Серая тень принца

Недели, последовавшие за возвращением, текли медовой рекой сквозь золотистый свет начинающейся осени. Казалось, сама природа, уставшая от летнего зноя, вздохнула прохладой и благословила их тихое счастье. Они наслаждались обществом друг друга с жадностью, наверстывая упущенное время формальностей и недомолвок. Выкраивая друг для друга хотя бы час, они скрывались в садах, библиотеке, на конной прогулке, ужине или завтраке. Разговаривали от том, как прошел день каждого, обо всем и, в сущности, ни о чем. Когда в обществе другого можно снять венценосную усталость, чуть согнуть плечи и искренне смеяться, вместо натянутой вежливой улыбки, даримой всем во дворце. Линдаэль тонула в этом счастье, погружаясь в него все глубже и глубже. За столько лет она привыкла принимать столько судьбоносных решений, плести интриги и играть разные роли, в разных городах этого мира. А сейчас, рядом с ним, можно было снять эту, как оказалось, маску. Можно было быть просто собой. Любить рисовать и без стеснения показывать ему свои наброски. Он восхищался каждым, подолгу рассматривая. Особенно ему нравились изображения животных и цветов из их сада. И все же самые сокровенные, портреты эльфов, она прятала у себя в столе. Спешиваться во время конных прогулок, соскальзывая только в его сильные руки. Чтобы дыхание все также замирало от его объятий и его взгляда. Чтобы таять от его теплых рук на ее талии. Откидываться на его сильную грудь, рассматривая первые появившиеся звезды в ночном небе. Покрываться мурашками от его прикосновений к открытой коже, во время танцев. Провожать в утренние дозоры, просыпаясь с рассветом, хотя принц тяжело вздыхал и просил этого не делать. Но она все равно выходила к воротам, с удовольствием вдыхая утренний воздух. Как-то само вошло в их правило, оставлять на тонкой ладошке Линдаэль быстрый поцелуй, как обещание. А по возвращению утопать в ее объятиях и податливых губах. Она много столетий училась быть сильной. Убивать, шпионить, даже пытать. Все это она безупречно выполняла, но оказавшись вдруг бок о бок с тем, кто заботиться о ней так нежно, Линдаэль позволила себе быть слабой рядом с ним. И ни разу не пожалела о своем решении. А вот уже неделю Линдаэль не давало покоя другое чувство. Оно было не таким ясным. Оно сверлило где-то на самой подкорке сознания, неоформленное и навязчивое. Оно будило ее среди ночи, заставляя сердце биться в странном, сбившемся ритме. Иногда бросало в жар, и кровь приливала к щекам, заливая их таким румянцем, что даже Ирин беспокоилась, не заболела ли леди. Оно было похоже на то, что она чувствовала тогда у реки несколько дней назад. Она возвращалась во дворец, спасаясь от палящего, непривычно назойливого осеннего солнца, и путь ее пролегал мимо Лесной. На низком каменном выступе, у самой воды, она увидела знакомые, покрытые дорожной пылью сапоги и замедлила шаг. Их хозяин не заставил себя ждать. Из-под темной, зеркальной поверхности с легким всплеском вынырнул Леголас. Он отбросил мокрые волосы со лба, ухватился сильными, точеными руками за камень и легко, одним движением, подтянулся, выйдя на берег. Вода хлынула с него потоками. Мокрая льняная рубашка, которую он, видимо, не стал снимать, облепила каждую мышцу, каждую линию его торса — плечи, грудь, пресс, — превратившись из одежды во вторую, блестящую кожу, лишь подчеркивающую совершенства. Линдаэль застыла. Сердце ее вдруг забилось так, словно она пробежала всю дорогу сюда, ускоряя дыхание. Щеки вспыхнули, но глаза все так же украдкой возвращались к мускулистому телу. — Если тоже хочешь окунуться — я разгоню охрану подальше, — его голос, теплый и смеющийся, вывел ее из оцепенения. Он подошел, подхватив сапоги, и капли с его ресниц сверкали на солнце. Линдаэль лишь отрицательно помотала головой, все еще пытаясь поймать и понять это бегущее по жилам чувство. — Отец, бывает, ныряет в Лесную с первыми морозами, — продолжал он, словно не замечая ее пристального, изучающего взгляда, вытирая лицо краем рубашки. — Я в детстве, насмотревшись, тоже нырнул… Не знаю, как выжил. Казалось, что все тело сковало льдом. Несколько дней в лихорадке