Полевые вылазки

Больше всего в своей работе Санчез ненавидит инспекции. Выезжать из райцентра куда-то в глушь, пачкать брюки в полях, переводить с деревенского на бюрократический — увольте. Каждый раз, если была возможность, он пытался сбагрить поездку на Новикони или Гельмо, но в этот раз коллеги дружно ухохотались с документов и решили на его уговоры не вестись — ехать пришлось. Предатели. На самом деле, Санчез не ненавидит сёла, нет. Просто с рождения живёт в городе, к цивилизации привык, а сельские туалеты стали его личным сортом душевной травмы. Никаких нормальных дорог, всюду пыль, грязь и остаётся только надеяться, что дождь не польёт, иначе — всё. А ещё там шумно, и сельское наречие до безумия странное, что Саша не всегда понимает. Ну и не странно ли это, в конце концов, кучу взрослых мужиков и женщин не может, что ли, выполнить работу без него? Ну да, он боится амбалов-трактористов и толпу женщин, и вы смеётесь так только потому, что сплочённое сообщество людей вам никогда не угрожало. Сане тоже, но он прекрасно наслышан о своём горе-коллеге, которого после одной такой поездки пришлось срочно эвакуировать — отделался, конечно, малой кровью — всего-то ботинок и пиджак — но натерпеться успел. Председатель колхоза встречает Санчеза с настороженностью. Сашу такой приём не удивляет; скорее всего, привыкли уже, что катаются к ним последнее время только Гельмо и Новикони — милейшей души парочка — вот к новому лицу и относятся прохладнее. Ему показывают ключевые точки производства и хозяйства; Санчез изучает всё придирчиво, но его всё устраивает: он указывает только на два момента, которые вызывают у него сомнения, и председатель, на удивление, кивает ему задумчиво, принимая его мнение и рассуждения. Саша расслабляется — день проходит спокойно, и на улице сухо и совершенно не душно, что определённо влияет на его настроение — поэтому он даже умудряется переброситься парочкой шуток с местными доярками, которые вызывают на лице председателя лёгкую улыбку. Но на второй день всё летит-таки куда-то в — он искренне извиняется за выражение — жопу, потому что на картофельных полях Саша встречает его. — О, это Барси Голд, его перевели к нам из другого колхоза недавно, — бросает сопровождающий их старший бригадир, рассказывающий о технологии засева полей, с каким-то нажимом, словно Санчез должен был о Барси и его переводе каким-то образом знать. Но Саша ничего не знает — только заинтересованно глаза косит в сторону наблюдающего за их процессией тракториста, облокотившегося о забор с соломинкой в зубах. Облизывает взглядом обтянутые рабочей рубахой мощные плечи и руки, ныряет под расстёгнутые верхние пуговицы, которые открывают вид на широкую грудь — грешным делом хочется и остальные пуговицы расстегнуть да оценить её великолепие. Крепкие бёдра напоминают Санчезу о статуях, которые он видел в столичном музее однажды ещё во времена института — на них хочется то ли присесть, то ли помолиться, то ли провести ладонью и сжать крепко, разводя в стороны. А прищур тёмно-фиолетовых глаз жадно пожирает его в ответ. Саша сглатывает набежавшую слюну и заставляет себя вернуть внимание работе. Ненадолго, потому что вскоре к неудовольствию начальства Барси присоединяется к ним, более подробно объясняя принципы и подходы к засеиванию полей, причины поломок тракторов и то, как это предотвратить. Вообще много всего рассказывает своим завораживающе мягким голосом. И именно этот голос у Санчеза в голове звучит той же ночью деревенским непонятным наречием, пока он впервые яростно дрочит на накачанного тракториста — и волна оргазма едва не заставляет его потерять сознание. — Костюм на вас ладно сидит, — говорит он Саше на следующий день, когда кроме Барси, получившему тонну нотаций от начальства, некому его сопровождать, и они трясутся в тракторе для наглядности процесса. Санчез благодарит тихо, чего не слышно за шумом машин, и отряхивает выглаженную синюю брючину от невидимых пылинок — старается сфокусироваться на виде из окна, а не на напряжённых руках. — А без его на вас поди и вовсе залюбуешься. — Часто с такой дерзостью нарушаете субординацию? — отбивает Саша, пока его сердце отбивает чечётку. Барси тормозит трактор и ухмыляется призывно. — Не тебе затирать мне про субординацию, — и приближается опасно близко к сашиному лицу, — Сам зенки вытаращил, як мерин на кобылу в овсе. А я человек дела, Санечка, знаешь ли. Значение фразы Санчез не понимает совсем, но подкоркой чувствует, что его только что попытались подколоть, поддеть — подначить. И ведётся, утягивая Барси в поцелуй за ворот рубахи. Их поцелуй похож на отчаянное соперничество — Саша такие просто обожает. Когда не ясно ещё, в чьих руках вожжи, кто руль в руках держит, управляя их внезапным, безумным вожделением. Но всё уже предопределено — Барси перехватывает лидерство — и Санчез перестаёт играть в невинность, благочестивость и — чем он ещё пытался себя удержать, ещё раз? — и, едва поцелуй разрывается, выдаёт жарко: — Хочу опуститься перед тобой на колени. Барси