Do You Think I Could Be Redeemed?

***

— Мы ещё встретимся… не знаю где… не знаю когда… Под его пальцами фортепиано танцевало в ритме его голоса и мелодии радиоприёмника в его груди. Обычно, когда он играл, его карамельный, мягкий голос привлекал всеобщее внимание, но сейчас он был один в опустевшей комнате. Из-за теней стены сливались друг с другом, и пространство представляло собой лишь чёрный куб, в центре которого стояло пианино с проигрывателем. Единственным источником света было сияние золотого радиоприёмника в его груди, которое становилось ярче в такт музыке. —...но я знаю, что мы ещё встретимся, в один солнечный день. Для него всё было по-другому. По-другому в том смысле, что это одновременно сводило его с ума и дарило безмятежность. Эта мысль почти, почти заставила его рассмеяться: только один человек в этом проклятом месте мог вызвать у него такое странное состояние. К счастью, вокруг было мало людей, которые могли бы наблюдать за его постепенным угасанием. Он всегда думал, что его падение и ослабление характера приведут к грандиозной демонстрации насилия или геноцида, которые напомнят грешникам из преисподней, почему он не из тех демонов, с которыми стоит связываться. Но вместо этого он испытывает гораздо более... отвратительное чувство, которое убеждает его в том, что он стал жалким и слабым, - сентиментальность. В последнее время он всё чаще садился за пианино, к радости своих слушателей. Многие говорили ему, что его мелодии - это яркая искра в их жизни, лёгкий способ расслабиться после работы, спортзала или чего-то ещё. Он был вынужден согласиться: в конце концов, он был создан для радио и без труда демонстрировал свой певческий талант. Иногда это сводило людей с ума... Но не стоит его недооценивать, он был крепким орешком. На самом деле он чувствовал себя так же, как в свои лучшие годы: загадочным и непостижимым. Его могли видеть только те, кто был при последнем издыхании, те, кто предал его и заслуживал наказания. О, какое же удовольствие он получал, слушая отчаянные мольбы жалких людишек, которые просили о пощаде перед смертью. Это никогда не надоест. — Продолжай улыбаться, как всегда... Даже если ему доставляло удовольствие напоминать Аду о своей власти, слушая крики своих жертв, был один звук, который он никогда не включал в эфире. Нет. Это было его самое ценное приобретение. Это было что-то настолько сокровенное, что он считал себя единственным, кто достоин слышать те звуки, которые оно издавало. По его мнению, никто не заслуживал такого дара. Оно принадлежало только ему. И он яростно защищал его, не жалея для этого собственной жизни. Прямо сейчас оно улыбалось ему, стоя рядом с нотами, чуть в стороне от высокого рояля. Когда оно находилось рядом с музыкой, то слегка искрило от статического электричества. Между его антеннами проскакивали маленькие разряды, пока оно слушало музыку единственным доступным ему способом - радио. Это отвлекало человека за роялем, его пальцы на мгновение сбивались, пока музыка не стихала совсем. Вместе с ней исчезали и маленькие искорки, и комната погружалась в кромешную тьму, нарушаемую лишь угасающим свечением радиоприемника. — ...пока голубые небеса не прогонят темные тучи прочь.

***

— Спасибо, что посетили Отель Хазбин! Принцесса Чарли Морнингстар широко и лучезарно улыбалась, гордо приветствуя гостей в дверях отеля. Её естественная вежливость и королевское обаяние так и сквозили в её гостеприимно протянутых руках. Бизнес процветал. Искупление процветало. Чарли была на седьмом небе от счастья. О клеветнической кампании, развязанной против неё много лет назад, давно забыли, и многие обитатели Ада считали принцессу доброй и милосердной. Многие стали называть её Матерью Ада. Заботливые руки Морнингстар были тем, к чему стремились заблудшие души, чтобы обрести покой в загробной жизни. Сегодня в отеле жили те, кто верил в её мечту, искренне верил, что у них есть надежда на лучшее будущее. Однако, к несчастью для принцессы, ни один грешник ещё не прошёл через жемчужные врата, как это сделал сэр Пентиус. Но принцесса не слишком зацикливалась на этой цели. Угроза истребления практически миновала, и всё, на что могла надеяться принцесса, - это на то, что грешники покинут отель более достойными людьми, чем были до того, как пришли сюда. У принцессы был свой взгляд на мир, и он, несомненно, был искажённым. Для начала она распорядилась установить в своей комнате несколько книжных шкафов, чтобы создать личную библиотеку. После нескольких месяцев общения с «Гоэтией» Чарли удалось раздобыть несколько книг по социологии с Земли. Это было её любимое занятие: она читала перед сном, за завтраком и даже в выходные. Именно благодаря такому увлечению человеческим разумом она