Яд и Искра

Жизнь после заключения Кислотного протокола приняла ритм дикого, пульсирующего маятника, который разрывал их пополам. Снаружи, в мире Земной Тверди, они оставались кошмаром наяву. Драки, на которые их посылал Зодил, стали не заданиями, а извращённой терапией. Джаббер Вонгер рвался в бой с яростью загнанного в угол зверя. Его атаки потеряли былую насмешливую жестокость, превратившись в слепые, сокрушительные удары тарана, ломающего всё на своём пути. Он не получал удовольствия от боли противников — он пытался заглушить ею внутренний гул, нараставший после каждой встречи с Фульминантом. Этот гул был страшнее любой физической агонии — он был эхом той хрупкой, человеческой нежности, которую его душа, изуродованная годами мазохизма, отчаянно отторгала как слабость. Нова была его безупречным зеркалом. Её безумие, всегда хаотичное, кристаллизовалось в холодную, бритвенную точность. Взрывы становились не демонстрацией мощи, а хирургическими разрезами в ткани реальности. Она не смеялась, видя панику врагов. Она молча и методично создавала зоны контролируемого ада, работая с детонаторами, как виртуоз со струнами. Их слава как самого непредсказуемого и смертоносного дуэта Рейдеров гремела по Земле, но в этой славе уже не было прежнего ликования. Была лишь железная необходимость, холодная ярость и невысказанное, общее для них обоих понимание: всё это — лишь шум, заглушающий тишину их новой, странной реальности. А реальность эта наступала в лаборатории её родителей — внутри куба. Здесь маятник качался в другую сторону, в тишину, такую же оглушительную, как взрывы. Фульминанту исполнилось три года. Он был странным, тихим ребёнком, в чьих разноцветных глазах (янтарный и голубой с розовой искрой) мир преломлялся иначе. Он не плакал от резких звуков — он замирал и прислушивался, его маленький лоб морщился в сосредоточенной гримасе, словно он анализировал частоту, амплитуду, потенциальную энергию разрушения. Он собирал кубики не в башни, а в сложные, шаткие конструкции, которые рушились от одного неловкого движения, и наблюдал за этим, не расстраиваясь, а с научным интересом. Энджин и Айлин, соблюдая протокол до скрипа зубовного, запирали их с ребёнком внутри куба на два часа. И пара, к немому изумлению всех наблюдателей, включая, возможно, самих себя, правила соблюдала. Внутри куба Джаббер и Нова были другими существами. Не родителями в классическом смысле — скорее, проводниками в свой извращённый, но честный мир. Нова, сдерживая нетерпеливые порывы Джаббера, учила Фульма основам мироустройства, как она его понимала. — Видишь эту каплю воды на столе? — её голос звучал не хриплым шёпотом психа, а ровным, педагогичным тоном учёного, каким он, вероятно, и был когда-то. — Если ударить по столу вот здесь, — она мягко щёлкнула пальцем в сантиметре от капли, — волна дойдёт, и капля подпрыгнет. Если ударить сильнее и ближе — она разобьётся. Если ударить с противоположной стороны — она покатится. Всё — физика. Энергия, передача, результат. Понимаешь? Фульм кивал, его серьёзный взгляд переводился с её лица на каплю и обратно. Он не спрашивал «почему». Он впитывал «как». Джаббер учил другому — языку тела, боли и предела. — Дай сюда ладошку, — говорил он, опускаясь на корточки, и его огромная, покрытая сетью шрамов и синяков рука выглядела монстром рядом с детской ладонью. Когда Фульм доверчиво протягивал её, Джаббер не хватал. Он медленно, с невероятной, почти болезненной для него осторожностью, обхватывал её своей. — Чувствуешь? Это тепло. Это давление. Оно может быть просто… контактом. А может стать тисками, которые сломят каждую косточку. — Он едва заметно увеличивал нажим, следя за реакцией в глазах сына. — Грань. Её надо чувствовать кожей. Всегда. Потому что мир не знает, где она проходит. Он мог просидеть так полчаса, позволяя Фульму водить маленькими пальцами по грубым шрамам на своих костяшках, по причудливым узорам застарелых ожогов. И в эти моменты на лице Джаббера не было