провалялся. Отец не отходил, все заговоры надо мной шептал. А потом так наорал, что я чуть снова сознание не потерял уже от его голоса. -рассказывал он, возвращаясь вместе с ней под своды дворца. На лестнице, ведущей в покои, он покинул ее, лишь нежно поцеловав в макушку, оставив наедине с хаосом в голове и странным жаром в крови. Определение этому странному ощущению Линдаэль все-таки нашла, когда после полудня пришла в его кабинет под благовидным предлогом – обсудить список гостей на предстоящий скромный праздник урожая. На самом же деле - чтобы увидеть, как солнечный луч играет в его светлых волосах, когда он склоняется над бумагами. Чтобы урвать минуту побыть рядом, ведь она не видела его со вчерашнего вечера. Леголас сидел за массивным столом, заваленным картами и отчетами с пограничных застав. Увидев ее на пороге, он отложил перо, и усталое сосредоточение мгновенно сменилось теплым, живым светом в глазах. Он встал из-за стола, протягивая ей руку. — Входи, — сказал он, и его голос прозвучал чуть хриплее обычного. — Спасай от этих бесконечных колонок цифр. Легкая улыбка коснулась ее губ. Подойдя к столу, она вложила свою ладонь в его. Они стояли так несколько секунд, наслаждаясь моментом, пока принц большим пальцем руки оглаживал костяшки ее пальцев. - Боюсь, что я пришла утопить тебя в делах еще больше нежели спасти. – в ее голосе прозвучала нотка извинения. - От твоих рук я приму хоть смерть. Он оставил на ладони поцелуй и отпустил ее руку, встав справа от нее, чтобы дать ей место разложить принесенный свиток на столе. Линдаэль развернула перед ним принесенный пергамент, стараясь говорить деловито. Он кивал, но его взгляд скользил не по строкам, а по линии ее губ, по трепету ресниц, по едва заметному движению горла, когда она сглатывала. Не выдержав, он повернул к себе ее лицо, прерывая объяснение, которое он плохо слушал. Она замолкла, чувствуя, как воздух вокруг сгущается и начинает вибрировать. — Ты чем-то запачкалась, — солгал он шепотом, его палец прикоснулся к уголку ее рта, где не было ни пылинки. Это прикосновение было спичкой, брошенной в порох. Она не успела ответить, как его губы нашли ее. Сначала это был просто мягкий, вопросительный поцелуй — отголосок их прежней, робкой нежности. Но длился он лишь мгновение. Голод, так долго сдерживаемый вежливостью и неуверенностью, прорвался наружу. Его руки обвили ее талию, впились в ткань платья, притягивая ее так близко, что она почувствовала каждый мускул его тела. Ее собственная ответная реакция испугала и обрадовала ее саму: пальцы вцепились в складки его рубашки на плечах, притягивая к себе, окунаясь в этот водоворот ощущений с головой. Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Он был не про любовь, а про жажду. Жажду вкуса, тепла, близости, которую они так долго отрицали. Его язык коснулся ее губ, и она сдалась, открывшись ему со стоном, который заглох у нее в горле. Мир сузился до точки — до жара его ладоней на ее спине, до его вкуса — теплого, с легкой горчинкой вина, до головокружительной слабости в коленях. Он приподнял ее, посадив на край тяжелого стола. Свитки с грохотом покатились на пол, но им было все равно. Его губы оторвались от ее, чтобы обжечь поцелуями линию челюсти, спуститься к пульсирующей точке на шее. Она запрокинула голову, позволяя целовать все ниже. Ее пальцы сплелись в его волосах, и она думала, что сейчас исчезнет, растворится в этом огне. Именно в этот миг, когда дыхание их стало единым, в прерывистом ритме, а ее платье съехало с одного плеча, обнажив кожу, по которой только что прошлись его губы, раздался стук в дверь. Они замерли, как два охотничьих зверя, застигнутых на месте преступления. В их глазах, полных тумана желания, метнулась одна и та же паника. Леголас отпрянул так резко, будто его ударили. Линдаэль соскользнула со стола, ее ноги подкосились, и ей пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть. Она судорожно поправила платье, пытаясь дрожащими пальцами застегнуть расстегнувшуюся пряжку на плече. «И когда он только успел?»