по-настоящему осознала, насколько ограничен её взгляд на мир. Можно сказать, что она была одержима этой темой, и каждый новый постоялец отеля был для неё возможностью узнать что-то новое о человеческом разуме. Слухи о её знаменитом отеле распространились по большинству кругов Ада. В то время как грешники населяли только Кольцо Гордыни, многие бесы и порождения Ада не могли не проявлять любопытство по этому поводу. Этого было достаточно, чтобы слухи распространились и среди тех, кто получал образование в Аду. Во время школьной экскурсии множество маленьких бесов следовали за уставшей учительницей, которая пыталась пересчитать всех малышей, прежде чем вернуться в школьный автобус, двигатель которого недовольно урчал. Чарли стояла в дверях, расправив плечи и выпятив грудь, и махала рукой на прощание школьникам. Экскурсия подошла к концу, и многие дети были увлечены миром искупления. Конечно, Чарли с улыбкой отвечала на все их вопросы. А вопросов было много! Они были не слишком сложными, учитывая юный возраст детей, но принцессе всё равно было приятно. Однако один вопрос заставил Чарли запнуться. — Правда ли, что здесь раньше жил… тот плохой парень, Ви? И этот странный радио-демон тоже? Принцесса застыла, удивлённо моргнув, но быстро взяла себя в руки. Прочистила горло. Расправила плечи. Подняла голову. Она присела на корточки перед маленьким грешником, похлопала его по плечу и кивнула. — Да, они оба жили здесь много времени назад. Чарли скучала по Винсенту каждый день. Ей было странно скучать по Винсенту, по человеку, который когда-то был таким ужасным, но она помнила его совсем другим. Несмотря на то, что его грехи и первые пару дней в отеле были незабываемыми, принцесса вспоминала о нём с теплотой. О тех моментах, когда он был добр к ней. О том, как он впервые стал её наставником. О крыше. Возможно, ей стоило усвоить урок и не доверять людям так быстро, но Чарли видела в этом человеке только хорошее. Она должна была поблагодарить Винсента, ведь если бы не он, она бы не узнала о более тонких и деликатных способах помочь людям справиться с психологическими проблемами. Только благодаря ему и его прямолинейному, харизматичному взгляду на жизнь она поняла, что не все в мире делится на чёрное и белое. Винсент как раз относился к той самой серой зоне - к очень тёмному оттенку серого, если быть честной, но Чарли знала, что благодаря отелю и ей самой он стал на несколько тонов светлее. Конечно, она с облегчением узнала, что он прошёл испытание, и изо всех сил старалась не показывать, как ей страшно от мысли о его отъезде. Но когда Винсент заметил, что она расстроена, он осторожно приобнял её за плечи и ободряюще улыбнулся. ТЫ УЖЕ СПАСЛА МЕНЯ, МАЛЫШКА, - написал он ей на экране, и в его глазах читалась искренняя радость. У ТЕБЯ ПОЛУЧИЛОСЬ. «Надо научиться быть благодарной», - подумала она. Несмотря на отъезд Винсента, они довольно часто общаются. По крайней мере, три раза в неделю. В конце концов, они оба занятые люди. Обычно Чарли первой писала ему, спрашивая, как дела, или интересуясь, как прошёл его проект, но когда Винсент писал первым, он всегда ограничивался фразами вроде «молодец, хорошо выступила» или «ты такая яркая, малышка». Такие сообщения она любила получать больше всего. Они действительно видятся, хоть и очень редко. Чарли заходила в башню Ви раз в месяц, когда у них обоих было время. Но эти встречи были не такими непринуждёнными, и Чарли часто оказывалась в ситуации, когда ей нужно было выступить перед публикой, и начинала паниковать. Винсент, конечно, был рад помочь ей советами и рекомендациями. Несмотря на то, что Винсент был суровым наставником, Чарли многому у него научилась за год их сотрудничества. Теперь, когда у него появился доступ к материальным благам в баше Ви, таким как деньги, Чарли поняла, что он может быть довольно щедрым. Каждый раз, когда она приходила за советом, Винсент дарил ей свежевыкроенные костюмы, галстуки-бабочки и украшения. Однажды он попросил Вельветт сшить для принцессы что-нибудь красивое, и кукла (хотя поначалу и сопротивлялась) с радостью согласилась использовать принцессу в качестве модели. Как ни странно, между ними завязалась дружба, к большому удовольствию Винсента. Было очевидно, что, несмотря на то, что Винсент по-прежнему оставался харизматичным и неоднозначным человеком, время, проведенное в отеле, пошло ему на пользу. Например, он настоял на том, чтобы принцесса отныне называла его Винсентом, и больше ничего не объяснил, кроме того, что «предпочитает разделять работу и личную жизнь». Чарли, чувствуя себя особенной, с радостью согласилась. Когда они встречались лично и наслаждались обществом друг друга за чашкой кофе, пока Чарли рассказывала о своих открытиях в области