ни ярости, ни экстаза. Было странное, почти умиротворённое сосредоточение, как у хирурга, изучающего уникальный анатомический препарат. Он не был отцом, качающим на коленях. Он был мастером, передающим своё самое ценное, самое страшное знание единственному, достойному ученику. Энджин и Айлин наблюдали за этим из-за стекла. Зрелище было сюрреалистичным и глубоко тревожным. Они видели, как Нова, сжимая кулаки до побеления костяшек, одёргивала Джаббера взглядом, когда тот, увлёкшись объяснением «точки максимального напряжения в суставе», начинал жестикулировать слишком резко. Айлин с холодком в животе замечала, как Фульм, играя с набором деревянных солдатиков, расставляет их не в шеренги, а концентрическими кругами вокруг центральной фигурки — «эпицентра», как он позже объяснил ей без тени смущения. Она видела, как в его играх не было победителей и проигравших — были «стабильные и нестабильные системы», «контролируемые и неконтролируемые коллапсы». Но она молчала. Стискивала зубы и молчала. Это была цена. Цена хрупкого перемирия, цена того, чтобы её племянник знал своих родителей. Цена возможности хоть как-то влиять на этот процесс извне, мягко вплетая в его сознание другие нити — заботу Эйши, мастерство Августа, шалости Кая и Лиры, простую радость от свежеиспечённой булки. Это была война за душу ребёнка, и Айлин понимала, что грубым запретом она проиграет вчистую. Оставалось лишь создавать альтернативу и надеяться. --- Идиллия, как и всё в их вселенной, взорвалась внезапно, жестоко и с той самой предательской иронией, которую мог придумать только их мусорный мир. Задание от Зодила казалось рутинным — «убедить» одного строптивого информатора. Но информация оказалась ложной, а «информатор» — хорошо подготовленной ловушкой. Отряд наёмников, вооружённых не стандартным оружием, а тяжёлыми, запрещёнными на Земле кинетическими дисрупторами — оружием с широкополосной ударной волной, разработанным для борьбы с бронированными мусорными зверями. Стычка пошла наперекосяк с первых секунд. Джаббер, разъярённый обманом и жаждущий выместить на ком-то своё накопившееся внутреннее напряжение, бросился в самую гущу, его когти Манкиры пели кровавую песню. Нова, как всегда, обеспечивала ему пространство, её детонаторы вырезали пути отступления наёмникам. И в этот момент один из них, прижатый к стене, с перекошенным от ужаса лицом, выхватил из-за спины короткий, похожий на ракетницу, ствол и, не целясь, выстрелил в её сторону. Раздался не грохот, а низкий, сокрушающий ВУУУММ, от которого задрожали стены развалин. Воздух перед Новой сгустился в видимую волну, ударившую в неё не пламенем и осколками, а чистой, неотфильтрованной силой. Она не успела среагировать, не успела перенаправить энергию перчатками. Волна накрыла её, и Джаббер, обернувшись по крику одного из наёмников, услышал не крик, а короткий, влажный хруст, похожий на ломающиеся сухие ветки, и сразу за ним — сдавленный, захлёбывающийся стон, который оборвался на полуслове. Он обернулся и увидел. Нова лежала на груде обломков, её тело было неестественно выгнуто, словно кукла, которую переехал грузовик. Её лабораторный халат в клочьях, левая рука под невероятным углом, а из-под разорванной на груди ткани сочилась не алая, а тёмная, почти чёрная кровь — признак внутреннего повреждения. Но самое страшное были её глаза. Они были открыты, смотрели в пыльное небо, и в них не было ни паники, ни боли в привычном смысле. В них была холодная, абсолютная ярость — ярость учёного, у которого вырвали из рук незавершённый эксперимент, и глубокая, вселенская досада. И в глубине этого взгляда, как вспышка на дне колодца, промелькнуло что-то ещё — смутное, почти недоуменное понимание. Не своей смерти. А того, что эта глупая, случайная гибель перечёркивает всё. Все их планы. Все их «шедевры». Фульминанта. Их хрупкое перемирие. Всё. И в этот миг в Джаббере Вонгере, профессиональном мазохисте, искателе предельной боли, алхимике собственной агонии, что-то не