Серая тень принца

Изначально Линдаэль отреагировала на новость об отъезде сдержанно, но в её глазах, прежде чем она опустила веки, мелькнула вспышка чего-то, что Леголас принял за благодарную радость. Она быстро взяла себя в руки, кивнула и произнесла с лёгкой, дежурной улыбкой: «Спасибо. Это… прекрасная идея». Но он поймал, как в её взгляде на мгновение сверкнула золотая искорка у самой радужки. Собралась она с почти пугающей скоростью, и через три дня, как и было приказано, караван из двадцати пяти эльфов в зелёных и серых дорожных плащах выехал за ворота дворца, скрывшись в изумрудной глубине леса. Первая неделя пути была похожа на глоток свободы для обоих. Для Леголаса — возвращение к странствиям, к бескрайнему небу над головой вместо сводов залов. Для Линдаэль — глубокое, почти физическое наслаждение от прикосновения к живой, дикой природе за пределами ухоженных садов. Она, казалось, слушала не просто шепот ветвей, а целые истории, которые они рассказывали, улавливала каждый оттенок в щебете птиц, каждую тень, мелькнувшую в чаще. Её лицо, впервые с момента прибытия Карнаха, было спокойно и открыто. Леголас наблюдал за ней с возрастающим удивлением: она не боялась долгих переходов, спала на жесткой земле, не морщась, и однажды утром он застал её за тем, как она по памяти, на сломанной коре, чертила изящный узор — копию с древних фресок у границ Лотлориэна. Возможно, она была сильнее, чем он предполагал. Но через полторы недели дорога взяла своё. Усталость накапливалась у всех, даже у закалённых воинов. Они остановились на ночлег недалеко от крошечной, затерянной в холмах людской деревеньки. Леголас, удовлетворённый ходом дня, уснул у костра, убаюканный запахом хвои и дальними криками ночных птиц. Он не видел, как глубокой ночью Линдаэль встала с ложа, сменила дорожное платье на тёмную, практичную одежду цвета коры и растворилась в лесу в сопровождении трёх безмолвных теней — тех самых «фрейлин» и «стражников», чьи лица всегда были чуть менее выразительны, чем у остальных. Он не слышал приглушённых криков и лязга стали из деревни, не видел, как она, прикрывая отход своих людей, приняла на себя удар зазубренным кинжалом какого-то пьяного бандита, укрывавшегося среди поселенцев. Рана была неглубокой, но болезненной, пронзившей мышцу икры. К утру она была уже на своём месте у потухшего костра, лицо бледное, но спокойное. Её стражи с суровыми лицами перевязывали «одного из своих», получившего «случайную царапину на тренировке», и быстро затушили следы лишнего костра. Леголас заметил только эту суету и её замкнутость. Дальше было хуже. Линдаэль не жаловалась, но её обычно прямая, горделивая спина чуть ссутулилась под тяжестью скрываемой боли. Лицо, скрытое капюшоном, было бледным, как пергамент, и отрешённым. Она отвечала на вопросы односложно, почти не прикасалась к еде и всячески избегала лишних движений, особенно тех, что могли выдать хромоту. «Она все же не привыкла к тяготам пути, — думал Леголас с досадой, перемешанной с беспокойством. — Всю жизнь в шелках и безопасности дворца. А эта рана у её стражника… наверняка её напугала, показала уязвимость.». Мысль, что её молчание — признак слабости и разочарования в нём, как в проводнике, злила его, но ещё больше злила его собственная неспособность её развеселить, вернуть тот свет, что был в её глазах в начале пути. Когда отряд остановился на полуденный привал у подножия живописного холма, с которого доносился обнадёживающий шум падающей воды, Леголас решился на отчаянную меру. Он подошёл к её лошади в тот момент, когда одна из фрейлин помогала ей слезть. — Прогуляемся? — предложил он, указывая подбородком в сторону лесистого склона. Голос его звучал нарочито легко. — Говорят, там есть источник. Сменим обстановку. Вода обладает чудесными свойствами. Она едва заметно вздрогнула, и её хватка на седле стала ещё сильнее, белые костяшки пальцев проступили сквозь кожу. — Благодарю, Леголас, но я… я устала. Я лучше