социологии, она ощущала себя как приемная дочь, получившая одобрение Винсента. Связь, возникшая между такими разными людьми, была крепкой, как железо. Чарли даже выучила язык жестов, во многом благодаря самому Винсенту, просто чтобы избавить его от необходимости печатать все на клавиатуре. Хотя, к ее большому удивлению, он стал гораздо чаще использовать субтитры, и его ограничители больше не издавали угрожающих звуков. Но, конечно, не все было так радужно. Однажды, через несколько месяцев после отъезда Винсента, он нерешительно написал ей вопрос: «Как Аластор?» Чарли помнила, как вспотела и сглотнула комок в горле. — Я… Я не знаю. Он уехал из отеля в тот же день, что и ты… С тех пор я его не видела. Аластор растворился в воздухе, как дым. Исчез. Он, конечно, по-прежнему ошивался в Аду, но как тень. Его убийства и трансляции криков были такими же частыми и пугающими, как и прежде, но Аластор никогда не показывался на людях. Никто не видел его с того самого дня, когда Винсент проходил испытание. Если он и заходил в отель с тех пор, Чарли об этом не знала. Радио-демон даже не попрощался и исчез, а на следующий день его студия волшебным образом исчезла из отеля. Его присутствие витало в воздухе, как аромат духов, и оживало только благодаря радиоприёмникам его преданных поклонников. Конечно, Чарли скучала по нему. Хотя его присутствие в отеле до сих пор оставалось для неё загадкой, Аластор стал неотъемлемой частью отеля. Она спросила Винсента, не знает ли он, почему Аластор ушёл, и тот помрачнел. Он винил себя, но не стал вдаваться в подробности. Он редко говорил об Аласторе - это было так не похоже на него прежнего. Когда Чарли настаивала, он качал головой и показывал ей: «Иногда о некоторых вещах лучше не вспоминать». В настоящее время пребывание Винсента и Аластора в отеле стало легендой. Многие не осмеливались произносить имя Вокса, а плохо отзываться о радио-демоне, чьи динамики были развешаны по всему Аду, означало напрашиваться на неприятности. Некоторые даже отрицали, что всё это было затеей Чарли, чтобы доказать, что её отель подходит даже для самых коварных грешников. Однако Чарли научилась не обращать внимания на критику, потому что знала истинную цену своих поступков. Когда школьный автобус, полный детей, вернулся в отель, Чарли с облегчением захлопнула двери и прижалась вспотевшим лбом к твёрдой поверхности. «Завтра будет яркое, хорошее утро», - подумала она. И когда она достала телефон, чтобы проверить календарь, её глаза заблестели при виде уведомления. 12:00 - кофе с Винсентом в честь первой годовщины его искупления. — У тебя впереди большой день, куколка? Автоматически улыбнувшись в ответ на голос, принцесса оторвалась от двери и повернула голову в сторону бара. Она вздохнула, и ее улыбка стала еще шире, когда она увидела, как Хаск готовит для нее заслуженную чашку чая, а ее нынешний гость за барной стойкой помешивает свой напиток. Голос принадлежал не кому иному, как Энджелу Дасту. — Да, - пожаловалась она, по-детски понурив плечи, и подошла к барной стойке. Она плюхнулась на один из барных стульев и привалилась к столешнице, чем вызвала смешки у двух мужчин, сидевших рядом с ней. Тонкая рука ободряюще похлопала ее по спине, и Чарли, поднявшись, с жадностью припала к чашке с чаем. — С каждым туром ты становишься все лучше и лучше, детка, - сказал Энджел, вращая свой напиток в бокале и не сводя глаз с водоворота. — И увереннее в себе! Я помню те времена, когда ты вздрагивала при виде камеры! — Не напоминай, - Чарли покачала головой, смеясь. — Боже, я даже не могу смотреть записи того времени, мне так неловко… Хотя прошло уже несколько месяцев, Энджел действительно вернулся в отель в качестве гостя, к большой радости Чарли! Конечно, принцесса тысячу раз извинилась перед ним, когда они впервые встретились за чашкой кофе, когда Энджел еще жил в башне Ви. Но постепенно оковы ненависти к себе, в которых был заперт Энджел, ослабли, и в конце концов паук вернулся в отель, чтобы дать мечте Чарли второй шанс. Однако Чарли не стоит приписывать себе все заслуги в его возвращении, и она, конечно же, не могла не заметить, как мрачный бармен и харизматичный паук держатся за руки, когда думают, что никто не видит. Конечно, не все шло гладко. Например, ее отец был крайне удивлен как исчезновением Аластора, так и «искуплением» Винсента. Однако Люцифер, хоть и не подавал виду, отнесся к этой идее с чуть большим энтузиазмом, чем раньше. Но, как и любой гость, будь то Энджел или ее отец, Чарли менялась, когда дело касалось поддержки окружающих. Она избавилась от стереотипов о том, что такое «истинное» определение добра. Если Чарли могла хоть как-то изменить ситуацию, пусть даже самую малость, этого было достаточно.

