Иглы и нежность

Особняк Флоры Борисовны был тихим в это воскресное утро. Солнечный свет падал сквозь тяжелые бархатные шторы, рассеиваясь в пылинках, парящих в воздухе. В кабинете, где раньше решались судьбы целых районов, теперь стояла почти домашняя тишина. Капиталина пришла раньше обычного — сегодня ей предстояло сопровождать Флору на встречу с поставщиками из Турции. Она прошла в гардеробную, оставленную Флорой в её распоряжение. Большое зеркало в резной раме отражало её фигуру в одном белье — пепельные кудри были собраны в небрежный пучок, на бледной коже выделялись веснушки. Она не слышала, как дверь приоткрылась. Флора замерла на пороге, застигнутая моментом, который она не предполагала увидеть. Её взгляд скользнул по силуэту Капиталины и остановился на левой груди девушки. Там, где должна была быть естественная форма, располагалась слишком идеальная, почти скульптурная выпуклость. А рядом — тонкий, почти невидимый шрам, шедший по нижнему краю. Капиталина почувствовала чужой взгляд и резко обернулась, инстинктивно прикрываясь рукой. — Прости, я... — начала Флора, но слова застряли в горле. — Ничего, — тихо ответила Капиталина, опуская руку. — Я просто переодевалась. Наступила неловкая пауза. Флора собиралась уйти, дать девушке уединение, но что-то удержало её. Не любопытство, а скорее... узнавание. В глазах Капиталины она увидела то же, что видела в зеркале все эти месяцы после принятия власти — отчуждение от собственного тела, от собственной истории. — Это... операция? — спросила Флора мягче, чем предполагала. Капиталина кивнула, беря с вешалки черную водолазку. — Да. Шесть лет назад последнюю делали. — Последнюю? Девушка вздохнула, садясь на бархатную банкетку. — Первую — в шестнадцать. Удалили железы. Воспаление было такое, что никакие антибиотики не помогали. Сказали что предраковое состояние. Мама тогда чуть с ума не сошла — говорила, какая же я женщина теперь. Флора вошла в комнату, прикрыв за собой дверь. Она села напротив, не сводя глаз с Капиталины. — А в девятнадцать поставили силикон, — продолжала девушка, говоря ровным, почти клиническим тоном, каким она, наверное, говорила на работе. — Чтобы было ровно со второй. Сказали, что это просто косметическая коррекция. Но я помню, как проснулась после наркоза и первым делом потрослась — и почувствовала эту... чужеродность. Она замолчала, глядя куда-то мимо Флоры. — Знаешь, самое смешное? Когда мне было пятнадцать, я так стеснялась своей груди. Она росла неравномерно, левая была меньше. А потом, после операции... я перестала стесняться. Потому что это уже был не я, а что-то исправленное, залатанное. Флора молча слушала, и в её памяти всплывали собственные шрамы — не на теле, а в душе. Решение возглавить банду вместо Петра. Холодные ночи в особняке, где каждый скрип половицы казался угрозой. Отчуждение в глазах сыновей. — Можно... потрогать? — неожиданно спросила она. Капиталина удивленно подняла брови. — Что? — Силиконовую. Просто... интересно, какая она на ощупь. Девушка смотрела на Флору несколько секунд, затем медленно кивнула. — Можно. Флора приблизилась, её пальцы коснулись кожи Капиталины. Сначала осторожно, почти невесомо. Потом увереннее. Под тонким слоем ткани она ощущала упругую, слишком правильную форму. Настоящая грудь рядом была мягче, податливее, живой. — Разница чувствуется? — тихо спросила Капиталина. — Да, — прошептала Флора, продолжая касаться. — Как будто две разные женщины. Она вдруг осознала странность момента — глава ОПГ, женщина, чьё имя боялись произносить вслух в половине района, сидела в гардеробной и трогала грудь своей подчиненной. Но в этом жесте не было ничего эротического. Это было любопытство одного израненного существа к другому. — Спасибо, — тихо сказала Флора, отводя руку. Капиталина улыбнулась — впервые за этот разговор настоящей, не защитной улыбкой. — Не за что. Редко кто спрашивает. Обычно либо шутят, либо делают вид, что не замечают. Она надела водолазку, скрывая шрам и искусственную грудь под тканью. — Готовы к встрече с турками? Флора кивнула, вставая. В дверях она обернулась. — Капи... — Да? — Ты права. Мы все залатанные. Просто у кого-то швы снаружи, а у кого-то внутри. Капиталина смотрела ей вслед, потом подошла к зеркалу. Она коснулась того места, где только что были пальцы Флоры. Впервые за долгое время она не чувствовала отчуждения от собственного тела. Как будто чужое прикосновение сделало эту часть её снова своей. Внизу уже ждала машина. Флора села на заднее сиденье, глядя в окно на проплывающие мимо дома. Она думала о Петре, о его ненависти. О Юре, который пытался рисовать красоту в мире, где её становилось все меньше. О Руслане, заблудившемся в лабиринтах быстрой наживы. И о себе — женщине, которая когда-то водила троллейбус, а теперь вела переговоры с турецкими контрабандистами. У неё не было силиконовой груди, но были другие шрамы — невидимые, но оттого не менее реальные. Машина тронулась. Флора закрыла глаза, всё ещё чувствуя под пальцами упругость искусственной груди Капиталины. Как странно, думала она, что в мире, где всё покупается и продаётся, где власть измеряется страхом, а уважение — деньгами, именно такие моменты простой человеческой наготы оставались последними островками настоящего. Особняк остался позади. Впереди был новый день, новые сделки, новые угрозы. Но в этот момент, в тишине автомобиля, Флора Борисовна позволила себе просто быть женщиной — израненной, уставшей, но всё ещё живой. А в гардеробной особняка Капиталина Сергеевна смотрела на своё отражение и впервые за год не думала о том, как правильно подобрать одежду, чтобы скрыть асимметрию. Она просто видела себя. Залатанную, но целую. Такую же, как все они в этом жестоком, несовершенном мире девяностых.