надкололось — оно разорвалось пополам с оглушительным внутренним треском. Весь его мир, вся его философия, вся сложная, изощрённая конструкция, построенная вокруг наслаждения болью, рассыпалась как карточный домик от одного вида этих глаз. Потому что боль, которую он увидел в них, была не той, которую можно принять, переварить, превратить в экстаз. Это была боль конца. Боль небытия. Боль, после которой не будет ни новой схватки, ни новых взрывов, ни её тихого, хищного голоса в темноте. Боль, лишающая смысла всё. Дикий, нечеловеческий рёв вырвался из его груди — не боевой клич, а крик раненого животного, крик абсолютной, примитивной потери. Он забыл про наёмников, про задание, про Зодила, про всю свою дурацкую, бессмысленную жизнь. Он не видел ничего, кроме неё. Он снес с пути одного из наёмников, даже не ударив, просто отшвырнув его в сторону, как надоедливую муху, и бросился к ней. Он упал на колени рядом, его руки, всегда такие твёрдые и точные, затряслись. Он не знал, что делать. Нельзя было трясти, нельзя было переворачивать. Он видел, как её грудь едва поднимается, с хрипом и бульканьем. Кровь продолжала сочиться, тёмная и густая. — Нет… нет-нет-нет… — бормотал он, и его голос был детским, потерянным. Он снял с себя свой фиолетовый пояс-плащ, безумно пытаясь заткнуть им рану, но кровь просачивалась сквозь ткань. — Держись, Искорка… держись, чёрт тебя дери… Ты не можешь… ты не смеешь… Он поднял на неё взгляд. Её глаза всё ещё смотрели в небо, но фокус в них начал рассеиваться. Он схватил её лицо, грубо, панически. — Смотри на меня! СМОТРИ НА МЕНЯ, БЛЯДЬ! — закричал он прямо в её лицо, брызгая слюной. — Ты не бросишь меня здесь! Ты не бросишь Фульма! Ты не бросишь наше… наше всё! Ты же сильнее! ТЫ ЖЕ ВСЕГДА СИЛЬНЕЕ! Но её взгляд уже уплывал. И тогда в нём осталась только одна мысль, простая и ясная, как лезвие: Спасти. Во что бы то ни сстало спасти Он осторожно, с невероятной, противоестественной для него нежностью, подсунул руки под её тело, стараясь не менять её кривого положения. Поднял. Она была удивительно лёгкой. И хрупкой. Как стекло. Он прижал её к своей груди, чувствуя, как её кровь пропитывает его рубашку, как её прерывистое дыхание обжигает кожу на шее. И он побежал. Не отступая. Не прячась. Прямиком через самые гибельные, самые патрулируемые загрязнённые зоны, по кратчайшему пути. Он нёсся, как призрак, его длинные дреды развевались за ним, как траурные стяги. Он не видел опасностей. Он не чувствовал усталости. Всё его существо было сконцентрировано на одной цели: донести её до единственного места во всём этом аду, где, как он теперь отчаянно верил, могли спасти то, что было дороже любой драки, любой боли, любого безумия. До дома Айлин Стилз. --- Он ворвался во двор дома Стилзов не как воин, а как живое воплощение катастрофы. Его ноги подкосились на последних шагах, он едва не рухнул, но удержался, прижимая к себе окровавленный свёрток. — АЙЛИН! — его рёв потряс тихий вечерний воздух, сорвался на хриплый, разбитый визг. — ЭНДЖИН! НА ПОМОЩЬ! ЛЮБОГО, БЛЯДЬ! ВЫТАЩИТЕ ЕЁ! ВЫТАЩИТЕ ЕЁ ОТТУДА, Я УМОЛЯЮ! Я ОТДАМ ВСЁ! КОГТИ! РУКИ! ДУШУ! ПРОШУ! Дверь распахнулась. На пороге возникли Энджин и Айлин. Они увидели не грозного Рейдера, не насмешливого психопата. Они увидели исполинского, могучего мужчину, чьё лицо было залито слезами, грязью и её кровью, искажено таким первобытным, животным ужасом, что стало страшно. Его розовые глаза, всегда горящие безумием, сейчас были просто огромными, мокрыми и абсолютно пустыми, кроме одного — мольбы. Айлин не задавала вопросов. Её взгляд врача на миллисекунды скользнул по неестественному положению тела, по цвету крови, по характерному выбуханию под ключицей. Мозг выдал диагноз: множественные переломы, вероятный пневмоторакс, внутреннее кровотечение. Критично. — Внутрь. Сейчас же, — её голос прозвучал ледяной струёй, отрезвляя панику. — Эйша! Бабушка! Операционная, уровень угрозы «альфа», срочно! Август, всех детей в глухую