Яд и Искра

Семь лет. Семь хрупких, выстраданных, невероятных лет «Крепости». Это не было мирное время — скорее, сложное, вооруженное перемирие, полное срывов, скандалов, но и тихих, немыслимых побед. Самая главная победа — обыденность. Та самая, которую они когда-то презирали. Джаббер и Нова не стали нормальными. Это было бы предательством их сути. Но они научились… канализировать. Снаружи, в светлой части дома, они были странными, чуть неловкими родственниками. Они могли сидеть за общим столом. Джаббер, с трудом удерживая свою привычную размашистость жестов, мог помочь Августу придержать доску, а потом долго и с видимым удовольствием чистить до блеска набор инструментов, насвистывая под нос безумные диссонирующие мелодии, которые Нова сочиняла в юности. Нова, её пальцы всё ещё покрытые тонкими шрамами от ожогов, с неожиданной аккуратностью помогала Айлин с мелкими, но сложными химическими синтезами для кремов. Её комментарии были точны и гениальны, но иногда она замолкала, глядя на реакцию в колбе с таким голодным, хищным восхищением, что Айлин невольно вздрагивала. Они играли с детьми — странно, по-своему. Джаббер учил Фульма не драться, а чувствовать баланс, предугадывать движение, «читать» напряжение в мышцах противника по едва заметным признакам. Нова показывала Искорке не взрывы, а чудеса химии — как смешать безвредные реактивы, чтобы получить радугу, или как заставить кристалл расти причудливой формой. Но были и другие дни. Дни, когда Джаббер становился слишком тихим, а его розовые глаза начинали бешено метаться, выискивая хоть какую-то точку напряжения. Дни, когда Нова начинала нервно потирать большой и указательный пальцы, её шёпот становился резким, а в разноцветных глазах вспыхивали знакомые, опасные искры. Тогда они просто обменивались взглядом — коротким, полным взаимопонимания и старой, дикой тоски. — Накатывает, — говорил один из них, и голос звучал почти извиняюще. — Идём, — отвечал другой. И они уходили. В свой подвал. Дверь за ними захлопывалась с глухим, герметичным щелчком. И оттуда, сквозь усиленные стены, порой доносились звуки. Не крики — сдавленные рыки, глухие удары по чему-то мягкому, звон бьющегося стекла, а иногда — оглушительная, но приглушённая тишина, страшнее любого шума. Они выпускали пар. Дрались ли друг с другом в их старой, сладострастно-жестокой манере? Ломали ли мебель? Просто сидели в темноте, сжимая руки, пока волна безумия не отступала? Никто не знал. Через несколько часов или целую ночь они выходили — помятые, иногда с синяками, но с относительно ясными глазами. Усталые. Спокойные. И снова могли на какое-то время вписаться в ритм дома. Однажды, после особенно тяжёлого такого «отлива», Айлин застала Нову в лаборатории. Та сидела, обхватив колени, и смотрела на старую, пожелтевшую фотографию их общих родителей — блестящих учёных с Небесной Тверди. — Знаешь, — тихо сказала Нова, не отрывая взгляда от снимка. — Он любил меня. По-своему. И… я его любила. Больше, чем кого-либо, пока не встретила Царапку. Айлин замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног от простоты этого признания. — Я… тоже любила отца, — осторожно ответила она. — Он был добрым. Строгим, но добрым. Нова кивнула. — Он был гением. И… он был нашим общим отцом, Алисия. — Она подняла на сестру взгляд, и в её глазах не было безумия, только усталая, печальная ясность. — Наша мать… твоя мать… она была его нанятой ассистенткой. Страстью. Безумием в тихой лаборатории. А моя… моя мать была его… ошибкой, пусть и законной женой. Он любил их обеих. По-разному. И нас обеих. Только твоя мать ушла от него, нашла другого, нормального, отца Августа и Эйши, а моя так и осталась с ним. Он оставил мне свои дневники. Там всё было. Я прочла их, когда меня впервые заперли. Это знали только мы с ним. Даже бабушка Элис не знает. Она думает, что ты полностью сестра Августа и Эйши, а я просто выродок тех двух гениев. — Нова слабо улыбнулась. — Наше безумие, сестра… оно, может, и от него. От его скрытой, второй, запретной жизни. От этой… гремучей смеси гения и страсти, которую он так старательно