Иглы и нежность

Клуб «Фрегат» пах дорогим табаком, кожей и угрозой. Переговоры между группировками редко проходили на нейтральной территории, но этот случай был особенным. Ставки были высоки — дележ доходов от нового пивного ларька у вокзала, точка лакомая, спорная. Флора Борисовна сидела в кресле, будто вросла в него, спокойная и недвижимая, как скала. Её взгляд, тяжёлый и бездонный, скользил по лицам делегации от «петровцев» — так теперь называли остатки банды её старшего сына, который метался где-то в тени, вынашивая планы мести. Женщина вошла второй, но сразу стало ясно, кто здесь настоящий мозг. Ей было под пятьдесят, но время, казалось, отступило перед её холодной, отточенной элегантностью. Высокая, в идеально сидящем костюме-тройке цвета мокрого асфальта, с пепельно-блондинистой строгой стрижкой. Её лицо было маской спокойствия, лишь в уголках тонких губ притаилась вечная, чуть насмешливая усталость. Она не села сразу, достала серебряный портсигар, неспешно прикурила длинную сигарету. Движения были лишены суеты, полны безраздельной власти над пространством вокруг. — Зоя Аркадьевна, — отрекомендовал Петр и в его голосе прозвучало подобострастие. — Наш… стратегический консультант. Флора кивнула, оценивающе. Зоя Аркадьевна выпустила струйку дыма и, наконец, встретилась с ней взглядом. Ледяные, серо-стальные глаза. Глаза человека, который давно перестал удивляться чему бы то ни было. И тут случилось нечто, от чего у Флоры внутри всё ёкнуло, но не от страха. Она услышала едва заметный, резкий вдох справа. Капи. Капиталина Сергеевна, её тень, её патологоанатом, её личный охотник за истиной в мире лжи, стояла за спиной Флоры, как и положено. Но её обычная, слегка отстранённая внимательность испарилась. Флора, не поворачивая головы, боковым зрением уловила, как замерло лицо девушки. Как её медовые глаза, всегда такие ясные и аналитические, расширились, потеряв фокус. Как её мягкие, всегда чуть поджатые в скептической улыбочке губы, слегка приоткрылись. Это была не настороженность солдата, увидевшего угрозу. Это было потрясение. Восторг. Безмолвный, оглушительный взрыв внутри. Она сама так никогда не чувствовала. Ей было некогда. Но она узнала это мгновенно, с животной, мгновенной точностью. Капи смотрела на Зою Аркадьевну так, будто та была не конкурентом в грязном деле, а явившимся с небес архангелом в костюме от Версаче. Переговоры текли вяло. Зоя говорила мало, но метко, её предложения были жёсткими, как удар стилетом под ребро. Флора парировала, её голос был низким и ровным, но внутри клокотала уже не деловая злость. Она ловила каждый микроскопический поворот головы Капи, каждую попытку девушки перевести дух. Капиталина не произнесла ни слова, но её молчание стало громким. Оно висело в воздухе между ними, заряженное внезапным, предательским интересом. Когда всё закончилось и «петровцы» поднялись, Зоя Аркадьевна в последний раз взглянула на Флору, а затем — скользнула взглядом по Капиталине. Этот взгляд был быстрым, оценивающим, как проверка счётчика Гейгера. И в нём промелькнуло что-то… любопытное. Микроскопическая искра. Этой искры хватило. Флора встала так резко, что её кресло отъехало с глухим стуком. — Идём, — бросила она Капи через плечо, ледяным тоном, не оставляющим места для вопросов. Она шла по коридору «Фрегата» так быстро, что Капиталине пришлось почти бежать, чтобы поспевать. Они молча сели в чёрную «Волгу» Флоры. Джин, её новый «советник», хотел что-то сказать, но, взглянув в зеркало заднего вида на лицо шефа, умолк и просто тронул с места. В особняке на окраине, в кабинете с дубовыми панелями, пахнувшими деньгами и оружием, Флора, наконец, обернулась. Капиталина стояла у двери, пытаясь собрать на лицо привычную маску учтивой преданности, но глаза ещё горели тем самым посторонним огнём. — Понравилась? — спросила Флора тихо. Слишком тихо. Капи вздрогнула. — Флора Борисовна, я просто… — Я спросила, — Флора перебила её, сделав шаг вперёд. Она была выше, массивнее, и вся её фигура излучала холодную, сконцентрированную ярость. — Понравилась тебе эта… Зоя Аркадьевна? Эта ледяная карга в дорогом