Serpent Throne

Ночь была тихой — одной из тех, что они оба полюбили больше всего за последние месяцы. Чанёль уснул быстро, едва почувствовав тепло материнской груди, и теперь посапывал в своей маленькой кроватке, сжимая крошечный кулачок. Тэхён лежал в объятиях Чонгука — привычно, плотно, как будто их тела были созданы именно для этого положения. Король обнимал его сзади, одной рукой на животе Тэхёна (привычка осталась даже после родов), другой — под головой мужа, пальцы переплетены с его пальцами. Дыхание Чонгука было ровным, глубоким, успокаивающим — тем самым ритмом, под который Тэхён засыпал уже почти два года. Тэхён закрыл глаза последним, что увидел — золотистый отблеск кристалла на стене и тёмные волосы мужа, упавшие на подушку. Последнее, что почувствовал — тепло его тела, запах кожи, лёгкий аромат яда и цветов, который всегда витал вокруг Чонгука. Последнее, что подумал: «Я дома». Он заснул. А проснулся уже не там. Свет был другим — резким, электрическим, холодным. Не мягким золотом рассвета Этериума, а серо-голубым утренним светом сквозь жалюзи. Запах — другой: кофе из соседней квартиры, пыль, старая кожа дивана, лёгкий запах вчерашнего дождя через приоткрытое окно. Тишина — городская: далёкий гул машин, чей-то будильник за стеной, шорох шин по мокрому асфальту. Тэхён открыл глаза. Потолок — белый, с трещиной в углу, которую он всё собирался заделать и так и не заделал. Стены — серо-бежевые, с постером BTS на одной из них (старый, ещё из 2018 года). Кровать — узкая, односпальная, продавленная посередине. Одеяло — тонкое, синтетическое, пахнущее стиральным порошком из ближайшего супермаркета. Он лежал один. Ни рук Чонгука. Ни тепла его тела. Ни запаха яда и цветов. Только тишина. И пустота в груди — такая острая, что на секунду показалось: сердце остановилось. Тэхён резко сел. Огляделся — дико, растерянно. — Чонгук?.. — голос сорвался, хриплый от сна и шока. Никто не ответил. Он посмотрел вниз — на свою грудь, на руки. Живот был плоским. Совсем плоским. Как будто никогда не было девяти месяцев, родов, кормлений. Как будто ничего не было. Он схватился за грудь — инстинктивно, там, где раньше лежал Чанёль. Пусто. Ни молока, ни тяжести, ни боли в сосках. — Нет… нет… нет… Он спрыгнул с кровати. Ноги подкосились — тело помнило усталость после родов, но здесь оно было лёгким, не привыкшим к весу ребёнка. Он упал на колени у кроватки — но кроватки не было. Только старый стул с кучей одежды. — Чанёль… — прошептал он. Голос сломался. Тишина. Он пополз к телефону — старому, лежащему на полу у зарядки. Руки дрожали так, что едва смог взять его. Экран загорелся — дата. Та же, с которой он исчез. Ни дня больше. Ни часа. Всё вернулось назад. Он вернулся один. Без мужа. Без сына. Он зарыдал — громко, надрывно, уткнувшись лицом в ковёр. Звук был чужим в этой комнате — слишком громким для мира, где никто не знал, что он потерял целую жизнь. Он плакал долго — до боли в горле, до тошноты, до пустоты в груди. Когда слёзы кончились, он сел на пол, спиной к кровати, и уставился в стену. Он не знал, как это произошло. Не знал, почему именно сейчас. Не знал, почему портал открылся именно в эту ночь — когда он был счастлив, когда всё было хорошо, когда он наконец-то поверил, что нашёл дом. Он знал только одно: Чонгук проснётся один. В той же постели. Без него. С Чанёлём, который будет плакать, потому что не почувствует запаха матери. И Чонгук будет держать сына на руках, качать, шептать: «Папа здесь… папа здесь…», но внутри у него будет пустота — такая же, как сейчас у Тэхёна. Он не знал, найдёт ли Чонгук способ открыть портал. Не знал, вспомнит ли их сын отца из другого мира. Не знал, простит ли Чонгук его за то, что он исчез без прощания. Он знал только: вернуться нельзя. Он пробовал — весь день. Ходил в тот парк — под дождём, босиком, в одной футболке. Стоял под тем же дубом, где всё началось. Закрывал глаза, шептал: — Откройся… пожалуйста… верни меня… Ничего. Он сидел на мокрой траве, обхватив себя руками, и смотрел на город — на машины, на людей с зонтами, на вывески, на жизнь, которая продолжалась, как будто ничего не случилось. А у него внутри умерло всё. Вечером он вернулся в квартиру. Сел на пол у кровати — там, где раньше стояла колыбель. Смотрел на пустое место. И впервые за всё время в своём мире — заплакал не от горя, а от бессилия. Потому что он знал: Чонгук будет искать. Будет превращаться в змею и облетать границы миров. Будет стоять у Зеркала Миров ночами, часами, сутками — смотреть в отражения, надеяться увидеть знакомое лицо. Но Тэхён не мог ответить. Он был здесь. Один. Без шанса вернуться. Он взял телефон. Открыл галерею — там были старые фото: концерты, друзья, улыбки. Ни одного снимка Чонгука. Ни одного Чанёля. Он закрыл глаза. И впервые за долгое время — запел. Тихо, надломленно, почти шёпотом — ту самую песню, которую писал перед уходом. Голос дрожал. Слёзы текли. Но он пел — для них. Для мужа, которого больше не увидит. Для сына, которого оставил во сне. И в той далёкой комнате в Этериуме — Чонгук проснулся один. Сын плакал в кроватке. А на подушке рядом — остался только запах Тэхёна. Последний. Он взял Чанёля на руки. Прижал к груди. И заплакал — впервые за всю свою жизнь. Потому что знал: дверь закрылась. Навсегда.