останусь здесь, отдохну. В её отказе не было холодности или обиды. Только глухая, апатичная усталость, которая резанула его по сердцу острее любого эльфийского клинка. Это была не капризная усталость принцессы. Это было истощение загнанного зверя. И в этот момент в нём что-то щёлкнуло. План, импульс, отчаянная попытка всё исправить одним безумным жестом. Не говоря ни слова, он шагнул вперёд. Одной рукой он подхватил её под колени, другой — обнял за спину и легко, как перо, поднял на руки. Она ахнула от неожиданности, её глаза, широко распахнувшись от шока, встретились с его. В них мелькнула настоящая, животная паника, быстро сменившаяся потрясением. — Леголас! Что ты…? Опусти меня! — Всем внимание! — его голос, звонкий, ясный и не терпящий возражений, прозвучал над поляной, заглушив на мгновение даже стрекотание цикад. Эльфы замерли, уставившись на них. — Моей супруге и мне требуется уединение. Мы вернемся к закату. Никто не следует за нами. Понятно? Среди стражников и фрейлин пронёсся сдавленный, взволнованный шёпот. Были обменяны быстрые, понимающие взгляды. Молодые принц и принцесса, уединённый водопад в лесу… История, которая к утру обрастёт самыми сладкими и пикантными подробностями. На лицах некоторых мелькнули одобрительные улыбки. Пока он нёс её по узкой, петляющей тропинке вверх, вглубь прохладного леса, он наклонился к её уху. Его губы почти касались её кожи, и он чувствовал, как она вся напряглась. — Расслабься и сделай вид, что тебе это нравится, — прошептал он деловито, но в его голосе слышалась лёгкая, ироничная насмешка над всей этой абсурдной ситуацией. — Пусть думают, что мы не можем друг от друга оторваться. Поверь, через несколько дней эта сплетня долетит и до ушей нашего друга Карнаха . Лучшее прикрытие для всего на свете — счастливые, увлечённые друг другом молодожёны. Она ничего не ответила, лишь прикрыла глаза, позволяя нести себя. Каждый его упругий шаг по неровной тропе отдавался в её раненой ноге тупой, жгучей болью. Но вместе с болью, парадоксальным образом, в ней росло странное, смутное доверие к этой уверенной силе, что держала её на весу, и к острому, нестандартному уму, что придумал этот театр. Он принёс её к небольшому, но невероятно прекрасному месту. С уступа тёмной скалы, поросшей мхом, падал, сверкая на солнце, серебряный поток воды. Он разбивался о камни внизу, образуя мелкий, прозрачный бассейн, чьё дно было устлано отполированной галькой. Воздух звенел от свежести, был напоён запахом влажного камня и папоротников. Здесь царила умиротворяющая музыка падающей воды. Осторожно, как хрустальную вазу, которой можно нечаянно причинить вред, он поставил её на мягкий, упругий ковёр из изумрудного мха у самой кромки воды. — Здесь, — сказал он просто, без лишних слов. — Вода чистая, как слёзы Варды. Она снимет усталость. Ты можешь… освежиться. Омыть дорожную пыль. Он сделал паузу, и вдруг его собственная, тщательно выстроенная уверенность на миг поколебалась. Он посмотрел на её замершее лицо, на её пальцы, вцепившиеся в складки платья, будто ища опоры, и внезапно с болезненной ясностью понял, как его слова могли прозвучать. Щёки эльфа, обычно бледные, едва заметно порозовели под золотистым загаром. — Я… я буду там, — он поспешно, почти резко махнул рукой в сторону опушки, в двадцати шагах от бассейна, где начиналась густая стена орешника. — У черты деревьев. Я не посмотрю. Клянусь. И, не дожидаясь ответа, не глядя на неё, он развернулся и ушёл. Он сел на большой, гладкий валун, упёрся спиной в толстый, треснувший ствол древней сосны, скрестил руки на груди и уставился в противоположную сторону, в глухую чащу леса, где прыгала белка. Его поза была такой недвусмысленной, такой рыцарски-бережной и в то же время такой твёрдой, что у Линдаэль, наблюдавшей за ним, на миг перехватило дыхание от неожиданной щедрости этого жеста. Она сидела неподвижно ещё минуту, прислушиваясь. Ни звука, кроме вечного шума воды, далёкого пения какой-то