- отметила она про себя. — Войдите! — крикнул Леголас, и его голос прозвучал неестественно громко и резко. Он отвернулся к окну, делая вид, что разглядывает сад, но она видела, как быстро поднимается и опускается его грудь под рубашкой. Дверь открылась. В кабинет вошел советник Трандуила по лесным угодьям, старый эльф Элрондор. В руках у него была папка с планами зимней заготовки древесины. Его мудрые глаза медленно обвели комнату: принц у окна с нездоровым румянцем, леди Линдаэль у стола, невероятно сосредоточенно поправляющая идеально лежащую прядь волос, беспорядок со свитками на полу. На его лице не дрогнул ни один мускул. Вежливая, отстраненная маска придворного осталась непроницаемой. — Ваше Высочество. Прошу прощения за вторжение. Его Величество просил ознакомиться с планами по Северному тракту до вечернего совета. — Да, конечно, — Леголас кивнул, все еще не поворачиваясь. — Положите на стол. Я изучу. Элрондор аккуратно положил папку на единственный свободный угол стола, склонился в бесшумном поклоне и так же беззвучно удалился, притворив дверь. Когда щелчок замка снова прозвучал в тишине, напряжение в комнате превратилось в сжигающую неловкость. Линдаэль, не глядя на принца, наклонилась, чтобы собрать свои свитки. Ее руки все еще дрожали. — Мне… мне пора, — выдохнула она, и ее голос звучал чужим. — Меня ждут. Леголас сделал шаг к ней, но она отстранилась, не давая ему прикоснуться. Она посмотрела на него, и в ее глазах он увидел смятение и стыд. Стыд не за поцелуй, а за то, что их застали. За то, что их личное, хрупкое, только что рожденное желание оказалось выставлено на всеобщее обозрение, пусть даже под маской вежливого равнодушия старого советника. Не дав сказать ни слова, она вышла, оставив его одного среди разбросанных бумаг, в комнате, которая еще секунду назад была их маленькой, пылающей вселенной, а теперь снова стала просто кабинетом. Воздух все еще пах ею — полевыми травами и чем-то теплым, срывающим дыхание. И этот запах теперь был самым болезненным напоминанием о том, как тонка грань между их миром и реальностью, где в любой момент может постучаться кто-то чужой. Столкновение в кабинете стало переломным, столь ясно указав Линдаэль на это яркое чувство, дав ему точное, смущающее наименование «страсть». Теперь каждый их взгляд, каждое случайное прикосновение в присутствии других было заряжено тайным знанием, сдерживаемой вспышкой молнии, которую они видели лишь вдвоем. Сегодня ночью снова не спалось. Она проваливалась в тревожный, короткий сон и выныривала из одного и того же навязчивого воспоминания: Леголас в той самой мокрой рубашке. Но во сне она уже не просто смотрела. Ее руки тянулись к застежкам, чтобы сорвать эту мокрую ткань, швырнуть ее прочь. Чтобы прижаться к его прохладной, влажной коже губами, чтобы целовать его грудь, ключицу, шею… целовать до опухших губ или пока в легких не закончится воздух. И каждый раз она просыпалась именно в этот миг, с сухим ртом и бешено колотящимся сердцем. Вот и сейчас она лежала в своей кровати, казавшейся ей такой огромной, ворочалась и смотрела в резные дубовые панели потолка, думая лишь об одном: о его руках на ее талии. О том, как они сейчас сжали бы ее, притянули, прижав в груди Она услышала, как дверь в гостиной открылась, впуская в комнату не только полоску света от факелов в коридоре, но. Она слышала, как он, двигаясь в полутьме с привычной эльфийской грацией, отстегнул ножны, снял колчан, ремень. Она поднялась с кровати, накинула тонкий халат, лежавший у кровати, и вышла. Леголас обернулся, услышав ее шаги, перестав развязывать шнуры камзола. — Не спится? — наконец спросил он, перестав рассматривать обнаженное плечо, вид на который открыл съехавшая вниз ткань. Пол был прохладным под ее босыми ногами. Линдаэль подошла к нему чтобы обнять, прижаться щекой к его груди. Но нет, этого было мало. Хотелось ближе. Чтобы не было ни ткани, ни воздуха между ними. Кожа к коже. — Не могу уснуть, — выдохнула она, уткнувшись в него носом и вдыхая сложный, родной запах — лесной хвои, дневного пота и ночного ветра. — Прости, милая, — его руки мягко легли ей на плечи, нежно отстранив. Он поцеловал ее в макушку, губы были прохладными от ночного воздуха улицы. —Я весь в пыли и