Чернильной кривой

      Судьба никогда не была благосклонна к Годжо Сатору. Однажды взяв его в свои крепкие, плетущие миллионы миллиардов мириад искрящихся, мерцающих в пустом пространстве бытия, жизней, и ласково глянув на чудо пушащиеся белесые ресницы, поцеловала в круглый младенческий животик, прежде чем сбросить с утёса прямиком в бушующее, яростно пенящееся море, на острые пики выглядывающих сквозь волны скал.       Судьба никогда не была к нему благосклонна, за исключением того раза, когда в нём смешался дикий коктейль божественной пустоты и магического всевидения, поэтому, честно говоря, удивлён он не был.       Удивление — это эмоция, принадлежащая детям, едва выскользнувшим из отеческих заботливых объятий и впервые столкнувшимся с тем, что в песочнице у них отобрали пластиковое ведёрко.       И опоясавший изящное запястье чёрный ожог проклятой линии ни капли его не удивил. Однажды проснувшись — ещё до восхода солнца — и заметив браслет-татуировку, он только светлые брови вскинул, хмыкнув. Даже, признаться, сердце не ёкнуло.       Когда находишься в шкуре Годжо Сатору, удивление быстро становится недоступной роскошью, как и многое другое в жизни, в принципе.       Поэтому он не был удивлён, когда тысячелетняя тварь распласталась по его бёдрам, дразняще задирая юбку из комплекта «хороших девочек» до того уровня, чтобы обнажить плавную линию молочных бёдер и засветить краешек белых хлопковых трусов.       — Расслабься, — она обхватывает его шею руками, проникновенно заглядывая в глаза. В повязку, их скрывающую, вернее. — Ты не первый Шестиглазый, который оказывается подо мной.       Её-не-её дыхание обжигает его губы, когда она приближается.       — Ах, я оскорблён до глубины души, — он шумно втягивает воздух носом.       От Сукуны несёт сернистой гарью, забальзамированной плотью и вековой пылью, копящейся на бумажных печатях, облепливающих ненадёжные хранилища проклятых пальцев. В вони жженой человеческой плоти путается сладковатый запах тропических фруктов, в красноте чуждых этому телу глаз пачкается золотисто-карий оттенок.       Она скалится, обнажая удлинившиеся клыки, разламывающие кости и чужой рассудок.       Да, Годжо Сатору ни капли не удивлён. Ни присутствию Сукуны, ни тому, что она оседлала его, ни тому, что какая-то высшая сука перевязала их души, как бы проверяя, насколько его терпение велико. Безгранично, сказал бы Сатору, цепко оглядывая Царицу Проклятий, перехватившей контроль над телом его ученицы.       — Но может быть последний, — и она зло хохочет, спуская руки вниз, начиная путь от груди к поясу штанов.       — Ты мне льстишь, родная, — он прижимает ладонь к своей груди, прикидываясь искренне польщённым. Взгляд под повязкой остаётся холодным и колким, в голубых радужках-океанах сталкиваются, раскалываясь, ледники и тонут в неизведанных глубинах. — Это я тебе так крышу снёс?       Он двигается под ней, устраиваясь поудобнее на стуле. Руки держит при себе, расслаблено так свесив вниз, как будто ему не хватит меньше четверти секунды, чтобы вдавить её в бетон.       Влажный язык Сукуны — ей доставляет особое удовольствие напропалую менять не принадлежащее ей девичье тело, да? — проходится по его прессу, пока не заберётся ниже, под пояс брюк, под тугую резинку трусов. Выросшие на внутренней стороне ладони Юджи зубы игриво, самыми кончиками, царапают чувствительную, затвердевшую плоть члена, не более того.       Сатору подумывает запутаться длинными пальцами в коротких пыльно-розовых прядях и двинуть по наглому лицу, очерченому дикими изломами чернильных татуировок. До мягкого хруста костей, пока не рассыпятся по паркетным доскам оторванные со скальпом волосы.       Язык Сукуны двигается вдоль ствола. Она склоняется чуть ниже, сильно кусая его за шею. Знает, что сейчас он держит поводок, а на поводке быть для неё в новинку и не то, чтобы шибко приятно, однако Царицей Проклятий делает её рассудок, крепче железных канатов, и интеллект, острее лезвия бритвы, потому она и не рыпается. Сукуна умеет ждать, подчиняясь правилам игры, покуда не найдёт лазейку и не наводнит присвоенное ею поле кровавой бойней.       