птицы и собственного бешено колотящегося сердца. Боль в ноге пульсировала, напоминая о себе. Осторожно, преодолевая волну стыда (она, Глава Тени, беспомощна!) и острой боли, она развязала застёжки своих походных сапог. Снять тот, что был на раненой ноге, оказалось тихой пыткой. Она стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть, и стянула его вместе с чулком. Под аккуратной, но уже слегка просочившейся сукровицей повязкой кожа была воспалённой, горячей и отёкшей. Она снова оглянулась на его неподвижную спину. Силуэт, залитый пятнами солнечного света, проникавшего сквозь листву, был абсолютно спокоен, словно высечен из камня. Он сдержал слово. Он дал ей не просто уединение — он дал ей островок безопасности и доверия в этом море притворства. Опираясь на руки и закусив губу, она осторожно, сантиметр за сантиметром, опустила ноги в ледяную воду. Восторженный, леденящий удар пронзил её, заставив выдохнуть облегчённым стоном. Холод мгновенно притупил жгучую, ноющую боль, смыл липкую пыль дороги и мышечное напряжение. Она погрузилась глубже, позволив живительной воде омыть её по пояс, и впервые за долгие, мучительные часы её плечи наконец расслабились, спина выпрямилась. Она не стала полностью раздеваться, лишь позволила ледяным струям течь сквозь ткань платья, ощущая, как вместе с дорожной грязью с её кожи и из души смывается тяжёлая, железная маска стоицизма, которую она вынуждена была носить без перерыва. А на опушке Леголас, глядя в узорчатые тени лесной чащи, на самом деле видел всё. Не её тело, не её рану — он видел её суть. Видел отражение её молчаливого страдания в каждом шаге по дороге, её титаническую стойкость сейчас, её принятие его странной, импульсивной, но искренней заботы. И в глубине души начало зреть смутное понимание, что он ошибался. Это была не слабость избалованной дворцовой эльфийки. Это была воля, загнанная в угол болью и долгом. Это было что-то иное, более глубокое и серьёзное. Через некоторое время, когда шум воды изменился, и он по едва уловимым звукам понял, что она вышла из бассейна он спросил, не оборачиваясь, голосом, который старался сделать обыденным: — Лучше? В ответ была тишина, полная небывалой для неё нерешительности. Потом, уже без той мёртвой, апатичной усталости, прозвучал её голос, тихий, но чистый: — Да. Лучше. Намного. Спасибо, Леголас. Он медленно обернулся. Она сидела на том же ковре из мха. Лицо её было освежено, капли воды сверкали на тёмных ресницах, как алмазы. Она смотрела на него, и в её серо-синих глазах, отражённых водной гладью, было что-то новое, незнакомое — не смущение, не боль. Это была тихая, бездонная благодарность и глубокое, почти потрясённое удивление. Удивление от его догадливости, от его такта, от этой нелепой, но сработавшей авантюры. — И слухи… — начала она, и в уголке её рта дрогнул подобие улыбки, первой за много дней. — …будут именно такими, какими нужно, — закончил он, подходя к ней. Без лишних слов, но на сей раз уже чуть более осторожно и предупреждающе, он снова легко поднял её на руки. На её лице не было и тени прежнего испуга, только та самая лёгкая, уставшая улыбка и полное отсутствие сопротивления. — Но, думаю, мы сможем их пережить. В конце концов, мы уже пережили худшее — твоё молчание. Неся её обратно к лагерю, он чувствовал, как её тело, наконец, полностью расслабилось в его объятиях, доверив ему не только свой вес, но и часть своей усталости. А она, прижавшись головой к твёрдому, надёжному плечу, закрыв глаза, думала, что его странный, театральный план сработал куда лучше, чем он мог предполагать. Он не только запустил в мир нужные сплетни и дал ей передышку. Он незаметно для себя самого смыл часть той невидимой, ледяной стены, что стояла между ними с самого начала. И, что удивительнее всего, рана теперь болела уже не так остро. Будто ледяная чистота горного источника и его молчаливая, уважительная тактичность оказались самым действенным лекарством из всех возможных.