поту. Я быстро умоюсь и вернусь, составлю компанию твоей бессоннице. Но Линдаэль не дала ему сделать ни шагу. Ее руки, вцепившись в мятую камизу на его груди, удержали его на месте. Она простояла так несколько секунд, тяжело и прерывисто дыша, будто поднялась на самую высокую гору. Потом запрокинула голову, и в темноте ее серые глаза встретились с его синими, полными нарастающей тревоги. — Что не так? — прошептал он, обхватывая ее лицо ладонями. Его большие пальцы провели по ее пылающим щекам. В ответ она приподнялась на цыпочках и оставила на его губах поцелуй. Быстрый, робкий, почти детский, но от этого невероятно искренний. Как самый первый. Она отстранилась на сантиметр, все еще держась за него, и смотрела, жадно ловя в его глазах любую реакцию. И, как всегда, они просияли теплым светом, а его губы тронула улыбка. Тогда она снова притянула его за камизу к себе — уже сильнее, увереннее — и поцеловала снова. На этот раз настойчивее, глубже, с той самой неумелой требовательностью, которая выдавала всю силу томящего ее чувства. Пальцы запутались в его влажных от ночной влаги волосах, притягивая его ближе, еще ближе. Леголас ответил на поцелуй, его руки соскользнули с ее щек на спину, прижимая ее к себе так, что она почувствовала каждый рельеф его тела через тонкую ткань своей ночной сорочки. Он сделал шаг назад, увлекая ее за собой в этом новом, головокружительном танце, но через мгновение его поясница уперлась в край подоконника. Они разомкнули губы, отдыхая друг о друга, прижавшись лбами, тяжело и прерывисто дыша. Общее дыхание было громче любого слова. - Линдэ…- начал было он полушепотом, но она прервала его. - Я не знаю, что делать дальше, — призналась она шепотом, полным стыда, смятения и чистой, неподдельной жажды. Ее пальцы дрожали на его груди. — Пожалуйста… Она потянула его к себе, и их губы встретились в поцелуе, который не был ни страстным, ни нежным. Он был жадным. Это был поцелуй людей, умирающих от жажды, наконец-то добравшихся до источника. В нем было все: месяцы ожидания, страх, неловкость, оглушительная, всепоглощающая потребность. Он подхватил ее, прижал к себе так крепко, что, казалось, хотел вобрать в себя. Его руки скользнули под ее платье, коснулись горячей кожи ее спины, и она вздрогнула, но не отпрянула. Наоборот, ее тело выгнулось навстречу, исторгая из ее губ тихий, потерянный стон, который перевернул все внутри него. А потом он, не разрывая поцелуя, легко, как перышко, подхватил ее на руки. Линдаэль, повинуясь внезапно проснувшемуся в ней глубинному, животному инстинкту, обвила его ногами вокруг пояса, прижавшись к нему всем телом. В этом движении не было ни робости, ни смущения — только потребность быть ближе, раствориться, исчезнуть в нем. Но сейчас это было по-настоящему. Он нес ее через гостиную, не к дивану у камина, а прямо к двери, ведущей в его спальню — в то самое место, куда она столько времени не решалась переступить порог. — Запри дверь, — прошептала она ему на ухо, и в е голосе прозвучала тень командной интонации, вызвав у эльфа мурашки по спине. Он одной рукой, не выпуская ее, повернул ключ. Щелчок прозвучал в тишине как хлопок, отсекающий прошлое. Он опустил ее на край его огромной кровати. Теперь они были в его убежище, пахнущем им, лесом, чистым бельем. Луна заглядывала в окно, выхватывая из темноты ее расширенные зрачки, его напряженное, прекрасное лицо. Он стоял перед ней на коленях, его руки лежали на ее бедрах. — Последний шанс остановиться — прошептал он, глядя ей прямо в душу. Она медленно покачала головой. Ее пальцы потянулись к шнуровке на ее халате. Она не справилась — они дрожали слишком сильно. Он мягко отстранил ее руки и сделал это сам. Медленно, с бесконечным благоговением, как разворачивая самый драгоценный свиток. Ткань сползла с ее плеч, открывая кожу, мерцающую в лунном свете. Он замер, смотря на нее, и в его взгляде было такое обожание, что остатки страха растаяли, уступая место чему-то теплому и влажному, струящемуся по жилам. — Ты невероятна, — выдохнул он, и это было не комплиментом, а молитвой. Потом не было больше слов. Были прикосновения — сначала робкие, потом