комнату, сейчас! Они почти вырвали Нову из его рук, уложили на заранее подготовленные носилки и понесли внутрь, оставив Джаббера стоять в прихожей, обливаясь кровью и потом, дрожа всем телом, как в лихорадке. Энджин подошёл к нему, его жёлтые глаза были жёсткими, но без немедленной враждебности. Он видел это состояние. Состояние человека, потерявшего всё. — Оружие. Всё. Сейчас. И встань на колени, руки за голову. Джаббер не сопротивлялся. Он даже, кажется, не понял команды сразу. Потом его пальцы, неуклюжие и дрожащие, потянулись к рукам. Он стаскивал с пальцев кольца Манкиры одно за другим, они падали на пол с глухим звоном. Потом вытряхнул из карманов ножи, кастеты, странные ампулы с ядами. Всё это образовало маленькую кучку смерти у его ног. Потом он, спотыкаясь, опустился на колени и заломил руки за голову. Его взгляд был прикован к двери, куда унесли Нову. — Спасите её… — его голос был шёпотом, полным такой нагой, беззащитной мольбы, что даже у Энджина сжалось сердце. — Пожалуйста… я всё сделаю… что угодно… все отдам… сдамся... только… только пусть она… — Молчи и не двигайся, — коротко бросил Энджин, собирая оружие. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри шла борьба. Это был враг. Опаснейший враг. Но в эту секунду это был просто сломленный человек. Он унёс оружие, оставив Джаббера одного в прихожей под присмотром появившегося из тени Занки, что был в гостях у Стилзов. --- В операционной, превращённой из одной из лабораторий Айлин, творился ад, управляемый холодным расчётом. Свет бил ярко, пахло антисептиком, озоном и кровью. Айлин, Эйша и Элис работали в бешеном, но слаженном ритме, как детали одного механизма. — Давление падает! — крикнула Эйша, её пальцы уже были на венах, вводя поддерживающие растворы. — Переломы: левая ключица, три ребра слева, вероятно трещина в тазовой кости, — отчеканила Элис, её старые, опытные пальцы пробирались по телу, ставя предварительный диагноз. — Внутреннее кровотечение. Селезёнка? Печень? — Не знаю. Готовьте УЗИ, — скомандовала Айлин, уже вводя трубку для дренирования возможного пневмоторакса. Её руки работали автоматически, но мозг лихорадочно анализировал. Тело Новы было чудовищно изношено годами злоупотреблений, экспериментами над собой, беременностью. Оно могло не выдержать. УЗИ-аппарат загудел. Айлин повела датчиком по окровавленному животу, её глаза прищурились, выискивая на экране повреждения органов. И вдруг она замерла. Её брови поползли вверх, глаза расширились. — Что? — Эйша, стоявшая рядом, мгновенно заметила изменение в её позе. — Это… невозможно, — прошептала Айлин, её голос звучал не как у врача, а как у учёного, столкнувшегося с необъяснимым феноменом. — Она… беременна. Примерно тридцать недель. В операционной на секунду повисла тишина, нарушаемая только писком аппаратов. — Внучка, ты с ума сошла? — первая опомнилась Элис. — После первых родов мы констатировали полную невозможность! Рубец, спайки, деформация… — Знаю, бабушка, — перебила её Айлин, не отрывая взгляда от экрана. — Знаю, что было. Но посмотрите. — Она увеличила изображение. — Видите? Плодное яйцо. Сердцебиение есть. Но… — её голос стал ледяным. — Оно сместилось. Отслойка плаценты из-за удара и общей травмы. Обильное внутреннее кровотечение как раз отсюда. Это экстренно. Сейчас. Она подняла взгляд на Эйшу и Элис. В её глазах не было колебаний, только холодный, страшный расчёт. — Двое. Мать и ребёнок. Ребёнок недоношенный, критично. Мать на грани. Рисковать обоими или спасать того, кого успеем? Элис хмыкнула, её морщинистое лицо исказила гримаса, в которой смешались уважение и брезгливость. — Чёртова живучая мразь. Её безумие… оно не только мозг съело. Оно, видимо, и тело заставило восстановиться. На один последний раз. На подвиг. Решай, внучка. Айлин сжала губы так, что они побелели. Перед ней лежала не просто враг. Не просто сестра. Лежала женщина, чья искалеченная, извращённая воля к жизни оказалась настолько сильна, что преодолела биологический