***

Насколько было известно общественности Ада, Вокс – голос народа - был мёртв. Многие знали об этом после разрушительных последствий неудачной попытки Вокса стать богом. Конечно, ходили слухи, что Вокс поселился в Отеле Хазбин, но уже через месяц его пребывания там он бесследно исчез. С тех пор прошёл год, и его никто не видел. Те, кому нельзя было доверять, в том числе все сотрудники «VeeTech», были вынуждены подписать соглашение о неразглашении, чтобы не упоминать имя Вокса. Никто и не осмеливался говорить о нём - это имя ассоциировалось скорее с проклятием, чем с человеком. Так называли тех, кто был тебе неприятен, чтобы пожелать им зла. Даже если бы кто-то сказал, что видел Вокса в башне, ему бы никто не поверил. Вокс был мёртв. Проклятие. Бремя. И во всех смыслах они были правы. Первые лучи утреннего солнца коснулись его экрана. Проклятый свет пробивался сквозь занавеску, чтобы прервать его сон. Всё ещё пребывая в тумане сновидений, он пробормотал что-то невнятное и поёрзал, пытаясь укрыться от света, но в ответ матрас под ним лишь хихикнул. Должно быть, он всё ещё спал - он был уверен, что матрас не может смеяться. И уж точно не может образовывать руки, которые теперь скользили по его обнажённым лопаткам и экрану, а также произносить тихое: — Доброе утро, соня. Голос раздался прямо под ним, и он проснулся настолько, что экран неохотно включился. Освещение в комнате, теперь гармонировавшее с едва заметным свечением экрана, заставило его прищуриться. Медиамагнат устало поднёс руку к лицу и потер глаза. Этот жест лишь подстегнул человека, стоявшего перед ним, продолжать смеяться, а его прикосновения стали более нежными, когда он опустил руку. И когда их взгляды встретились - угловатые зрачки и алые пустоты, мотылек вздохнул. — Ну вот и ты, Винни. Хорошо выспался? Несмотря на то, что много лет назад Винсент практически отказался от своего старого имени, постоянная потребность подстраиваться под окружение и меняться заставила его задуматься о том, какое имя он выбрал для себя. Оно казалось ему неподходящим, как будто он примерял одежду, сшитую несколько лет назад, и испытывал отвращение из-за того, что она ему не по размеру. Но вместо того, чтобы тянуться к звёздам в поисках чего-то яркого и нового, он остановился на названии из старой песни. Хотя даже спустя несколько месяцев после смены имени он всё ещё смущался, когда его союзники обращались к нему по-прежнему. Не поймите его неправильно, это было приятно, но всё же непривычно. День его возвращения стал самым эмоциональным в его жизни. Конечно, он нашёл Чарли и объяснил ей, что произошло, крепко обнял её и бесконечно благодарил за непоколебимую веру в него. Он извинился за свои сомнения, и она, в свою очередь, извинилась тоже. Но Винсент не затаил на неё обиды и просто был тем заботливым старшим наставником, к роли которого он так привык. Несмотря на огорчение, Чарли убедила его вернуться в старый дом, пообещав, что будет писать ему и навещать его. Конечно, он согласился. В конце концов, ему нравилось проводить время с Чарли. С Шок.Вейвом, слава богу, всё было в порядке. К сожалению, когда Винсент на короткое время исчез, акула прибежала к Чарли за утешением, забилась ей под мышку, как побитая собака, и завыла от горя. И когда Вокс ворвался в спальню Чарли, питомец тут же бросился в бой и едва не повалил Винсента на пол. Он получил несколько травм, с которыми Винсент разберется позже, когда вернется в Башню Ви, и осыпал существо поцелуями в знак благодарности за то, что оно спасло медиамагната. Когда пришло время покинуть отель, Винсент, стоявший в дверях с растерянным видом, замешкался. Он не знал, почему медлит, но так и стоял неподвижно, словно запутавшись в паутине. Башня, хоть и была далеко, манила его, как падающая звезда, обещая лучшую жизнь и покой. Она ждала его, побуждая сделать первый шаг. Винсент крепко сжал Шок.