увереннее. Были поцелуи, которые оставляли огненные следы на ее шее, ключицах, груди. Было его имя на ее устах, сначала как вопрос, потом как стон, потом как мольба. Было ее тело, открывавшееся ему с такой доверчивой щедростью, что у него перехватывало дыхание. Он был нежен. Бесконечно нежен. Каждую секунду проверяя ее взгляд, ее дыхание. И эта осторожность, это уважение к ее страху, сводили с ума. Когда они наконец слились воедино, это не было борьбой или завоеванием. Это было соединением. Долгожданным, болезненно-сладостным падением в пропасть, где не было больше «я» и «ты», а было только «мы». Страх растворился, уступив место чувству, которое было одновременно и всепоглощающим, и невыразимо мирным. Поздней ночью, когда луна уже сместилась, они лежали обнявшись, сплетя ноги, ее голова лежала на его плече, а пальцы лениво водили по его груди, изучая шрамы, которые теперь тоже принадлежали ей. Линдаэль, вдруг, подняла голову, чтобы посмотреть на него. В лунном свете, пробивавшемся сквозь щель в занавесях, его лицо казалось молодым и безмятежным, как у эльфа, впервые увидевшего звездное небо. — А что будет завтра? — спросила она, заправляя за ухо прядь упавших волос. —Завтра... — сказал он, притягивая ее обратно к себе, — мы проснемся также в обнимку и, надеюсь, чертовски опоздаем на завтрак. Он замолчал, обдумывая что-то, и его пальцы начали медленно выписывать круги на ее плече. — Первым распоряжением завтрашнего утра, — заявил он вдруг, щекоча дыханием волосы на макушке. — будет приказ перенести твои вещи сюда. Потому что с завтрашнего дня я не намерен просыпаться без тебя. Она приподняла голову с его груди, и в лунном свете он увидел, как в ее глазах мелькнула знакомая, озорная искорка. Та самая, что он ловил на стене в Минас Тирите. — Неверное решение, ваше высочество, — сказала она с преувеличенной серьезностью, но уголки губ предательски подрагивали. — Переносить нужно твои вещи. Он приподнял бровь, озадаченный. — И с какой стати? — Потому что моя кровать, — она сделала паузу для драматизма, — гораздо меньше. Леголас замер, ожидая продолжения, не понимая, к чему она ведет. — А это значит, — продолжила она и ее голос стал тихим, интимным и бесконечно соблазнительным, — что нам придется все время прижиматься друг к другу очень-очень близко. Буквально не останется места, чтобы отодвинуться. — Она снова устроилась поудобнее у него на груди, как бы наглядно демонстрируя свою мысль. — Так что, если ты хочешь хоть немного пространства для своих царственных локтей, милорд… Забудь. Ее хитрый план заставил потерять дар речи и Леголас молчал несколько мгновений. Потом из его груди вырвался низкий, счастливый смех — звук глубокого, безоговорочного облегчения и радости. — Коварная женщина, — прошептал он, переворачивая ее и нависая над ней, чтобы видеть ее сияющие в темноте глаза. — Есть немного, — без тени раскаяния ответила она, обвивая его шею руками. — Это моя работа. — Тогда первое распоряжение отменяется, - целуя ее в губы коротким, но страстным поцелуем, заявил он — Мы оставляем все как есть. Пусть эта огромная, пустая кобра стоит без дела. Мы будем спать в твоей «маленькой». И, клянусь звездами, я не позволю появиться между нами даже сантиметру пустого пространства. — Обещаешь? — ее шепот был полон вызова и надежды. — Клянусь — он поцеловал ее в висок, в уголок глаза, в основание шеи. И в ту ночь, они действительно не знали, где кончается он и начинается она. Это было тесно, жарко, совершенно не по-королевски и бесконечно прекрасно. Легкий, почти неуловимый сдвиг в реальности, изменение в тишине — этого хватило, чтобы разбудить его. Леголас открыл глаза, и первым ощущением было еще теплое, но пустое пространство рядом. Он провел ладонью по простыне, еще хранившей легкую вмятину и остаточное тепло ее тела, но самой Линдаэль там не было. Тихий укол тревоги, немедленно растворенный в теплой волне умиротворения, заставил его приподняться на локтях. Свет раннего утра, серебристый и робкий, пробивался сквозь щели в ставнях, рассекая полумрак комнаты. И в одном из этих бледных лучей он ее и увидел. Линдаэль сидела за его письменным столом у