома нет. Ответить нечего. Он ждет еще несколько секунд реакции и аккуратно подворачивает край рукава футболки, куда били не менее сильно. Я замираю, наблюдая за его работой. Не помню, чтобы этот синяк было видно. Разве что в учительской? Это можно было запомнить тогда. — Сейчас полежи хотя бы полчаса, чтобы отек спал. Мешок для льда держи еще десять минут, а после убери на двадцать, — Юджин Александрович снова поднимает взгляд, ожидая хотя бы малейшей реакции, но я продолжаю смотреть в сторону, чтобы сохранять спокойствие. — Чистое полотенце я оставлю тебе в ванной на раковине. Что ты ешь? — Ничего. Он продолжает смотреть. Минута, две... Я не поднимаю глаз с пола. Не знаю, какой для него правильный ответ. Какая уже разница, что говорить. Юджин Александрович вздыхает и встает с дивана. — Орлов, — звучит шепотом моя фамилия с недовольным тоном. Я аккуратно спускаюсь вниз по серой подушке и кладу голову на ее край. Свет из окон освещает квартиру, но достаточно тускло. Тишину прерывает лишь скрип ящиков на кухне.

***

Мои глаза нехотя открываются от звука ветра за окном, который захлопнул форточку. Наконец-то ничего не болит, нога так и лежит прямо, как положил ее Юджин Александрович. Я приподнимаюсь на руках и вижу под своей головой огромную белую подушку. Меня вырубило так быстро, что даже не успел понять, когда начал засыпать. Я пытаюсь сесть, не сгиная левую ногу. Юджин Александрович оборачивается на шорох, сразу выключая телефон. Он сидит на кухне спиной ко мне. — Ты у Кости на ночевках тоже приходишь и сразу вырубаешься? — кидает он саркастичным тоном и спрыгивает со стула. Я не обращаю на это внимания и продолжаю аккуратно пододвигаться к краю дивана. Даже смотреть на него у меня нет никакого желания. Если бы был выбор остаться здесь или у рандомного человека с улицы, я выбрал бы того человека. Юджин Александрович подходит со спины и останавливается рядом. — Как нога и рука? — новая попытка разговорить меня. Я внимательно оглядываю огромный синяк. Сейчас он не болит сам по себе, что уже достаточно радует. Рука же продолжает ныть, но терпимо для того, чтобы опираться на нее. Учитель опускается на корточки в ожидании ответа и продолжает смотреть особо пристально в мое лицо. — Нормально, — процеживаю я. — Отлично, вставай, — отвечает он и резко вскакивает на ноги. — Иди сюда. Я медленно хромаю за его спиной, не решаясь попробовать идти в полной мере. Очень хочется пить. Сейчас около восьми вечера, а что-то ел я примерно вчера днем. Утром не было аппетита; думал, вот проверну представление на уроке русского и поем, но оно затянулось. Юджин Александрович отодвигает мне стул, на котором сидел сам. Залезть сюда гораздо проще из-за высоты, чем сесть на диван. Он обходит стойку с другой стороны и резко протягивает вилку. — Ешь. На столе стоит огромная тарелка с рисом и курицей в каком-то соусе, рядом паста с томатами и ветчиной. Я осматриваю все без интереса, затем обращаю внимание на тарелки, которые стоят рядом, и поднимаю пустой взгляд на учителя. — Готовил Равил, не я, если боишься, что отравлю. — И часто он вам еду готовит? — Часто. Я закатываю глаза и продолжаю сидеть. Как будто мне не все равно, кто это готовил. Не хочу тупых уговоров, если откажусь. Хотя он, наверное, даже бровью не поведет — ему без разницы. — Я хочу пить. Юджин Александрович сразу встает, достает из верхнего шкафа прозрачный стакан и небольшой фильтр с водой. Я же беру вилку с длинной салфетки рядом и перекладываю себе в тарелку немного курицы с рисом. Отдаю должное: запах у нее аппетитный. Сразу видно, что готовил кто-то другой. Учитель пододвигает стакан ко мне, и я практически залпом опустошаю его. Тогда он встает и снова тянется к фильтру. — Я надеюсь, ты не сказал Анне Валерьевне ничего лишнего? — звучит неожиданно серьезным тоном. — Не волнуйтесь, про вас я никому ничего не говорил. Юджин