Вейва, и существо обвилось вокруг него, поддерживая, пока он переступал порог. Ни магического барьера. Ни волны боли. Только чистый, восхитительный солнечный свет, который тепло приветствовал его. Затем еще один шаг. И еще один. И вдруг он побежал. Винсент был уверен, что никогда в жизни не бегал так быстро. Несмотря на то, что его системы и вентиляционные отверстия кричали от изнеможения и усталости, адреналиновое сердце поддерживало его в тонусе, и улицы Ада мелькали перед ним как в тумане. Почти всю дорогу на его лице играла широченная улыбка, а глаза сверкали от предвкушения, по мере того как с каждым шагом Башня Ви становилась все ближе и ближе. Иногда вокруг него вспыхивали электрические разряды, подбрасывая его вперед в облаке искр и телепортационных вспышек. Ему не было дела до напуганных и шокированных горожан, которые смотрели на него во все глаза, пока он бежал, - возможно, они вообще его не видели из-за того, как быстро он двигался. У него было только одно на уме... Двери в комнату Валентино с грохотом распахнулись, и у барьера у его ног образовался клубок красного дыма. Винсент тяжело дышал, пот градом катился по его лицу, пока он лихорадочно оглядывал комнату. И, конечно же, когда он увидел тех, кого искал, его сердце, которое до этого бешено колотилось, замерло, а сузившиеся от волнения зрачки метались между двумя фигурами. Потому что на диване сидели Валентино и Вельветт, наслаждаясь одной из «мотыльков» с дофамином. Они вздрогнули от шума в дверях и широко раскрытыми глазами уставились на медиамагната. Несколько секунд никто из них не шевелился. Винсент, возможно, нервничая, выпрямился во весь рост, прижав руки к бокам и сжав кулаки. Под их взглядами он чувствовал себя ничтожеством, и в животе у него поднимался дурацкий страх, пока он изучал их лица и реакцию. Оба выглядели ужасно: на лицах засохшие дорожки от слез, макияж размазался, а глаза выпучены от наркотика. Секунды тянулись, почти болезненно медленно, и в сердце Винсента закралось беспокойство: рады ли они ему? Наконец Вельветт сделала первый шаг. Момент был хрупким, осторожным, как будто излишняя поспешность могла разрушить эту безмятежность. Бросив сигарету в пепельницу, кукла встала с дивана и выпрямилась во весь рост, оглядывая Винсента с головы до ног. После долгих колебаний она шаг за шагом приближалась к нему, и сердце Винсента билось все быстрее, пока они не оказались на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Валентино тоже подошел к Вельветт, встав на шаг позади нее. Все трое замерли в дверном проеме. Нежно и заботливо протянув руку, кукла коснулась тыльной стороны левой ладони Винсента. От этого прикосновения в его груди вспыхнули эмоции, когти задрожали, когда Вельветт провела рукой вверх по его руке. Ее хватка становилась все более неуверенной по мере того, как ткань двигалась вместе с ее рукой. Ее глаза заблестели, а взгляд стал тяжелым, когда она поняла, что прикосновение было настоящим. Он был здесь. Стоял перед ней во плоти. Живой. Она первой оживилась и рассмеялась, схватив Винсента за плечо. Это было так заразительно, так облегчало его душу, что уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. К нему протянулись еще две руки: одна из них сплелась с его рукой, а другая легла на экран. И только когда мотылек нежно провел большим пальцем по экрану, Винсент понял, что не может больше сдерживать эмоции, и крепко обнял их обоих. Разумеется, они ответили ему с той же силой, тоже не в силах совладать с чувствами. Это был, без сомнения, лучший день в загробной жизни Винсента. Он был в своем уютном доме, обнимал людей, которых так сильно любил, после того как думал, что больше никогда их не увидит, и чуть не захлебывался от рыданий. Конечно, когда он успокоился, ему стало неловко, но они не стали поднимать эту тему, ограничившись бесконечными поцелуями и словами благодарности. В эти дни в башне Ви Винсент держался в тени. Оказалось, что Валентино совершенно не разбирался в управлении компанией, и у Винсента чуть сердце не остановилось, когда он узнал, в каком состоянии находился бизнес. Вельветт и Валентино даже не прикасались к бумагам и сосредоточились исключительно на зрелищной стороне дела. Конечно, критиковать их было бы лицемерно, поэтому Винсент ничего не сказал и сразу приступил к работе. Постепенно все снова начало работать как часы. Было так приятно заниматься чем-то, а не хандрить целыми днями в своей комнате. Когда перед тобой стоит цель и задача, пусть даже такая скучная, как выставление счетов в конце месяца и работа с контрактами, Винсент чувствовал себя бесконечно счастливым. Более того, он испытывал гордость, видя, что его старания поддерживают имидж его союзников. Он, конечно, давал им советы, как справляться с харизмой и надоедливыми клиентами, пока сам работал в тени. Наблюдать за тем, как они взрослеют и набираются опыта, как это произошло с Чарли под его