противоположной стены. Она склонилась над листами пергамента, ее темные волосы, растрепанные за ночь, спадали живым водопадом, скрывая лицо. Кончик пера в ее руке быстро и уверенно выводил строчки. Рядом лежала уже небольшая стопка исписанных листов — приказы по хозяйству, заметки садовнику, распоряжения на кухню. Утренние поручения, которые она, видимо, решила разобрать, пока он спит. Но ее взгляд, поймавший момент, когда она на секунду оторвалась от бумаг, был устремлен не в окно, а куда-то внутрь себя — она явно обдумывала что-то масштабное. Перестановку мебели? Новые полки для своих вещей? План того, как теперь, когда все изменилось, обустроить их общее пространство? Он наблюдал за ней, не шевелясь, боясь спугнуть эту картину — картину его жены, хозяйничающей в его покоях с такой естественной, спокойной уверенностью. В ее позе не было напряжения, только сосредоточенная, почти творческая энергия женщины, обустраивающей свое гнездо. Его сердце сжалось от приступа такой нежности, что стало трудно дышать. Она, будто почувствовав его взгляд, подняла голову. Их глаза встретились через полутемную комнату. Сначала в ее глазах мелькнула тень вины — за то, что встала, за то, что занялась делами. Но увидев выражение его лица — не упрек, а чистое, безоговорочное обожание, — она расслабилась. Медленная, сонная, невероятно мягкая улыбка тронула ее губы, осветив все ее лицо. Это была улыбка счастливой женщины, не скрывающая своего счастья. Отложив перо, она поднялась и пошла к кровати. И только тогда, когда она вышла из тени стола в полосу света, он понял. На ней была его рубашка. Та самая, простая льняная рубашка, которую она сама же сняла с него вчера вечером, чьи завязки она неловко расшнуровывала своими дрожащими пальцами. Теперь эта рубашка, пахнущая им и ею, обволакивала ее фигуру, непомерно большая, но бесконечно трогательная. Рукава были закатаны до локтей, обнажая ее тонкие запястья, а подол едва прикрывал ее бедра, делая каждое движение при ходьбе соблазнительно-небрежным откровением. Ворот был расстегнут, обнажая ключицу. Она выглядела одновременно уязвимой и обладающей — обладающей им, его вещью, его пространством, его сердцем. Он не мог вымолвить ни слова. Он просто откинул край одеяла, приглашая ее обратно. Линдаэль скользнула под него, прижимаясь к Леголасу всем телом, холодными босыми ногами. Она была прохладной, пахла пергаментом, чернилами, сном и им самим. — Я не могла уснуть, — прошептала она, пряча лицо у него на груди. — Слишком много мыслей. — А я мог, — он обнял ее, погружая лицо в ее волосы. — Потому что главная мысль была рядом. — Он сделал паузу, его пальцы коснулись ткани на ее плече. — Кажется, ты ее конфисковала? Она рассмеялась тихо, смущенно, и ее смех вибрировал у него под кожей. — Она валялась на полу. Мне показалось, ей будет одиноко. — Ей и не снилось такое счастье, — он поцеловал ее в макушку, а затем, нахмурившись в игривой задумчивости, провел рукой по ее бедру под простыней. — Но… теперь у меня есть серьезная дилемма. -Какая? — она приподняла голову, с любопытством заглядывая в его глаза. — Эта рубашка на тебе… — его голос стал низким, заговорщицким, — не знаю, теперь, что хочу больше: заставить тебя никогда ее не снимать… или снять самому прямо сейчас. Она покраснела, но ее взгляд ответил ему тем же вызовом, что был вчера вечером. — Мудрые правители, — прошептала она, уже целуя его в уголок рта, — умеют находить компромисс. И, как оказалось, компромисс был прекрасен. Как и все остальное, что начиналось с этой ночи. И в этом был свой совершенный, ироничный смысл. Чтобы обмануть врага, им пришлось стать по-настоящему близкими. И теперь, когда его губы спускались по ее шее, а ее пальцы впивались в его волосы, уже было неважно, где кончается притворство и начинается правда. В этом утреннем свете правдой было только это. А утром, когда они и вправду опоздали на завтрак, по всему дворцу пополз новый, уже лишенный злорадства, а полный романтического умиления слух: «Вы слышали? Они теперь спят в ее комнате. В маленькой кроватке. Говорят, принц сам приказал не менять ничего…» И этот слух Линдаэль не спешила пресекать.