прятал. Мы просто… унаследовали её в полной мере. Айлин молча села рядом. Она не плакала. Она просто взяла руку сестры — холодную, с шершавыми подушечками пальцев. И впервые за долгие годы почувствовала не пропасть между ними, а мост. Мост из общей крови, общей тайны, общей, пусть и изломанной, любви. — Я горжусь тобой, Эннова, — выдохнула Айлин. — Не той, кем ты была. Той, кем ты стала здесь. Для них. Для него. — Я тоже… горжусь тобой, Алисия, — прошептала Нова, и её голос дрогнул. — Ты построила то, о чём мы могли только мечтать в самые тихие минуты. Настоящую крепость. --- А крепости вскоре предстояло выдержать самый страшный штурм. Рейдерский Фронт, ведомый неумолимым Зодилом и его новой, ещё более фанатичной правой рукой, нашёл их. Измена? Случайность? Не имело значения. Сирены взрели в предрассветной мгле. Дом, только начинавший пробуждаться, вздрогнул. Дети, разбуженные не звуком, а скорее сменой атмосферного давления — наследием чуткости родителей, — уже стояли в гостиной. Фульминант, десять лет, высокий и худощавый, но с проступающей жилистой силой в руках и спине. Его волосы, цвета пепла и холодного металла, были аккуратно собраны в низкий хвост у затылка. Его лицо — скуластое, серьёзное, лишённое детской мягкости. Глаза: левый — ярко-янтарный, острый, аналитический; правый — мутно-голубой, с тлеющим в глубине розовым отблеском. Он одной рукой обнимал сестру, а другой сжимал не игрушку, а сложный механический пазл из шестерёнок — подарок Августа. Искорке было семь. Живой, порывистый контраст брату. Её густые медно-рыжие волосы, унаследованные от матери, были заплетены в десятки тонких, аккуратных локонов-дредов, в некоторые из которых были вплетены крошечные металлические бусины, выточенные ею самой под руководством дяди Августа. Это были не боевые дреды, а символ её дикой, ухоженной натуры. Её глаза: ярко розовые с золотистыми искорками в зрачке сверкали живым любопытством. Сейчас эти глаза были широко раскрыты. Рядом стояли тринадцатилетние Кай и Лира. Лицо Кая было красно от недовольства, кулачки сжаты, а под густой шапкой светлых волос горели разноцветные глаза — один карий, другой зелёный. Лира, чуть спокойнее, смотрела на происходящее своими уже открытыми, не по-младенчески внимательными янтарными глазками из-под такой же белесой, чуть желтоватой шевелюры. — В подвал! В тайный ход в штаб Чистильщиков! Сейчас же! — рявкнул Энджин, появляясь в дверях с умбрелкером наготове. — Август, забери их! По красному маршруту! Новая подбежала к детям и присев перед ними на корточки быстро проговаривала: -Кай, Лира, племянники- она улыбнулась детям сестры- помогайте им быть... нормальными. Фульм, защищай сестру, не давай её в обиду. Я верю в тебя, в вас- она повернулась к дочери, в глазах стояли слезы, но она не давала себе заплакать, напугать детей- Искорка- она с невероятной мастерской нежностью провела рукой по её дредам- Заботься о брате, он у нас большой молодец, да? Заставляй его хоть иногда прерываться от его научной деятельности. - Она улыбалась, хоть и понимала, чувствовала, что это конец, больше она их не увидит. Её чутье, безумное старое, ноующее, давало детям последние указания. Она и так слишком задержалась в этом мире благодаря Джабберу, что дал ей это время- я люблю вас, мы с папой любим вас- она обняла детей и кивнув Августу ушла, не выдерживая прощания, ведь если бы осталась, то напугала бы их своей реакцией. И уходя, наконец, дала предательской слезе скатиться на холодный пол их крепости. Август, бледный, но собранный, кивнул и почти силой поволок детей к потайному люку в полу кабинета. Кай и Лира вышли сразу же. Фульм, перед тем как скрыться в темноте, обернулся. Его разноцветный взгляд встретился с розовым взглядом отца, стоявшего в дверях в подвал. Ни слова. Просто короткий, резкий кивок. Кивок мужчины, принимающего ответственность. Искорка же, уже исчезая в проёме, не сводила глаз с уходящей матери, и её губы тихо прошептали слово, от которого у Новы ёкнуло сердце: «Мама…» Их не стало. А в центре дома остались четверо взрослых. Щит и Меч. И две сестры. — Дай