Серая тень принца

Оставшаяся часть пути в Гондор преобразилась. Невидимая стена, что разделяла Леголаса и Линдаэль, не рухнула в одночасье, но в ней появились широкие, светлые проёмы. Боль от раны, благодаря чистой воде и тщательному уходу, пошла на убыль. А вместе с болью ушла и необходимость в полном молчании. Вечера у костра стали их временем. После того дня у водопада, Леголас больше не предлагал ей «прогуляться» — он просто садился рядом, протягивая ей чашку с травяным настоем или кусок лепёшки с мёдом, которые, как выяснилось, она очень любила. И она, к его тихому изумлению, принимала. Однажды, глядя на языки пламени, она спросила тихо, почти нерешительно: — Ты ведь сражался в Войне Кольца плечом к плечу с людьми. Это… правда, что они могут быть такими храбрыми? Не как легендарные герои, а как простые воины? Леголас, удивлённый вопросом, отложил дудочку, на которой наигрывал грустный мотив. — Храбрость у них иная, — начал он, глядя в огонь, словно видя в нём отражения прошлого. — Не как у нас — спокойная и бесконечная, как течение реки. Их храбрость — как вспышка молнии. Яркая, отчаянная, горящая всю свою короткую жизнь в одно мгновение. Я видел, как седовласый воин из Рохана, зная, что идёт на верную смерть, пел песню о золотых полях. Я видел, как ополченец Гондора, дрожа от страха, стоял на стене, потому что за ней была его семья. Да, они смертны, хрупки, но в их сердце есть сила, которая заставляет трепетать даже тьму. Линдаэль слушала, не шелохнувшись, её глаза были прикованы к его лицу, и в них горел неподдельный интерес. — А хоббиты… — как-то вечером начала она, когда разговор зашёл о странной дружбе между эльфами и этими полуросликами. — Ты действительно находишь в них мудрость? Они кажутся такими… словно их забота - это ужин и покой. Леголас рассмеялся, и этот звук был тёплым и искренним. — В этом и есть их мудрость, Линдаэль. Они помнят, за что стоит сражаться. Не за славу или власть, а за свой холм, покрытый зеленью, за свою трубку, которая пахнет просто отвратительно, за свой очаг, такой теплый и уютный. Они как самые стойкие корни — их не выкорчевать, потому что они держатся за самое простое и настоящее. Фродо… он нёс бремя, перед которым пали бы многие могучие воины. И нёс не с гордостью, а с печалью и смирением. Это сила иного рода. По вечерам воины иногда пели. Сначала Линдаэль лишь слушала, сидя в тени. Но потом, когда зазвучала старая походная песня о звёздах Варды, ведущих странников домой, Леголас уловил едва слышное, чистое сопрано, тихо вторящее припеву. Он не обернулся, не подал виду, но улыбка тронула его губы. Песни эльфов — это не просто мелодии, это отголоски души. И она, наконец, начала позволять своей душе звучать. И вот, на двадцатый день пути, когда дорога вывела их из холмистых предгорий на просторы Каленардона, они увидели Его. Минас Тирит. Он возник на горизонте не сразу, а будто вырастал из самой земли и света по мере их приближения. Сначала это была лишь бледная, сияющая грёза на фоне далёких гор Миндоллуина, похожая на острие копья, упирающееся в небеса. Затем проступили ярусы — семь великих кругов, высеченных из горной породы, белые, как первозданный снег, и сияющие в полуденном солнце с таким ослепительным блеском, что приходилось щуриться. Воздух здесь был иным — сухим, напоённым запахом полыни, камня и далёкого, едва уловимого дыхания Моря. Леголас, ехавший впереди, обернулся, чтобы увидеть её реакцию. Линдаэль замерла. Ее капюшон спал на плечи, и ветер трепал темные пряди ее волос. Ее глаза, широко раскрытые, были прикованы к Городу Королей. В ее взгляде было столько простого восхищения или трепета перед красотой, он скользил по линии стен, оценивая их высоту и мощь, останавливался на воротах каждого яруса. Она изучала Минас Тирит, как чудо. - Величественно, - произнесла она наконец, и её голос был ровным, почти деловым. - Неуязвимо с фронта. Но запасы воды и продовольствия на верхних ярусах… они зависят от нижних. Если осада будет долгой… Леголас удивлённо поднял бровь. - Ты думаешь об осаде, глядя на это? - в его голосе прозвучала легкая упрек-шутка. - Я думаю о том, как это отстроили заново, - быстро поправилась она, и в ее глазах на миг мелькнула знакомая ему искорка - на сей раз с оттенком смущения, что она выдала слишком много. — Это потрясающий памятник воле людей. Они начали последний подъём по широкому, вымощенному белым камнем серпантину. Гул города - далёкий звон кузниц, крики торговцев, ржание коней - нарастал с каждым ярусом. Их встречали. Не с такой помпой, как в эльфийских лесах, но с подобающими почестями. Гвардейцы в черных и серебряных доспехах с эмблемой Белого Древа стояли шеренгами у ворот. Люди смотрели на них с открытым любопытством и почтением - на светловолосого эльфа-принца из легенд и его темноволосую, серьёзную супругу. Когда они миновали Седьмые Врата и перед ними открылась широкая площадь перед Цитаделью, увенчанная сияющей белизной Башней Эхтелиона, Линдаэль на мгновение закрыла глаза, вбирая в себя все: звуки, запахи, масштаб. Леголас же, глядя на ее профиль, освещенный отраженным светом белых стен, думал о том, как показать ей море. Как увидеть, что отразится в ее серьезных, глубоких глазах при виде бескрайних вод, о которых она только читала. И в глубине души он ловил себя на мысли, что ждет этой ее реакции с нетерпением, которое уже мало походило на простую рыцарскую обязанность.