руководством, было... приятно. Он окончательно ушел в тень и почти не покидая башню Ви, потому что одного его появления на улице обычно было достаточно, чтобы поднять шум. Но ему, конечно, было плевать на то, что они думают. — Еще слишком рано для жизни, - показал он правой рукой, все еще вялой и медлительной после сна. Разумеется, это вызвало лишь очередной очаровательный смешок его партнера, который провел губами по красной линии на экране. — Уже десять часов, детка, - промурлыкал Валентино между поцелуями, отстраняясь, чтобы посмотреть, как рука Винсента ловко складывает слова, которые они оба понимают. — Сегодня понедельник, дай мне передышку. — Да ладно тебе, Винни, мы оба знаем, что ты никогда не берешь выходной, - из горла Валентино вырвалось урчание, полное голода и желания. Мотылек поправил Винсента, чтобы ему было удобнее целовать его поврежденную шею. Разумеется, его губы тут же принялись исследовать эту область. Валентино наслаждался ответной дрожью Винсента и тем, как его когти впиваются в его бока. — Признайся: ты просто хочешь обниматься со мной весь день... Винсент раздраженно, но так, что его экран стал теплым на ощупь, прервал его, прильнув к его губам. Валентино с наслаждением вздохнул и крепче обнял его. Когда их губы разъединились, Валентино продолжил покрывать поцелуями тело Винсента, целуя его шею и все золотистые шрамы, покрывавшие его темно-синюю кожу акулы. Винсент пытался казаться невозмутимым, закатывал глаза и фыркал, но ярко-голубой румянец на его лице красноречиво свидетельствовал о том, что ему приятны эти ласки. Однако, как и следовало ожидать, Валентино не ограничился шеей: его нижние руки скользнули по жабрам на груди Винсента, заставив его задрожать. Что, как и следовало ожидать, побудило мотылька перевернуть их обоих и с ухмылкой прижать акулу к матрасу, прежде чем вернуться к своим ласкам. Валентино как-то сказал, что, несмотря на отсутствие голоса, Винсент в целом стал более счастливым. Акула не был до конца уверен в причинах - возможно, из-за того, что он столько раз боялся потерять людей, которых любил больше всего на свете, он стал подсознательно испытывать больше благодарности. Однако благодаря его хорошему настроению Вельветт и Валентино тоже стали счастливее. Меньше ссор. Меньше уязвленной гордости. Меньше ненужного горя. Несмотря на то, что все трое были грешниками до мозга костей, отношения между ними стали более мягкими, по крайней мере в узком кругу. Даже сейчас, когда мотылек и акула слились в страстном порыве, все было не так, как раньше. Раньше все сводилось к выгоде. Иногда к гневу. А теперь, судя по тому, как Винсент беззвучно ахает от удовольствия, это больше похоже на нежную, добрую любовь, а не на страсть, подпитываемую чистой похотью. После того как они не только целовались, но и кое-что еще, Винсент принял душ (хотя Валентино настоял на том, чтобы помочь ему), оделся в повседневную одежду - рубашку на пуговицах и жилетку. Вельветт постоянно критиковала его за неумение одеваться, в шутку говоря, что после искупления он каким-то образом утратил все свои инстинкты, когда дело касалось внешнего вида. Однако в последнее время Винсент не придавал особого значения тому, как он выглядит, и был вполне доволен удобной одеждой, а не постоянным сиянием новых костюмов. Конечно, он не возражал против того, чтобы позировать для Вельветт, если она его об этом попросит (и когда он впервые предложил ей это, Вельветт была вне себя от радости), но зачем ему было стараться, если ему не нужно было производить впечатление ни на кого, кроме самого себя? Сегодня он договорился встретиться со своей ученицей за чашкой кофе с пирожным, но встреча была назначена только на полдень. Он знал, что кукла не откажется от чего-нибудь бодрящего, ведь она, в отличие от двух парней Ви, несомненно, работала, так что телевизионный демон решил принести пользу. Ускользнув от Валентино, который пытался во второй раз разжечь в нем страсть (что закончилось страстными поцелуями), Винсент вышел из раздвижных дверей башни Ви и попал под приветственный луч солнца, который заставил его улыбнуться. Засунув руки в карманы, телевизионный демон прищелкивал языком в такт песне, которая звучала у него в голове, заменяя пение или мурлыканье, чтобы скоротать время. Улицы Ада не были тем местом, где его ждали с распростертыми объятиями. Несмотря на то, что Вокс был практически