мне всё, — сказала Нова, её шёпот был ледяным, лишённым всех эмоций, кроме одной — необходимости действовать. В её глазах промелькнули образы: серьёзный мальчик с пучком волос цвета пепла и девочка с медными дредами, чей звонкий смех ещё недавно звучал в этих стенах. Айлин, не колеблясь, вынесла весь свой смертоносный арсенал из потайных сейфов. Не только лечебные мази, но и боевые химикаты, кислоты, нервно-паралитические аэрозоли. Джаббер стоял у стола с ядами, которые они хранили на крайний случай. Его взгляд упал на крошечную, выточенную из латуни бусину, подобную тем, что украшали волосы дочери. Она валялась на полу, выпав, наверное, во время спешки. Он поднял её, сжал в кулаке так, что металл впился в ладонь. Потом, не моргнув глазом, начал вводить себе в предплечье шприцы с коктейлем из боевых стимуляторов и анестетиков. Его тело должно было стать оружием. Совершенным, не чувствующим усталости и сомнений. Стены вздрогнули от первого удара снаружи. Началось. То, что последовало, было не битвой. Это была симфония ярости, сыгранная двумя инструментами, которые помнили каждую ноту друг друга. Безумие охватило их, но это было не старое, эгоистичное безумие ради кайфа. Это было священное, чистое безумие защиты. Безумие, в котором каждая капля яда, каждый взрыв, каждый удар имели одну цель: не пустить. Джаббер носился по первому этажу, его движения — отточенное годами наследие диких дуэлей с Занкой — стали ещё стремительнее, ещё смертоноснее. Он не дрался с противниками — он стирал их с пути. Его когти Манкиры пели в воздухе, но теперь их песня была не о боли, а о немедленном, безжалостном устранении угрозы. Он видел перед собой не лица рейдеров, а тени, надвигающиеся на спальню, где ещё пахло детским шампунем, на кухню, где на столе лежал недоделанный механический жук Фульма. Нова не бежала. Она превращала дом в идеальную, смертоносную ловушку. Её пальцы летали, размещая микрозаряды не на несущих стенах, а на путях подхода, на дверных проёмах, на лестницах. Каждый взрыв был точен, выверен, направлен на максимальный хаос и задержку. В её уме проносились не формулы, а образы: серьёзные глаза сына, изучающего схему; озорная улыбка дочери, когда та удачно заплетала очередной локон. Она взрывала не дом. Она взрывала путь к своим детям и конечно детям сестры, что вытягивали Фульминанта и Искорку просто поиграть во дворе как обычные дети. Но рейдеров было слишком много. И среди них была Ктони. Холодная, безэмоциональная, идеальный инструмент. Она материализовалась из тени прямо за спиной Джаббера, в тот миг, когда он отбивался от трёх нападающих. Короткий, тусклый блеск клинка. Глухой звук, похожий на удар топора по мясу. Джаббер замер. Не от боли — от странного ощущения пустоты, внезапно возникшей в его груди. Он медленно обернулся. Увидел безликий взгляд Ктони. Увидел кровь на её клинке. Его кровь. И тогда, в последнем издыхании сознания, он не увидел врага. Он увидел Нову через комнату. Их взгляды встретились. В её глазах он прочитал не ужас, а яростное, безумное отрицание. Нет. Не сейчас. Не здесь. И он улыбнулся. Широко. Так, как улыбался только ей. В этой улыбке была вся их жизнь — боль, взрывы, безумие, странная нежность, дети, крепость. И последний, самый важный подарок, который он мог сделать. Подарок выбора. Не мести — защиты. — Я люблю тебя, Искорка, — прошептал он, и голос его был хриплым, но ясным. — Люблю. Больше всего. Береги… детей. И, собрав последние силы, он рванулся вперёд, задевая и выводя из строя Ктони. Он кинулся в гущу рейдеров, увлекая за собой как можно больше врагов, отвлекая внимание, создавая хаос. Он упал не у её ног, а в десяти шагах, купив им драгоценные секунды и унеся с собой в небытие часть угрозы. — НЕТ! Рёв, вырвавшийся из Новы, был не человеческим. Это был звук рвущейся вселенной. Её правый глаз, мутно-голубой, начал стремительно белеть, слепнуть от перегрузки, а следом и янтарный — её джинки, её нервы, её сама суть не выдерживали. Но пока она видела её взгляд горел холодным, абсолютным пламенем. Она увидела падающего Энджина, раненую Айлин, пытающуюся