приговор. И внутри неё билось ещё одно сердце. Их ребёнок. Брат или сестра Фульминанта. — Экстренное кесарево сечение, — сказала она чётко, голосом, не терпящим возражений. — Спасаем обоих. Ребёнка — немедленно в реанимацию, в инкубатор. Готовьте всё для глубоконедоношенного. Я начинаю. Операция была кошмаром, выверенным до миллиметра. Разрез, быстрый доступ. Море крови. Айлин работала почти вслепую, полагаясь на интуицию и память рук. Потом — маленькое, багровое, почти прозрачное тельце, извлечённое из этого ада. Девочка. Крошечная, хрупкая, как скорлупка, не кричащая, а лишь слабо шевелящаяся. — Жива! — крикнула Элис, принимая ребёнка. — Эйша! — бросила Айлин, уже возвращаясь к остановке кровотечения у Новы. Эйша, её обычно тихие глаза теперь горели сосредоточенной яростью жизни, подхватила малышку. Она приложила ладони к крошечной груди, и между её пальцами пробежали слабые, золотистые искорки. Не мощный разряд целителя, а тончайший, ювелирный импульс, вложенный в самое сердце, заставляющий его дрогнуть, сжаться, сделать первый самостоятельный удар. Потом второй. Она ввела кроху в состояние искусственной стабильности и перенесла в приготовленный стерильный инкубатор, где тотчас же опутала её сетью тончайших трубочек и датчиков. Нову вытаскивали с того света ещё час. Её тело, привыкшее к ядам и взрывам, отчаянно сопротивлялось вторжению скальпеля и швов. Но они вытащили. Ценой литров донорской крови, мощнейших стимуляторов и того, что Айлин в сердцах назвала «чёртовым упрямством самой судьбы». --- Когда Джаббера впустили внутрь, он был призраком. Его водили под руки. Его подвели к двум смотровым окнам. За первым, в палате интенсивной терапии, под лесом трубок, проводов и мерцающих мониторов, лежала Нова. Бледная, как полотно, с гипсом на руке и грудной клетке, но грудь её поднималась и опускалась в такт аппарату ИВЛ. Живая. За вторым окном, в неонатальном отделении, в прозрачном кубе инкубатора, под голубоватым светом, копошилось Нечто. Крошечное, розовое, почти лишённое подкожного жира, так что были видны тончайшие голубые прожилки вен. На голове — редкий пушок цвета пепла и ржавчины, точь-в-точь как у Новы. Личико сморщенное, но с удивительно чёткими чертами. И когда малышка, потянувшись во сне, на секунду приоткрыла глаза, Джаббер увидел: яркие, розовые, его. А в глубине зрачков горела крошечная, золотистая искорка — как отблеск взрыва в дали, как битва, где он выходит на первый план, а она расчищает путь. И тут он понял почему спас, почему не оставил, не выбросил сломанный механизм. Она была всем для него. Нова тот единственный человек, что давал ему то, что ему необходимо: боль, хорошую драку, дом, заботу в его больном смысле этого слова. Она не оставляла, не выкидывала, всегда ждала и упрямо помогала. А еще она подарила ему то, что он и не мечтал иметь- семью, детей. Он никогда не думал, что станет так зависимым от этого, и что это может стать не слабостью, а силой. Сейчас Джаббер считал себя сильным как никогда, на столько, что готов сдаться, отдать все и не пожалеть о своем решении, даже свои "Маркиры", что были ему дороже всего на свете. Он прижался лбом к холодному стеклу, и тело его содрогнулось в беззвучном рыдании. Айлин, стоявшая рядом, устало вытерла рукой лоб. — Оба живы, — сказала она просто. Указала на инкубатор. — Она. Девочка. Срок критический. Шанс — 50/50. Но она борется. Как… как и её мать. Как назовёте? Джаббер оторвался от стекла. Его лицо было мокрым. Он обернулся, его взгляд через коридор встретился с взглядом Новы. Она была в сознании. Слабая, под действием мощных анальгетиков, но её глаза — тот же янтарный и тот же молочно-голубой — смотрели на него. И в них не было безумия, не было ярости. Была лишь усталая, бесконечная нежность и вопрос. Он посмотрел на неё, потом снова на крошечную девочку в инкубаторе, на эту хрупкую, драгоценную искру жизни, высеченную из самой гущи смерти и отчаяния. Имя пришло само, как единственно