В другой ситуации она бы откусила ему член, вырвала жизненно важную артерию из шеи и пережевала её у него на глазах. Строго говоря, он ей на один зубок. В другой ситуации его безголовое тело с содранной кожей висит на воротах, иссыхая под летним солнцем, стоящим в зените в назидание другим и просто забавы ради.       — Безумно, — лицо Юджи искажает бешеная, шакальная ухмылка, обнажающая полную острых нечеловеческих зубов пасть.       Но всё это не здесь и не сейчас.       Сатору раскрошить бы зубы эти в порошок, вскрыть грудную клетку и добраться до ядовитой заразы, издревле отравляющей мир, но жизнь по обыкновению проталкивает длинную руку ему в анальный проход по самый локоть, поскольку найти в себе хоть каплю ненависти к девичьему лицу не выходит. Симпатичное лицо, изуродованое магическими татуировками и выражением заражённой бешенством псины, принадлежало Итадори Юджи — чудесному, в общем, ребёнку. Доброму и абсолютно бескорыстному созданию, по доброте душевной и воле случая — судьба сука — оказавшейся сосудом древнего зла.       У Юджи в запасе ещё лет семьдесят с лишним, и кем он будет, отняв их?       — Я тронут до глубины души… — он выдыхает, чувствуя, как напрягаются мышцы живота внизу. Сукуна заглатывает до самых яиц, и Сатору знать не хочет, куда там попадает его плоть, если человеческая ладонь толщиной не более двух-трёх сантиметров. — Столько внимания от самой Царицы Проклятий.       Сукуна целует его властно, — по-другому не умеет и не хочет, — пусть даже вечеринкой заправляет не она теперь, и это не мальчики в её постели трясутся, страшась не увидеть следующего рассвета, поджигающего золотисто-кровыми лучами по-пацански короткие розовые волосы.       Она елозит на его коленях шурша тканью студенческой формы. Тени, отбрасываемые падающим из окна солнечным светом, западают в ложбинку маленьких упругих грудей, в расстёгнутой якобы случайно на пару верхних пуговец рубашке. Она прижимается к нему грудью. С её плеч малость спадает студенческая тёмно-синия куртка, собираясь складками в сгибе локтей, а юбка ещё больше приподнимается, приоткрывая вид на подтянутые ягодицы.       Будь у него сексуальный фетиш на милых школьниц, и рассудок бы уже давно отключился, даже не махнув ничем на прощание, но фетишей и кинков у него и без этого много, ибо до сих пор он не согнал тысячелетнюю бабку со своих колен. И это многое о нём говорит.       — Твой язык, — ласково мурчат ему на ухо, — лучше смотрится лежащим на тарелке, будучи отваренным и прожаренным до хрустящей корочки.       Сатору издаёт смешок.       — И что, не попробуешь его в деле? — его взгляд скользит по женской фигуре, отслеживая волнения густой, окровавленной проклятой энергии. — Какая расточительность, Ваше Величество.       Она сосёт, влажно причмокивая, обвивает ствол удлинившимся языком и проводит самым кончиков по выпирающей синей вене. В красных глазах отблесками столетних пожаров горит, обжигая, желание убивать. И сейчас, сидя на нём сверху, делая самый странный минет в мире, она жаждет его разорвать.       — Последний Годжо, — её зубы легонько скребутся по нежной коже, — который использовал свой язык по назначению, пытался меня убить.       Сатору склоняется голову к плечу. Его грудная клетка медленно приподнимается и тяжело опускается, не позволяя вырваться сладким стонам и болезненным шипениям. На губах у него блуждает беспечная ухмылка, как если бы не происходило ничего из ряда вон выходящего, и Царица Проклятий не пыталась его поиметь в одном из кабинетов магического техникума на рассвете.       Почти романтика, в самом деле.       — Оу, мне тебя пожалеть? — он соблазнительно понижает голос. — Прижать к груди, сказать, что теперь всё будет хорошо? Защитить тебя от плохих, страшных шаманов?       Клыки её смыкаются на его члене, и Сатору давится чем-то средним между смешком и стоном боли.       — Много болтаешь, — она клацает зубами.       Ее вторая рука, очевидно, не занятая, забирается под рубашку, выше по твёрдым мышцам пресса к широкой груди. Горячая, слюнявая мышца языка любовно скользит по его соску и следом она кусает его, больно оттягивая.       