его прикрыть. Увидела тени, рвущиеся вглубь дома, к лестнице в подвал. И пошла. Она больше не ставила зарядов. Она была зарядом. Каждое её движение, каждый шаг, каждое касание будь то враг или просто часть дома, вызывало взрыв. Она пробивала себе дорогу через врагов, не уворачиваясь от ударов, принимая их на себя и отвечая огненным смерчем. Она добралась до него. Упала на колени в луже его крови. — Забирайте их! — закричала она через плечо Айлин и подхватившему Энджина Занку, появившемуся из бокового коридора. — Уводите всех вглубь! Живите! Берегите наших детей. Это… ПРИКАЗ! И когда последние защитники скрылись в потайном люке, она обняла его. Прижала к груди его окровавленную голову, закрыла глаза. И прошептала в его уже не слышащее ухо, слова, которые они так редко говорили вслух: — Спасибо за всё, Царапка. За каждый шрам. За каждый взрыв. За Фульма. За Искорку. За эти семь лет… тишины. Как жаль… что наше безумие не дало нам… просто быть. Просто семьёй. Создать что-то крепкое, прочное, скучное и обычное. Но знаешь что? — Она откинула голову, и по её грязному, окровавленному лицу текли слёзы. — Я… я тоже люблю тебя. Больше всех взрывов на свете. Больше самого хаоса. Больше… самой жизни. Её глаза окончательно потухли, став молочно-белым, почти слепыми, но в них все еще горела последняя искорка ослепительного пламени. Она подняла голову. Увидела размытые тени рейдеров, сходившихся вокруг. Увидела очертания родного дома, где росли её дети. Она улыбнулась. Широко. Беззубо. По-детски. Так, как улыбалась её маленькая Искорка, когда у неё что-то получалось. И ослепла. Окончательно ослепла, потушив последние искры в глазах. — Встретимся в эпицентре, Царапка. И её палец, в последний раз, нажал кнопку на браслете-детонаторе, связанном с всей сетью зарядов, которую она заложила не для задержки, а для финала. А самые сильный заряды были на них. В подготовке она зацепила их на тело Джаббера и своё собственное, на всякий случай, будто чувствовала, знала, что они понадобятся. --- Тишина. Оглушительная, после рёва взрыва, потрясшего землю и содрагающего ничего не знавшие Небеса. Потом — стоны, крики, и наконец — тишина руин. Верхний этаж дома Стилз… исчез. От него остались обугленные балки, груды битого кирпича и стекла, оплавленные пятна металла. Лаборатория Айлин, жилые комнаты, гостиная — всё, что было над землёй, было стёрто с её лица контролируемым, но тотальным коллапсом. Уцелело лишь подземелье — укреплённые лаборатории, лазарет, хранилища и тот самый подвал, где когда-то жили Джаббер и Нова. Восстановление заняло месяцы. Дом отстроили заново, больше, прочнее, ещё больше ушедшим в землю. На месте старого фундамента оставили оплавленную воронку — немой памятник и предупреждение. Детям всё рассказали. Не сразу. Постепенно. Айлин, её голос дрожал, показывала старую, чудом уцелевшую в сейфе фотографию: Джаббер и Нова в их подвале, оба смеются — он свой низкой, раскатистой ухмылкой, она — пронзительно и безумно. На заднем плане виднелись Фульм, лет пяти, серьёзно собирающий что-то из деталей, и крошечная Искорка, спящая в плетёной колыбельке. — Они любили вас, — говорила Айлин, обнимая обоих. — Такой любви… я больше ни у кого не видела. Она была… как их взрывы. Разрушительной и всепоглощающей. Но в конце… она спасла нас всех. При разборе завалов, в самом эпицентре, нашли два предмета, слипшихся в чудовищный, оплавленный комок. Десять колец Манкиры, спекшихся в единый браслет. И обугленные, но удивительно сохранившие форму перчатки «Искры Апокалипсиса», сросшиеся с этим браслетом в районе запястий. Август, молча, с лицом, полным какой-то древней, ремесленнической ярости, колдовал над ними неделями в своей уцелевшей подземной мастерской. Он не чинил их. Он преображал. Выковывал заново из полученного сплава, вплетая в металл осколки цветного стекла от разбитой ёлочной игрушки Искорки и обломки того самого механического пазла Фульма. Преображал и молился, чтобы они больше не были орудием убийства, а только защитой их большой, шумной семьи. И преподнёс наследство. Фульминанту, теперь высокому