мертв, Винсент не боялся время от времени выходить на улицу, чем приводил многих в замешательство. Однако в Пентаграмм-сити камеры были на каждом шагу, так что выследить тех, кто имел наглость распускать слухи, не составляло труда. Неужели люди не понимают, что преследовать человека, который просто живет своей жизнью, - это грубо? Винсент подавил смешок, осознав собственное лицемерие, и проникся симпатией к тем, кто придерживался противоположного мнения. Свернув за угол, Винсент опустил руку в карман брюк и нащупал бумажник. Почувствовав гладкую кожу, телевизионный демон поднял голову и увидел кафе чуть дальше по улице. Однако, проходя мимо переулка справа от себя, Винсент услышал звук, от которого все его тело застыло на месте. Это было похоже на звук дротика, пробивающего стекло, - настолько тихий, что его легко было не заметить, но до боли очевидный, когда его слышишь. Треск помех на радио, доносящийся во время старой песни. Каждая мышца в его теле онемела, ноги словно прилипли к бетону, как будто он провалился в смолу. По его когтям пробежала дрожь, они онемели от ужаса, который подбирался к горлу и мешал сохранять самообладание. Звук был таким близким, таким знакомым, что Винсент не мог не заикнуться и замереть на месте. Он одновременно манил и успокаивал, но в то же время вызывал ужас в его душе. И когда он осторожно повернул голову в сторону источника звука, тревога только усилилась. В другом конце переулка спиной к нему стоял Аластор, скрестив руки за спиной. Его силуэт освещала зеленая магия. У его ног лежал изуродованный труп несчастного грешника, не знавший покоя. Лучи теней разрывали его на части. Это было жуткое зрелище: костюм Аластора был чист от крови, пока щупальца разбирали на части ничего не подозревавшего грешника. Довольный проделанной работой, радио-демон призвал карманное измерение, куда щупальца утащили останки. Тени с шипением унесли их, и вскоре они исчезли совсем. Довольно хмыкнув, радио-демон прижал лацканы костюма к груди и развернулся полукругом, чтобы выйти из переулка. Винсент запаниковал, но не мог пошевелиться, пока... Их взгляды встретились. Аластор, который до этого двигался с грацией и целеустремлённостью, внезапно застыл на месте. Его знаменитая непроницаемая улыбка не изменилась, но глаза слегка округлились, а зрачки расширились, когда он встретился взглядом с трясущимся угловатым демоном с экрана телевизора. Между ними повисла тишина, которую лишь изредка нарушала привычная суета Ада: крики, движение машин, непринуждённая болтовня. Они не виделись больше года. Казалось, это было так давно, но страх и эмоции, пережитые в тот кульминационный момент, до сих пор не давали Винсенту покоя. Отказ. Паника. Подарок. Винсент действительно задавался вопросом, стало ли Аластору лучше после его небольшого проявления великодушия, сохранил ли радио-демон этот подарок. Винсент не был уверен, что Аластор действительно освятил приз, о котором так долго мечтал, - радио-демон полностью исчез из его жизни. Когда Винсент вспоминал о нём, это были не отчаянные мысли о тоске или желании. Скорее, его одолевала далёкая грусть и слабая надежда на то, что у Аластора всё хорошо, где бы он ни был. Внешне Аластор почти не изменился: тот же костюм, та же улыбка, та же старая песня на радио, за исключением одной маленькой детали: его галстук-бабочка теперь был не красного, а бледно-голубого оттенка. Когда Ви рассказали Винсенту о том, что произошло в день его испытания (за что Винсент их отчитал, ведь они держали его в неведении относительно сделки), он испытывал некоторое презрение к Аластору, но это был лишь сиюминутный порыв. Винсент понимал, почему всё сложилось именно так, и, по крайней мере, это позволило ему проявить себя. Больше не было смысла злиться - Винсент почти смирился. Они расстались. Отдалились Чтобы больше никогда не увидеться. Но, очевидно, этому не суждено было случиться. Мужчины изучали друг друга, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию, кроме этой раздражающей неподвижности. Они стояли в нескольких метрах друг от друга, и мир вокруг них превратился в размытое пятно. Однако оба они едва заметно издавали негромкие гудящие звуки. Они не были агрессивными или властными, а скорее напоминали белый шум, который постоянно звучал на заднем плане, помогая справиться с паникой. И, к счастью, с этой задачей он справлялся: чем дольше он звучал, тем меньше