От неожиданности — не приходилось ему никогда думать о том, как применяет свои способности в постели Сукуна — он вздрагивает и рефлекторно подбирается.       Она довольно щурится, распуская лапки морщин в уголках глаз.       — Язык я приберегу на потом, в качестве десерта, — обыденно размышляет она, прицениваясь взглядом к частям его тела с холодным расчётом забойщика скота, — И сердце тоже. А чудесные глазки… — она закусывает нижнюю губу, терзаемая то ли плотской страстью, то ли банальным желанием пыток. — Оставлю декоративным украшением.       Чем не признание в любви?       Сатору пробивает на смех.       — Ну что ты, — он мажет губами по её щеке, подбираясь к уху. — Если продолжишь в том же духе, я совсем засмущаюсь.       Да, судьба никогда не была благосклонна к Годжо Сатору. Он знал это, когда сбегал из клана и поступал в магический техникум, понимал это, когда сошедщий с ума Сугуру устроил резню и окончательно принял это, когда Сугуру спустя каких-то одиннадцать лет встретил смерть от его рук. Судьба, боги и все остальные — мразотные блядоты, которые его ненавидели. Иначе как объяснить обвившую запястье бархатной лентой татуировку соулмейта, невинно так намекающую: разбитая на двадцать частей Царица Проклятий твоя родственная душа, и делай с этим что хочешь. Любить по желанию.       Он до боли стискивает тонкую талию в своей мёртвой хватке, поддаваясь бёдрами вверх.       Не то, чтобы он как-то переживал по поводу соулмейтов.       Если у судьбы есть облик, то он явно принадлежит Сукуне — её мерзкой двумордой роже.       Но он, тем не менее, не рассчитывал, что родственная душа, — романтика хлещет из разорванных кровеносных сосудов блестючками и сердечками, и мы счастливы, и все счастливы, — пожелает его убить искренне и от всей души, без особых на то причин.       Неужели из восьми миллиардов ныне живущих и ста девяти миллиардов мёртвых, давно сгнивших в земле, не нашлось варианта получше? Кого-то, кто не возжелает пустить его на салат и жареные рёбрышки? Утахиме и та лучше. Её попытки вызгрыть ему глотку хоть очаровательными казались, и ко всему прочему детей она любила.       Сукуна вновь целует его, жадно забирается языком в полость рта, и Сатору чётко улавливает сигнал заткнуться. Его руки опускаются ниже, до синяков сдавливают женские бёдра.       Посети однажды Сатору казино, дёрни игровой автомат за рычаг один единственный раз, и неприменно сразу же проиграет квартиру, машину, активы клана, почку и жизнь. Удача Сатору закончилась, когда он покинул утробу матери и с тех пор никогда, ни на мгновение не посещала его.       Сукуна отрывается от его губ. Между ними протягивает прозрачная серебристая ниточка слюны.       — Я разорву тебя на части, — страстно клянётся Сукуна, вжимаясь в него всем телом. — И съем.       Он подцепляет повязку большим пальцем, приподнимая её для того, чтобы открыть один глаз и со всей любовью отвечает:       — Буду ждать.       Бабочки щекочат пушистыми колючими крылышками стенки желудка, разлетаются по всему телу и до отказа стайками забивают лёгкие; в венах у него бурлит кровь, а сердце яростно бьётся о рёбра, стремясь выломать их. Внизу живота закручивается тугая спираль, и он видит под закрытыми веками чёткие, словно всё уже случилось, жуткие, будоражущие образы битвы, от которых сбивается дыхание. Сатору выгибает спину, откидывает голову назад и распахивает рот, зажимая одну из рук Сукуны ногами. Не позволяет ей двигаться, кончая со стоном, когда спираль разжмимается.       На секунду-другую Сатору растекается лужей на стуле, становясь мягким-мягким, бескостным.       В свете рассветного солнца кожа сидящей на нём девушки переливалась золотом и пышила розовым румянцем, и под пушистыми ресницами, прикрывавшими зарево алчущих разрухи пожаров, её взгляд казался почти мягким, очеловечено тёплым и ласковым.       Миг спокойствия окутал классную комнату. В ушах у Сатору разбивающимися о берег барабанных перепонок приливами шумела кровь, и образы чего-то невероятного — божественного столкновения небесных тел — растворялись перед глазами, талой надеждой оседая на сердце. Сейчас, в эту минуту, длившуюся не дольше обыкновенного вздоха, распускающиеся на персиковой коже черномагические татуировки представлялись ему красивыми. В мутной пелене пост-оргазма он видел её лицо, изображённое на старых, пожелтевших от времени свитках, разительно отличавшееся от личика девочки, над телом которой она на короткие полчаса захватила власть.       