юноше с холодным, аналитическим взглядом и пучком волос цвета пепла, он вручил перчатки. Но это были уже не орудия разрушения. Это были инструменты абсолютной защиты. Изящные, покрытые тонким узором, напоминающим схемы цепных реакций. Когда он надевал их, они облегали его длинные, тонкие пальцы. Он мог сжимать кулак — и перед ним вспыхивало полупрозрачное, переливающееся силовое поле, способное остановить пулю или поглотить удар. Он мог прикоснуться к ране — и поле стерилизовало её и временно стабилизировало. Когда он активировал их, его янтарный глаз горел холодным светом мгновенного расчёта, а в голубом вспыхивал тот самый розовый отсвет — но теперь это был отсвет непоколебимой, железной решимости защитить. Он назвал их «Непробиваемый Синтез». Искорке, энергичной девочке-подростку с медными дредами и дерзкой улыбкой, он отдал браслеты из слитых колец. Они был лёгкими, ажурным, и кольца не были жёстко скреплены — они мягко звенели, соприкасаясь. На её тонких пальцах они светились тёплым, приглушённым светом. Они не причиняли боли. Они её унимали. Она могла сконцентрироваться — и её прикосновение снимало спазм, очищало воду от токсинов, на короткое время ускоряло регенерацию. Когда она работала с ними, её медно-рыжие дреды с бусинами будто впитывали окружающую энергию, а её яркие, розовые глаза с янтарными искрами сияли тёплым, живительным, но не менее мощным светом. В её звонком, заразительном смехе иногда проскальзывали отголоски материнского безумного визга, но теперь это был смех созидания, жизни, побеждающей смерть. Она назвала их «Кольца Гармонии». Джинки откликнулись на новых хозяев не сразу. Они будто спали. Но в первый же раз, когда Фульм бессознательно поднял руку, чтобы защитить сестру от падающего обломка во время тренировки, силовое поле вспыхнуло само. А когда Искорка, плача над сбитой птицей, в отчаянии схватила её, кольца на её пальцах тепло пульсировали, и птица, вздрогнув, улетела. Инструменты изменились, как изменились бы и их прежние владельцы, проживи они хоть чуточку дольше в тишине Крепости. Но в металле, переплавленном в последнем огне родителей, и в крови, что текла в жилах детей, оставалась память. Иной, более древней и дикой силы. У детей было небольшое раздвоение личности, глубоко спрятанный раскол. В обычной жизни они были собой — защитником и целительницей. Но в моменты абсолютного, смертельного отчаяния, когда одной защиты не хватало, когда враг был слишком силён и жесток, а угроза семье — неминуема, в них просыпалось Наследие. Личность сдвигалась. Тогда Фульминант переставал быть щитом. Холодный расчёт в его глазах вспыхивал знакомым, голодным огнём. Его «Непробиваемый Синтез» на его руках преображался. Мягкие линии защиты заострялись, металл темнел и покрывался едва заметными прожилками, похожими на трещины. Он больше не создавал поля. Его перчатки становились «Искрой Апокалипсиса» в миниатюре. Точечные, сокрушительные микровзрывы, управляемые его волей, рвались на кончиках его пальцев и в воздухе перед целью. Он не рисовал хаос — он выжигал угрозу с хирургической, безжалостной точностью, унаследованной от матери. Его лицо в эти моменты теряло всякую мягкость, становясь маской ледяной, сосредоточенной ярости. А у Искорки в минуты такой же крайней нужды её «Кольца Гармонии» переставали светиться тёплым светом. Они темнели, становились холодными и острыми. С лёгким, зловещим лязгом из-под них выдвигались тонкие, почти невидимые лезвия-когти, точная копия «Манкиры» отца. Но её яд был другим — не парализующим или мучительным, а быстрым, тихим и неумолимым, выводящим из строя нервную систему целиком. Её движения, обычно плавные, становились резкими, кошачьими, а в её смехе, срывающемся в эти секунды, звенела та самая, знакомая по рассказам, пронзительная нота. Они называли эти состояния «Обратный синтез». Это была крайняя мера. Каждая такая вспышка отдавалась в их головах раскалённой болью, словно сами джинки сопротивлялись такому использованию, а их собственные психики с трудом выдерживали столкновение с чужими, дикими личностями, вплавленными в