костюме? — Она… компетентный оппонент, — выдавила Капи, глядя куда-то в район галстука Флоры. — Не врать! — Флора ударила ладонью по столу. Зазвенел хрустальный пепельница. — Я видела, как ты на неё смотрела. Как собачка на кусок мяса, который ей никогда не достанется. Капи вспыхнула. «Я оценивала противника! Новый лидер, нужно понимать психотип, слабые места...» «Слабые места? — Флора резко свернула в темный, глухой проулок между складами и заглушила двигатель. Тишина навалилась абсолютная. — Ты хотела найти у нее слабое место между ног? Это твоя профессиональная оценка патологоанатома?» Капиталина покраснела, но подняла голову. В её медовых глазах вспыхнул тот самый стальной огонёк, который знала только Флора. Огонёк дочери Михалыча, огонёк той, что хладнокровно подделала вскрытие и ушла от правосудия. — Я не давала повода… — Молчать! — Флора была уже в сантиметре от неё. Она чувствовала лёгкий, медицинский запах от Капи, смешанный с духами. — Ты мой человек. Ты смотришь на моих врагов с ненавистью, со страхом, с безразличием. Но не с этим… этим восхищением. Поняла? Она взяла Капиталину за подбородок, грубо, почти по-хозяйски. Её пальцы были сильными, мозолистыми от руля троллейбуса, который она уже год как не водила. — Она — змея,стерва и карга. И если ты хоть раз посмотришь в её сторону с этим выражением… если я замечу, что ты даже думаешь о ней… — Флора не договорила, но в её глазах промелькнуло что-то настолько тёмное и ревнивое, что у Капи перехватило дыхание. Это была не ревность любовницы. Это была ревность хищницы, обнаружившей, что её личный, преданный шакал вдруг заинтересовался другим. Ревность скульптора к своей лучшей работе, потянувшейся к другому гению. Капиталина выдержала её взгляд. В её груди, под шрамом от старой операции и под искусственным силиконом, бешено стучало сердце. Но не от страха перед Зоей. От этого внезапного, дикого, всепоглощающего внимания Флоры. От её прикосновения, грубого и собственнического. — Я смотрю только на вас, Флора Борисовна, — прошептала она, и в её голосе не было лести. Была горькая, болезненная правда. — Всегда. Флора медленно отпустила её подбородок, провела большим пальцем по её щеке. Жест стал почти ласковым, но в нём всё ещё чувствовалась сталь. — Так и смотри. И забудь про неё. Иначе я сама приду и выколю тебе эти прекрасные глазки, которые так разбегаются. А потом разберусь с ней. Навсегда. — Ты здесь мое. Мое открытие. Моя тайна. Моя… странная девочка-патологоанатом, — Флора произнесла это с каким-то надрывом, в котором смешались собственничество, потребность и боль. — И я никому, слышишь, никому не отдам тебя. Особенно не какой-то ледяной суке в костюме от Версаче. Ей не нужны твои медовые глаза. А мне… нужны. Она отступила на шаг, но напряжение не спало. Ее взгляд говорил яснее слов: Капиталина была отмечена. Принадлежала. Границы были очерчены огнем. Она отвернулась, подойдя к бару. — Иди. Принеси отчёт по вчерашнему «инциденту» на складе. И чтобы я в нём не нашла ни одной неточности, Капи. Ни одной. Капиталина, слегка пошатываясь, вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. Флора налила себе коньяку, не разбавляя. Выпила залпом. Жгучая влага не смогла заглушить жар в груди. Жар не от коньяка. Капи вышла, пошатываясь. Спина была мокрой от холодного пота, а в груди, под шрамом от старой операции, бушевал ураган из страха, восторга и запретного возбуждения. Зоя Аркадьевна была недосягаемым холодным идеалом. Но Флора… Флора была ее бушующей, опасной и абсолютно реальной реальностью. И уйти от нее, как Капи понимала теперь с леденящей ясностью, было уже невозможно и честно совершенно не хотелось. На улице, глядя на спящий, жестокий город 1995 года, Флора думала не о дележе ларьков, не о кознях Петьки и не о махинациях Джина. Она думала о ледяных глазах Зои Аркадьевны и о том, как в следующий раз сделать так, чтобы эти глаза смотрели только в пол. А ещё она думала о том, чтобы завтра же найти для Капиталины какое-нибудь особое, сложное задание. Далеко отсюда. Куда-нибудь, где не пахнет дорогими сигаретами и не ходят женщины в безупречных костюмах.