напряжения ощущал Винсент. Спустя, возможно, несколько минут молчания Аластор наконец шевельнулся. Он сделал едва заметный осторожный шаг вперед. Он помедлил между первым и вторым шагами, и, когда Винсент никак не отреагировал, третий и четвертый шаги прозвучали более уверенно. Телевизионный демон не шелохнулся, его поза стала напряженной, но не из-за страха. Когда они оказались на расстоянии метра друг от друга, олень наконец замер, не сводя с него глаз. Аластор, поистине, выглядел также прекрасно, как и в тот день, когда Винсент потерял его. Когда-то его мягкие андрогинные черты сводили Винсента с ума. Его молочно-белые веснушки были дразнящими и очаровательными, а золотые глаза сияли так же ярко, как и его улыбка. Мягкие, нежные кудри обрамляли его лицо, так легко дополняя его темную шерсть и харизму. Винсент был уверен, что в Аласторе все было идеально. И все же, несмотря на то, что он молча наблюдал за Аластором, Винсент не чувствовал, как в его груди разгорается желание. Нет. Вместо этого он испытывал деликатное восхищение, как художник, любующийся скульптурой, созданной благодаря упорному труду другого человека. Тонкие морщинки под глазами и вокруг рта были символами его мудрости и возраста, но Винсент заметил, что в них стало меньше тревоги и обмана. Мягче. Возможно, даже добрее. Винсент сглотнул, и выражение его лица постепенно сменилось решимостью. Возможно, они видят друг друга в последний раз. Случайно или по воле судьбы они встретились в этом переулке ровно через год после того, как виделись в последний раз. Винсент не собирался упускать такую возможность. И если Аластор отвергнет его предложение, что ж, так тому и быть. Вынув правую руку из кармана, Винсент задумчиво потер когти друг о друга, опустив глаза в пол, словно Аластор был слишком устрашающим, чтобы смотреть ему в лицо. Однако, едва заметно вдохнув, чтобы взять себя в руки, телевизионный демон протянул ему раскрытую ладонь. Раскрытая ладонь. Неполный жест. Предложение. Не основанное на самомотивации или обмане, а лишь ненавязчивое предложение мира. Аластор перевёл взгляд на руку, не сводя с неё глаз и нахмурив брови. Его уши слегка подрагивали, но радиоприёмник продолжал гудеть, и звук становился всё тише и ниже. Он не был агрессивным, скорее отражал сожаление, которое только может выразить радиоволна. Несколько минут радио-демон не сводил глаз с неподвижной вытянутой руки, на его лице отражалась внутренняя борьба, а затем он поднял взгляд на Винсента. Их глаза встретились, и в них читалась некоторая неуверенность. Возможно, в качестве поощрения Винсент слегка улыбнулся. Улыбка была едва заметной, и её можно было бы не заметить, если бы вы моргнули слишком быстро. Но Аластор узнал эту осторожную улыбку, этот едва заметный изгиб губ, который он знал и любил много лет назад. И, медленно подняв правую руку, Аластор протянул раскрытую ладонь. Их руки соединились в крепком, сердечном рукопожатии. Одна рука принадлежала торговцу, человеку, который привык обманывать и заключать сделки, а другая - бизнесмену, столь же хитрому и склонному к манипуляциям. Но в тот момент, когда их руки двинулись вверх и вниз в едином резком движении, между ними не было ни капли враждебности, ненависти или обмана. Вместо этого в их жесте были уважение, понимание и извинения, которые невозможно передать словами. Мне жаль. Все в порядке. Прости меня. Я уже. Я сожалею, о том что сотворил с тобой. Я тоже. Прикосновение угасало, как падающее перо, невероятно медленно. Из них двоих Аластор дольше сохранял эту связь, пока их пальцы не перестали скользить по ладоням друг друга, и ощущение не исчезло совсем. Но даже когда прикосновение полностью сошло на нет, нежность осталась между ними, навсегда застыв в их взглядах, которые ни один из них не мог выразить до конца. Возможно, им хотелось большего. Еще одного рукопожатия. Объятий. Крепких объятий. Но ничего не последовало, если не считать продолжительного зрительного контакта. Золотистые зрачки встретились с треугольными бирюзовыми, слегка блестящими, отчего они переливались на солнце. Конечно, они оба улыбались, но не натянутыми улыбками воспитанных джентльменов или бизнесменов. Нет. По их лицам расплылась лишь нежная, искренняя улыбка, а на экране у высокого мужчины мелькнуло едва заметное голубое свечение. Гул их частот, который так долго искажался и прерывался, наконец слился в гармонию.