наследство. Они понимали, что таковы были их родители до их рождения — чистое, необузданное оружие. И они клялись, что их «Обратный синтез» будет служить только одной цели: последней защите. Как последний бой их отца и матери. Уничтожить не для удовольствия, а чтобы спасти. Убрать фигуру, несущую смерть их семье, когда все другие варианты исчерпаны. Когда однажды, после первой такой вспышки у Фульма, разнёсшего подступающего мутировавшего скорпиона-гиганта, когда дети вчетвером сбежали на свалку, Энджин с тревогой спросил Айлин: -Не станут ли они ими? Не превратятся ли обратно в тех безумцев? — Айлин, глядя, как её племянник, бледный и дрожащий от мигрени, позволяет сестре уложить его, пока её кольца мягко светятся, снимая боль, покачала головой. -Нет, — тихо сказала она. — Когда это происходит, они не стремятся разрушить мир. Они стремятся устранить конкретную угрозу. В их глазах нет жажды. Есть необходимость. Я учила их этому. Контролировать этот раскол. Чувствовать грань. Использовать эту силу только как последний аргумент, а не как первый порыв. Они останутся нормальными. Потому что их безумие… оно теперь на цепи. И цепь эту держит любовь к этой крепости, которую мы все построили. Они будут уничтожать. Но только ради защиты. Никогда — ради наслаждения. Дети росли, продолжая жить в том самом подвале, где когда-то обитали их родители. Они не считали это тюрьмой. Для них это была святыня. Они сохранили его обстановку: грубый матрас в углу, стол, заваленный теперь их собственными проектами (схемы Фульма и заготовки для бусин Искорки), даже старый, прожжённый лабораторный халат Новы висел на крючке как реликвия. На стене висели фотографии: Джаббер, обучающий Фульма балансу; Нова, показывающая Искорке, как растёт кристалл; общая фотография всего клана Стилзов с двумя неловко стоящими с краю фигурами; и последняя, сделанная в день рождения Искорки, где они все — даже Джаббер и Нова — обнимаются, и на их лицах нет безумия, только усталое, глубокое счастье. Они поклялись друг другу в темноте того подвала, над новыми джинками родителей. Клятва была проста и страшна: эти инструменты, это наследие безумия, они будут использовать только как орудие защиты. Против мусорных зверей, угрожающих поселениям. Против рейдеров, если те придут снова с войной. Но никогда — для той бесцельной жажды разрушения, что погубила их родителей. Их безумие будет направленным. Их ярость — контролируемой. Их любовь — тихой крепостью, а не громовым взрывом. Они часто приходили к оплавленной воронке на краю участка. Фульм стоял молча, его разноцветные глаза видели не пепелище, а мысленные схемы того последнего, идеального взрыва, рассчитанного на максимальное поражение врага при минимальном ущербе для подземных укрытий. Искорка, сидя на корточках с длинными дредами, которые теперь были точь-в-точь как у отца, только рыжими, клала к краю полевые цветы, которые умудрялась вырастить даже на отравленной земле (её кольца помогали), и тихо напевала ту самую, диссонирующую мелодию, которую когда-то напевала Нова, но теперь в её исполнении она звучала как печальная, но светлая колыбельная памяти. Они несли в жестоком мусорном мире живую память о двух монстрах, сумевших стать больше самих себя. В Фульме читались его отцовские скулы и те розовые искры решимости в глазу с холодной логикой, доставшейся от матери. В Искорке — материнская рыжина и безудержная энергия с янтарной искрой и бунтарские дреды в волосах с яркими розовыми глазами, доставшимися от отца. Всё это, преображённое последней жертвой, легло в основу нового союза. И в тишине ночи, в их подвале, им иногда казалось, что два смеха — низкий, раскатистый, и пронзительный, истерический — навсегда вплетены не только в стены, но и в саму ткань их душ, напоминая, что даже самая гремучая, самая разрушительная реакция может оставить после себя не только пепел и пустоту, но и новую, удивительную жизнь. Жизнь, в которой есть место и холодному расчету, и тёплому исцелению, и металлическим бусинам в рыжих волосах, и цветам, упрямо растущим на самом краю вечного огня с каплей безумия.