Александрович неожиданно хмурится так, что я перестаю жевать. — Причем тут я? Я про мотивацию твоего поступка. Тоже мне, он обиделся, что я подумал, будто его заботит лишь своя репутация. Как тупо сейчас делать вид, что это не так. — Из-за того, что вы сказали ей бред, пришлось вытаскивать из нее его содержание. — С чего это я сказал ей бред? — Вы сказали, что у меня якобы проблемы с друзьями и из-за этого беды с головой. Юджин Александрович шикает с насмешкой и садится напротив, наклонившись вперед. — Ну, во-первых, «беды с головой» я ей не озвучивал, это уже ее достаточно верный диагноз, — я закрываю глаза, но продолжаю слушать. — Во-вторых, в чем я не прав про друзей? — Все произошло не из-за них. — Интересно, из-за кого же. Меня? Я делаю паузу и останавливаю взгляд на его лице. — Ну, нет. Это, скорее, потому что я... — Не угадал. Если бы ты правильно выбирал свое окружение, то не попал бы в группу к гомофобам, которые вынуждают тебя делать то, с чем ты в корне не согласен. — Вы же уверены, что это я подкидывал скриншоты на компьютер. — Да, я был в этом уверен до твоего вчерашнего каминг-аута. Пф, тоже мне психолог. Вилка протыкает курицу в тарелке и занимает ей рот, который еле сдерживается, чтобы высказать намного больше. На вкус неплохо, мне нравится. Юджин Александрович приподнимает брови и наблюдает, как я злюсь. — Не думаю, что тебе стоит так переживать из-за таких людей. Гнев во мне начинает разрастаться в геометрической прогрессии. Ну да, конечно, спасибо, что сказали, только вашего совета и ждал! — Как будто вы живете с матерью в пятиэтажке без других родственников в маленьком городе без возможности выбраться, где единственный друг у вас —человек, которого зовут Костя, — шепчу я с набитым ртом, не отрывая глаз от тарелки. Юджин Александрович выдерживает паузу, оценивая сказанное, и убирает улыбку с лица. — Нет. Ну и что? — А то, чтобы нормально жить где-нибудь в другом месте, вы выбираете единственные новостройки в нашем городе и работаете в нашей школе. — Тебя так заботит, где я живу? — отвечает он сдержанно. — Нет, просто у кого-то нет возможности жить по-другому, а у кого-то есть, а он все равно в этой дыре. — Возможность у меня есть, как и выбор. Хоть мы и живем сейчас в одном городе, моя жизнь не ограничена им. — Поздравляю, — выдавливаю я, уже просверливая дыру в тарелке. Юджин Александрович снова берет мой пустой стакан и привстает со стула, чтобы наполнить его. Он выглядит спокойным, но не как на уроке — что-то кажется мне иным. — Юджин Александрович... — Сейчас зови меня Юджин, — прерывает учитель. Я останавливаю взгляд на его лице, не ожидая такого предложения. — Но вы же зовете меня Орлов. — Резонно, — пожимает плечами он, —хорошо, не буду. — Знаешь, здесь не так плохо, когда живешь так, как тебе нравится, и общаешься с тем, с кем хочешь. — Ну ну, вы же так хотели со мной общаться. Юджин шикает с широкой улыбкой на эти слова и снова садится напротив, протягивая стакан на то же место. Впервые за день и я слегка улыбаюсь. — Школа скоро закончится, и у тебя возобновится круг общения, так что не все потеряно. — Не думаю, что я поступлю куда-то и смогу позволить себе такую квартиру. — Да что ты, я же веду самый бесполезный предмет в жизни и как-то позволил, представляешь. Я доедаю последний рис из тарелки и снова улыбаюсь. — Да, удивительно, как? — Ну знаешь, в вашей школе так много платят. Только пошел на работу — сразу купил квартиру здесь, — отвечает Юджин, облокачиваясь на спинку стула. Я приподнимаю брови в ожидании пояснения, но ничего не могу придумать сам, с чего он смеется. — Когда у тебя есть связи, репетиторство здесь достаточно прибыльно. — Кто-то из учеников согласен платить вам за дополнительные уроки русского? — отвечаю я тем же сарказмом. — Ага, Дэн, представь себе, есть в вашем городе не только технари с птичьими фамилиями.