возможное. — Искорка, — прошептал он, и голос его был хриплым, но твёрдым. — Малая Искорка. На губах Новы, под кислородной маской, дрогнуло подобие улыбки. Это было идеально. Искорка. Их маленькая, хрупкая, бесценная искра. Начало нового огня. --- Позже, когда кризис миновал и Нова была переведена в обычную палату, Энджин отвел Айлин в кабинет. — Ты понимаешь абсурдность ситуации? — его голос был низким, напряжённым. — Двое детей. От этих… этих ходячих катастроф. Они в нашем доме. Фульминант, и теперь эта… Искорка. Мы превращаем нашу крепость в питомник для щенков апокалипсиса. Это не перемирие, Айлин. Это самоубийство. Айлин, прислонившись к столу, смотрела в окно, за которым в инкубаторе тихо пищал датчик, отслеживающий сердцебиение Малой Искорки. Её собственное лицо было серым от усталости. — Она моя сестра, Энджин. Сумасшедшая, опасная, но сестра. И эти дети… они не выбирали родителей. В них течёт её кровь и моя. Они… наши. Все. Фульминант уже часть семьи. И эта девочка будет. — Она повернулась к нему, и в её глазах горел тот же стальной огонь, что и в лаборатории. — Мы строили этот дом как крепость от внешнего мира. Теперь он должен стать крепостью и от мира внутри них. Самой прочной, самой терпимой, самой любящей крепостью на свете. Иначе мы их потеряем. И тогда из них вырастут новые Джаббер и Нова. А может, и что-то похуже. --- Нова пришла в себя полностью через двое суток. Боль была вселенской, но привычной. Первое, что она увидела, было лицо Джаббера. Он сидел на стуле у её кровати, его голова была опущена на сложенные на краю кровати руки. Он спал. И во сне его лицо, всегда искажённое гримасой боли или восторга, было просто уставшим, почти молодым. Без безумия. Потом ей всё объяснили. Показали через экран малышку в инкубаторе — их дочь, рождённую вопреки всему. Нова смотрела. На крошечное, борющееся за жизнь существо. На Фульминанта, которого ненадолго приводили к ней и который с серьёзным видом трогал её гипс и говорил: «Мама сломана. Нужен ремонт. Я изучу». И на Джаббера, который смотрел на неё не как на оружие или партнёра по безумию, а… просто смотрел. С облегчением. Со страхом. С чем-то бесконечно более простым и страшным, чем любая их прошлая страсть. И тогда рухнула последняя стена. Та, что держала её безумие в форме холодного, расчётливого инструмента. Она рассыпалась в пыль, обнажив то, что пряталось под ней все эти годы: усталую, израненную девочку, которая когда-то просто хотела, чтобы её поняли. — Я… — её голос был слабым, без хрипоты, голосом той самой Энновы. — Я сейчас не хочу взрывов. Не хочу боли. Не хочу… нашего старого ада. — Она с трудом повернула голову к нему. — Я хочу, чтобы они были в безопасности. Чтобы у них было… как здесь. Дом. Настоящий дом. С теплом, с дурацкими кигуруми, с запахом пирогов, с криками других детей. Без необходимости прятаться, бояться, быть оружием. — Слёзы, тихие и беззвучные, потекли по её щекам, смешиваясь с потом. — Но я знаю… с нами… с нашим старым безумием… это невозможно. Мы сломаем это. Мы отравим это. Мы своим присутствием уничтожим всё, что хотим им дать. Мы — яд для этого сада. Джаббер слушал, не перебивая. В его глазах шла последняя, титаническая битва. Битва между Джаббером Вонгером, мазохистом, богом хаоса, жаждущим вечного танца на лезвии, и тем, кем он стал здесь, у этих больничных коек, глядя на своих детей. Зверь отступал. Не потому что стал слабым. А потому что нашёл то, что страшнее потерять, чем испытать любую боль. Он взял её руку — не ту, что в гипсе, а другую. Взял не сжимая, а просто накрыл своей ладонью, ощущая слабый пульс на запястье. — Да, — сказал он тихо. — С нашим старым безумием — невозможно. Оно сожрёт всё, как кислота. — Он посмотрел на спящую за стеклом Искорку, на дверь, за которой был Фульм. — Но… можно построить новое. Не мирный дом. Крепость. А мы… мы станем её стенами. Самыми безумными, самыми прочными, самыми ядовитыми стенами на свете. Мы останемся здесь, если Айлин и Энджин… если