Пока Сукуна под шуршание помятой одежды не вынула руку их его штанов, брезгливо вытирая ладонь о его рубашку       Миг рухнул со звоном разлетающей на осколки стеклянной вазы и вся дымка очарования, навеяного кульминацией, развеивается, точно при переключении фильтра камеры.       — Скажи спасибо, — кидает она, поглядев на него с высока истинно королевской особы, наступившей в лужу червивой грязи.       Миленько, думается спускающемуся с небес на землю Сатору.       — Спасибо, — хохотнув, произносит Сатору, вернувший крепость мышц и ясность ума. — За самый необычный минет в моей жизни.       Сталкивает её с колен и поднимается, разминая затёкшую спину.       — Твои предки тоже много болтали, — Сукуна цокает языком. — Но недолго.       — Как страшно! — он поправляет учительскую униформу и одёргивает рукава, скрывая тонкое обожжённое меткой запястье за тёмно-синей тканью куртки. — Аж дрожу от страха.       Непрозвучавшее привычное «придурок», которое следовало за любой его шуткой, разбивается о насмешливое фырканье.       Сатору хрустит уставшими позвонками, а затем оборачивается к Сукуне, хищно застывшей спиной к окну. Свет обволакивал фигуру девочки-подростка медно-янтарным ореолом, погружая обращенную к нему часть тела в глубину антрацитовой тени. Особенно ярко в ней тлели раскалёнными углями четыре глаза и почти терялось снисходительное подобие улыбки, изогнутым лезвием серпа впившемся в кору его головного мозга.       Незыблемая уверенность, что улыбку её Сатору никогда не забудет, зародилась в центре грудной клетки и засела там паразитом.       — Где угрозы расчленения, последующего поедания и скорейшие пожелания смерти?       — Ты недавно кончил и тебе всё мало? — Она изящно выгибает бровь.       Словно с ребёнком общается.       В молодом теле, едва покинувшим стадию детства, Сукуна выглядела несоразмерно ему старше, увитая частоколом багряных кораллов проклятой энергии. Взрослая женщина, пересёкшая поток времени из эпохи Хэйан до нынешних дней, держалась иначе, чем прыщавый подросток шестнадцати лет: присущи ей непренуждённая осанка и расслабленно опущеные плечи, плотоядные микровыражения и исполненные уверенности жесты, лишённые неловкости.       Сатору переносит вес с одной ноги на другую, признавая долю истины в её издёвках.       В каком-то смысле он и был для неё ребёном. Что есть тридцать лет для тысячелетнего существа?       Она иронично усмехается.       — Ничем не могу помочь.       Татуировки расплываются, и буйство проклятой энергии, взвивавшейся к потолку волнами, стихает, вместе с языками пламени в окровавленных океанах глазных яблок.       Растерянно и чуть пугливо на него смотрит Юджи, согнувшаяся под собственным весом.       Сатору мысленно стонет.       И так, сколько психологических травм они успели нанести ребёнку за последние полчаса? Он ставит на то, что число перевалило за трёхзначную цифру.       — У-учитель, простите! — её голос жалко дрожит. — Мне очень жаль!       Юджи падает на колени и стыдливо бьётся лбом об пол, краснея до корней волос. Её стыд, пунцовым оттенком разливавшейся по раковинам чуть оттопыреных ушей, можно потрогать, пощупать руками.       Сукуна ушла, предоставляя ему разбираться с последствиями в одиночку, ведь расщепляющееся психическое здоровье Юджи нисколечки её не тревожило. Скорее распадающийся рассудок сосуда — главный её интерес и одно из не многих развлечений, доступных ей в теле девочки, не до конца изучившей математику.       — Всё нормально, Юджи, — он опускается перед ней на корточки и заботливо ерошит её волосы.       — Это всё Сукуна… — жалостливо тянет она, задыхаясь от стыда.       — Я знаю, — терпеливо говорит Сатору. — Поднимись.       Движения его, интонации его насквозь пропитаны тем, чего Сукуна никогда не увидит и не узнает, человеческим теплом и участием. Он помогает Юджи подняться и, в попытках подбодрить её, утешить, снова гладит по голове.       — В том, что случилось, твоей вины нет, понимаешь?       Юджи кивает болванчиком, вероятно, не слыша его от слова совсем. Увещивания проходят сквозь встревоженный, отравленный стыдом и смущением разум, и многовековая тварь вносит свою лепту в происходящее.       Сатору про себя чертыхается, а Сукуна издевательски хохочет в глубине духовных владений — он чувствует раскатистые вибрации грудью. Сукуна прекрасно понимает, насколько плохи и разрушительны деяния её, жаль, что ей совершенно на это наплевать.       И конечно, разумеется, из всех живых и мёртвых именно она отпечаталась на нём, ненавязчиво вгрызаясь клыками в мягкое нутро, целится и попадает в десятку с расстояния в триста метров — в душу.       Только не подавись, Сатору, только не подавись.       Ни разочарования, ни удивления впрочем не наступили и спустя пару дней, и спустя пару месяцев, и спустя десяток таких разрушительных встреч, и после того, как память Юджи об этих встречах чудесным образом исчезала. Сатору догадывался, что всему виной банальное нежелание делить свою игрушку с кем-либо ещё.       Очень трогательно.       И подобное чувство острейшего, удушающего собственичества — это самое близкое к привязанности чувство, на которое Сукуна способна и согласна размениваться.       — Всё внимание на меня, — вкрадчиво произносит Сукуна, подцепляя его подбородок пальцами, сдавливая до треска челюстной кости.       Она сидит на нём сверху, — снова, всегда, — поглощает его член туго сжимающимися горячими стенками и наверняка мысленно поедает его печень или что там ей больше нравится.       Сатору покорно фокусирует на ней взгляд, медленно поглаживая большим пальцем выступающие бугорки позвонков на тонкой, хрупкой шее. Передавить её лёгко, достаточно лишь посильнее сжать пальцы, до мелодичного хруста; мир неистово молит свернуть ей шею, избавив их от вылупляющегося зла. Он опускает руку. Сукуна поднимает таз и опускает его, вдавливаясь жиром ягодиц в его бёдра, раздавливая тазобедренные кости. Влага пропитывает его расстёгнутые брюки.       — Я весь твой, — Сатору честно-пречестно хлопает ресницами, проводя языком по её пальцам.       Яростно, на грани с одержимостью, он отсчитывает число пожраных ею пальцев, и сердце предательски пропускает удар. С каждым съеденым артефактом — вернувшимися к хозяйке частичками расколотой души — проклятая энергия Сукуны наливалась бурым цветом гематомы, опаляя невыносимо восприимчивую сетчатку Шести Глаз радиацией.       Сатору жмурится.       В волнениях её магии, в циркуляции потоков энергии под оболочкой человеческого сосуда таится обещание неизбежного грядущего столкновения. Битвы, которая определит участь мира. Битва, о которой, возможно, он мечтал всю сознательную жизнь.       Иногда ему снится разрозненными, вязкими фрагментами сражение с Сукуной, и просыпается он с обильным слюноотделением и трепещущим сердцем.       Сукуна тянет его за волосы, сжимая бесцветные пряди у самых корней, и тогда Сатору размыкает веки, сгоняя кривые, размытые очертания.       Когда жизнь подкидывает лимоны — делай из них лимонад.       Он проводит шершавыми ладонями по её ягодицам, щекотливо пробегается подушечками пальцев по пояснице и смиренно льнёт к её грубым ласкам. Сукуна по-другому и не притронулась к нему — либо она ведёт, либо никак. Как добрый надзиратель, Сатору разрешает приговорённой к смертной казни погулять.       Потому что жизнь подкинула ему лимоны, а он делает из них лимонад.       Потому что судьба конченая стерва, а Сатору собирается выжать максимум из того положения, в которое она его кидает.       Потому что если эфирные боги сидящие в небесных дворца подкинули ему Царицу Проклятий, — ядерной бомбой прямиком в приветливо подставленное лицо, — то почему бы не взять от ситуации максимум? Выжать из оживших кошмарных легенд всё?       Поэтому расслабься, Сатору, и получай удовольствие.       Ну он и расслабился, развалившись на полу под женщиной, убившей ни одну сотню человек, действительно получая удовольствие по принципу лимонов и лимонада, пока Сукуна стремилась раздавить его тазовые кости. Наблюдал, как подпрыгивает женская, стиснутая лифчиком грудь.       И ждал.