охает, расплываясь в предвкушении настолько заметном, что Саше становится всё равно, даже если это произойдёт прямо сейчас. Ему нужно это прямо сейчас. — Дерзай, коль душа просит. — шепчет тракторист в самые его губы, целуя снова, и Санчез решается «дерзнуть». И, пачкая те самые отглаженные брюки в распаханной земле, Санечка узнаёт, что с деревенскими всё иногда чересчур просто — если ты хочешь кого-то, то можешь просто ему об этом сказать. — Всё пялился вчера, — врывается в уши хриплый шёпот, смешанный с насмешкой и восторгом. — Этого хотелось? Санчез жмурится отчаянно, пытаясь не выдать — хотелось. Крепкие бёдра под руками ощущаются ещё твёрже, чем выглядят, и держаться за них, пока его рот насаживают на жилистый член — благословение. Ради такого греха не стыдно предать веру — хотя государство и её давно запретило. Барси без преувеличения большой везде. И в росте, и в мышцах, и в длине, и в обхвате. Саша едва ли может взять его целиком — головка упирается в горло — но он всегда был упрямым, оттого старается изо всех сил. Вылизывает жилистый ствол, с уретрой кончиком языка играется, радуясь удовлетворённым постанываниям да подначиваниям. Ждёт похвалы. — Як жеребец перед случкой, — хихикает Барси, поглаживая его волосы, когда Санчез поднимает на него взгляд. В фиолетовых глазах пляшет смесь насмешливой хитринки и неприкрытого восторга, и для Саши это хороший знак, оценка его стараний. И мотивация стараться сильнее. Саша не помнит, чтобы когда-то, даже в первые свои разы, отсасывал с таким рвением и удовольствием. Так, чтобы громко хлюпающая слюна и терпкий запах члена не вызывали отторжения и неловкости. Проходясь языком по всей длине, как по дефицитному эскимо, Санчез не может игнорировать тянущее в низу живота желание почувствовать его внутри себя — из горла рвётся нуждающийся скулёж, который перебегает вибрацией с губ по чужому стояку. Барси от таких финтов сжимает его волосы в кулаке сильнее, не позволяя отстраниться — и Саша стонет отчаяннее, вслушиваясь в гортанные выдохи. Замкнутый круг. — Выебать бы тебя хорошенько, — хриплый голос отдаёт предвкушением и таким сладким обещанием, что у Санчеза голова кружится. Осознание взаимности желания — нужды — колотит по вискам, хочется прожужжать собственной ширинкой и грубо, быстро вздрочнуть, пока ожившая мечта всё ещё у него во рту, пока розовая головка упирается в глотку, а колючие тёмные волоски на чужом лобке щекочут нос. Но рук отрывать от крепких бёдер не хочется, да и велика вероятность, что Барси такое своеволие не понравится. Санчезу, в целом, тоже. Хочется, чтобы до оргазма его довели. Хочется эти большие руки на своём теле — шее, талии, заднице, члене. Везде и сразу. Чтобы по собственнически жадно. Член во рту вздрагивает от того, как плотно Саша обхватывает его губами, втянув щёки. Чужие пальцы дрожат в белых прядях. Предвестие, предупреждение, которое Санчез игнорирует и насаживается целиком — чтобы ощутить, как в горло брызжет сперма. Горький привкус на корне языка — доказательства сашиных старний. — А ты не промах, — хмыкает Барси Голд нарочито спокойно, но его грудь ходуном ходит, лицо краснющее, и взгляд выдаёт всё с потрохами. Санчез усмехается, поднимаясь на дрожащих ногах и позволяет притянуть себя за галстук. — Не выёживайся, — отбивает, пряча его член обратно в бельё, — Ни в жизнь не поверю, что тебе не понравилось. — Теперь нужно по-честному долг вернуть. — подтверждает Барси. Санчез не улавливает момент, когда они снова оказываются внутри сельскохозяйственной техники — ему вообще на всё наплевать, кроме того, что он сидит на коленях Барси со спущенными до колен брюками, пока тот ему надрачивает — жёстко, но играючи с темпом мастерски. Саша в миллиметрах над пропастью оргазма замирает — его затягивают обратно, доводят снова — и по кругу. Перед глазами плывёт. Единственный надёжный ориентир — фиолетовые глаза напротив, широкие плечи под ладонями и хрипловатое «умница» у самого уха. Барси держит его в реальности и одновременно с этим является пропуском из неё в какой-то нереальный мир. Мир, где нет душных обязанностей и навязанных образов, а только свобода. Санчез с жалобным стоном падает на плечо Барси, кончая в его кулак, и в голове у него только блаженная пустота. — Я приеду на осеннюю инспекцию, — обещает он, утягивая тракториста в поцелуй, — И ты трахнешь меня тогда. Хитрый прищур фиолетовых глаз становится для него громким и нерушимым обещанием. В райцентре Новикони с улыбкой передаёт ему бумаги с официальной причиной перевода Барси Голда в их колхоз — переспал с местным проверяющим. Барси при следующей встрече от обвинений отнекивается, оправдываясь, что с тем он как раз спать отказался, за что и получил подлючью мстю в виде записи в личном деле. А в качестве компенсации за несколькомесячные моральные метания Санчеза предлагает ему «смену ролей». Санечка трактористов никогда не трахал, но стонущий под ним накачанный мужчина оказался ещё восхитительнее, чем ожидалось. Больше в работе Санчез минусов не видит.