они решатся. Мы будем жить в самом глубоком подвале этой крепости. И наше безумие… мы направим его не внутрь, а вовне. Мы станем её защитой. Щитом. А наше старое… мы отложим его. Спрячем. Как резервный заряд. Для будущего. Для них. На случай, если крепости понадобится не щит, а таран. Они поговорили с Айлин и Энджином. Долго. Нервно. Со взаимными ультиматумами, со вспышками старой вражды, с горькими воспоминаниями. Но в основе лежала новая, неудобная, неизбежная правда: они были связаны. Кровью. Детьми. Общей историей. Они были семьёй. Искалеченной, опасной, чудовищной, но семьёй. И семью либо уничтожают, либо берут под свою защиту. Была заключена новая клятва. Не «Кислотный протокол». «Клятва Крепости». Они остались. В новом, специально построенном подвальном уровне — не тюрьме, а логовище. С отдельным, усиленным входом, с собственной системой вентиляции, с толщющими стенами, способными выдержать взрыв средней мощности. Они выходили в основной дом только по приглашению, в определённое время и под неусыпным, но ненавязчивым надзором. Они отказывались от крупных, прямых атак на Чистильщиков, но их «таланты» можно было использовать на периферии — против общих врагов, против особенно опасных мусорных зверей, в обмен на ресурсы и относительную свободу. Их дети — Фульминант и Малая Искорка — росли бы на самой границе. В безопасности и тепле дома Стилз, под опекой Айлин, Энджина, всей их шумной банды. Но и под сенью своих родителей, впитывая их странную мудрость, их особый взгляд на мир, их безумную, но безоговорочную преданность. Энджин и Айлин, обменявшись долгим, тяжёлым взглядом, полным тысяч невысказанных опасений, согласились. Это был риск уровня экстремального эксперимента. Безумный, самоубийственный риск. Но иногда, как знала Айлин из химии, чтобы нейтрализовать сверхконцентрированную кислоту, её не разбавляют водой — это вызовет взрыв. Её осторожно вливают в специальный, инертный раствор, создавая стабильную, хоть и опасную, среду. Так и здесь. Чтобы удержать этот взрыв человеческий, нужно было не отбрасывать его, а принять внутрь своих стен и научиться с ним сосуществовать. --- Так и случилось. Под фундаментом дома Стилзов вырос ещё один, тёмный этаж. Грубый, бетонный, с голыми коммуникациями на потолке, пахнущий озоном, металлом и их специфическим, смешанным запахом — крови, химикатов, пота и чего-то ещё, неуловимого. Но с прочной дверью, ведущей наверх, в свет. Периодически дверь открывалась. И они выходили. Неловкие, как дикие звери в гостиной. Они сидели за общим, теперь уже огромным столом, где Фульминант с серьёзным видом трёхлетнего профессора объяснял годовалой Искорке (которая, вопреки всем прогнозам, не просто выжила, а начала крепнуть с упрямой силой травы, пробивающей асфальт) почему круглый мяч катится, а квадратный — нет, но если его бросить под углом… Джаббер, с непривычки краснея, мог неловко помогать Августу держать какую-нибудь балку, а Нова — тихо, одним предложением, решать химическую задачку, над которой Айлин билась неделю. Лира и Кай с жадным любопытством разглядывали новые шрамы «дяди Царапки» или просили «тётю Искорку» показать, как «поёт» её перчатка, когда она едва касается стакана с водой, заставляя поверхность вибрировать. Это не была мирная жизнь. Это было перемирие. Хрупкое, вооружённое до зубов, полное подозрений и старых обид. Но перемирие. И в самом центре его, как два живых моста между мирами, росли двое маленьких существ с белыми, как пепел, волосами и странными, всевидящими глазами — мальчик, впитывавший законы хаоса как азбуку, и девочка, рождённая из самой гущи битвы и отчаяния, но получившая самое нежное, самое полное надежды имя. В их взглядах уже сейчас смешивались огонь, сталь, тихое любопытство и та самая, неубиваемая надежда на то, что их семья — вся целиком, и светлая, и тёмная её половины — сможет не просто уцелеть в этом жестоком мире, а создать в нём что-то новое. Не утопию. Крепость. С самыми прочными в мире стенами.