Serpent Throne

Сеул — второй год после возвращения Тэхён больше не считал дни. Он считал попытки. Каждый месяц — в полнолуние — он приходил в тот же парк. Тот самый дуб, под которым всё началось. Надевал старую чёрную толстовку Чонгука (ту самую, которую каким-то чудом принёс с собой в первую ночь возвращения — она пахла им ещё несколько месяцев, пока запах не выветрился окончательно). Он садился на мокрую траву, прислонялся спиной к стволу и закрывал глаза. «Верни меня. Пожалуйста. Я готов отдать всё. Только верни». Иногда он шептал слова, которые помнил от Лиры — древние, на языке энигм, которые Чонгук учил его в первые месяцы. Иногда просто молчал — ждал, пока холод не проберёт до костей, пока дождь не промочит до нитки. Иногда пел — тихо, надломленно, ту самую колыбельную, которую пел Чанёлю перед сном. Ничего. Ни вспышки. Ни трещины. Ни золотого света. Он возвращался домой — мокрый, дрожащий, с пустыми руками и ещё более пустой грудью. Принимал горячий душ, ложился в постель и смотрел в потолок до утра. Иногда плакал — уже без слёз, просто тело содрогалось. Иногда просто лежал, чувствуя, как сердце болит физически — тупо, постоянно, как старая рана, которая никогда не заживает. Он жил. Выживал. Работа не давала сойти с ума. Концерты, альбомы, съёмки, интервью — всё это было спасением. Он пел — и каждая песня была криком. Фанаты плакали на балладах, кричали на энергичных треках, а он улыбался — той самой улыбкой, от которой когда-то сходили с ума миллионы. Только друзья знали: улыбка не доходит до глаз. Он не говорил никому. Даже Джину, который однажды ночью пришёл к нему домой с бутылкой виски и сказал: «Расскажи. Хоть что-то». Тэхён покачал головой: «Не могу. Это… слишком». Джин не настаивал. Просто сидел рядом, пока Тэхён не уснул на его плече. Он не искал отношений. Не отвечал на флирт. Иногда фанаты присылали письма, цветы, признания — он читал их, улыбался, но ничего не отвечал. Его сердце осталось в другом мире. И оно не билось здесь. По ночам он часто видел один и тот же сон: Чонгук стоит у Зеркала Миров, держит Чанёля на руках. Сын тянет ручки к нему и зовёт: «Папа Тэ… папа Тэ…». Чонгук смотрит прямо в глаза Тэхёну — через грань миров — и шепчет: «Я жду. Всегда буду ждать». Тэхён просыпался в слезах. И понимал: его дом — не здесь. Его дом — там, где Чонгук целует его в висок и шепчет «спи спокойно», где Чанёль засыпает на его груди, где они втроём — семья. Но вернуться нельзя. Он понимал это всё яснее с каждым днём. И всё больнее. Этериум — второй год после потери Чонгук не считал дни. Он считал, сколько раз Чанёль спросил: «Где папа Тэ?». Ответ всегда был один: «Он в другом мире. Но он любит тебя. Очень сильно». Чанёль уже не плакал по ночам так часто. Он привык. Но привычка не значит забвение. Он носил маленькую золотую змейку на шее — ту, что Чонгук сделал из осколка кристалла, который когда-то был частью их связи. Каждый вечер перед сном Чанёль целовал змейку и шептал: «Спокойной ночи, папа Тэ». Чонгук жил ради сына. Всё остальное стало механикой. Он правил — но без души. Кайрен вёл советы, Лира следила за здоровьем Чанёля, Сора растила Лию и молчала — она больше не смотрела на Чонгука. Только иногда, когда дети играли вместе, она позволяла себе улыбнуться — тихо, виновато. Чонгук отдавал Чанёлю всё. Учил его превращаться — сначала в крошечную змейку, потом в большую. Учил держать яд — сначала в капле, потом в струе. Учил летать — сначала короткими прыжками, потом настоящим полётом над садом. Учил петь — колыбельные Тэхёна, которые он помнил слово в слово. По вечерам они сидели у фонтана матери Чонгука. Чонгук сажал сына на колени и рассказывал: — Твой папа Тэ был самым красивым человеком в двух мирах. У него был голос — как музыка. Когда он пел — даже тени останавливались и слушали. Он упал ко мне с неба — прямо на кровать. И изменил всё. Чанёль слушал — серьёзно, золотыми глазами, такими же, как у отца. — Он вернётся? Чонгук гладил его по голове. — Я верю. Каждый день. Он не говорил сыну правду: что Зеркало Миров молчит. Что нить связи порвана. Что он уже не надеется — просто не может перестать пытаться. Днём он был королём. Ночью — отцом. А в промежутках — просто человеком, который потерял половину души. Иногда он приходил в Зал Зеркал один — когда Чанёль спал. Становился на колени перед зеркалом и шептал: «Тэхён… если ты слышишь… знай: я жду. Чанёль ждёт. Мы любим тебя. Всегда будем любить». Зеркало молчало. Он возвращался в покои, ложился рядом с сыном и обнимал его — крепко, будто боялся, что и его заберут. Чанёль засыпал на его груди — маленький, тёплый, живой. И Чонгук шептал в темноту: «Я не сдамся. Ради тебя — не сдамся». Но внутри он знал: год прошёл. И второй пройдёт. И третий. А Тэхён — всё ещё там. Один. Без них. Два мира. Два сердца. Одна любовь — разорванная, но не умершая. И каждый день — надежда, которая умирает и рождается заново.