Серая тень принца

По коридорам он бежал, не особо разбирая дороги. Сапоги гулко стучали по каменным плитам, эхо разносилось по сводам, но ему было всё равно. Он прекрасно ориентировался во дворце, знал каждый поворот, каждый тайный ход, каждую короткую тропу — и был уверен, что ноги приведут его сами, без участия разума. И плевать ему сейчас хотелось, что подумают о принце, бегающем по коридорам, как перепуганный слуга. Плевать на этикет, на приличия, на то, что завтра по дворцу поползут слухи. Единственное, что его сейчас интересовало — его жена. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках одним именем. Он свернул в знакомый коридор, потом в другой, пробежал мимо нескольких слуг, которые едва успели прижаться к стенам, пропуская его. Кто-то что-то крикнул вслед — он не расслышал. Кто-то поклонился — он не заметил. У дверей её апартаментов стояли двое. Обычные стражники здесь не несли службу. Те, кого он увидел, были в серой полевой форме «Тени» — тёмные плащи, глухие мундиры, маски на лицах. Они замерли по бокам от двери, как изваяния, и только их глаза — настороженные, внимательные — следили за каждым, кто проходил мимо. Увидев принца, они молча, в унисон, сделали шаг в сторону, пропуская его внутрь. Без единого вопроса, без кивка, без жеста — просто растворились в тени, открывая проход. Леголас толкнул дверь. Он влетел в гостиную и замер. Воздух в комнате был тёплым, пахло травами, дымом из камина и чем-то ещё — металлическим, горьковатым. Запах крови. Он узнал бы его из тысячи. Линдаэль стояла у большого дубового стола, прислонившись к нему спиной. Её поза была неестественно прямой — такой, какой она становилась, когда не могла позволить себе упасть. Она напоминала каменного стража у врат — неподвижного, бесстрастного, высеченного из холодного, бледного мрамора. В камине догорали поленья, и их треск нарушал тишину. Огонь отбрасывал на стены трепетные, оранжевые отсветы, играл тенями, но сама она казалась неживой — статуей, забытой в этом тёплом, уютном месте. Её тёмная маска лежала рядом, на полированной столешнице. Она тускло поблёскивала в полумраке, отражая блики огня, — брошенный символ власти, сменившейся на личную, телесную боль. Без маски её лицо было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами. Губы, обычно такие яркие, сейчас казались серыми, и только глаза — эти бездонные серые глаза — всё ещё горели, хотя огонь в них был уже не тем, прежним, а слабым, едва тлеющим. Она уже сбросила мундир «Тени». На ней оставалась лишь простая рубашка из тонкого, тёмного льна, и эта рубашка, мятая, с распущенными шнуровками, делала её уязвимой, почти беспомощной. Левый рукав был грубо разрезан от плеча до локтя — Галарон, видимо, не стал церемониться, — и откинут в сторону, обнажая бледную кожу, испорченную ужасной, багровой раной. Леголас видел аккуратные стежки, наложенные на воспалённые края разрыва. Кожа вокруг раны была красной, припухшей, и даже в полумраке было видно, как она пульсирует — живая, больная, требующая покоя. Несколько капель крови, свежих, ещё не засохших, выступили между стежками и медленно ползли вниз, к локтю, оставляя на коже тонкие, багровые дорожки. Правая рука, будто мстя за левую, была сжата в кулак. Так сильно, что костяшки побелели, а короткие, аккуратные ногти впивались в ладонь, оставляя красные полумесяцы. Леголас видел, как напряжены её пальцы, как дрожат — едва заметно. Это была борьба. Борьба с болью, с усталостью, с желанием рухнуть и закрыть глаза. И она проигрывала эту борьбу, но не сдавалась. Перед ней, спиной к дверям, склонился Галарон. Его могучая фигура, казалось, поглощала весь свет. Он стоял так, что заслонял собой и камин, и окно, и половину комнаты. Плечи его были напряжены, голова склонена, и он что-то бормотал себе под нос — наверное, древние слова исцеления, которые он знал наизусть и повторял механически, не задумываясь. Осторожно, с какой-то ювелирной точностью, он накладывал последний стежок, прежде чем наложить повязку. Его пальцы — толстые, грубые, в шрамах от ожогов и порезов — двигались с неожиданной нежностью, словно он штопал не живую плоть, а тончайший шёлк. — Шшшшш… Резкое, сдавленное шипение вырвалось из губ Линдаэль, нарушая тягостную тишину. Она опустила на макушку лекаря взгляд, в котором бушевала целая буря: ярость на собственную уязвимость — как посмело её тело подвести в такой момент? — нетерпение — сколько можно возиться, когда там, за дверью, идёт расследование, и она не может в нём участвовать? — и адская боль, которую она не могла скрыть, как ни старалась. Галарон даже не вздрогнул. Не повёл бровью и не ускорился. Только его губы чуть скривились в гримасе, похожей на усмешку. Он был стар, мудр и видел на своём веку столько боли, что женское шипение не могло его впечатлить. — Не тратьте силы на грозные взгляды, моя госпожа, — пробурчал он, не отрываясь от работы. Его голос был низким и ровным, как журчание подземного ручья — монотонным, успокаивающим, почти гипнотическим. — Ваш супруг в свои лучшие — а точнее, худшие — дни смотрит так, что у скал мороз по коже. Меня вы таким не запугаете. Два сапога пара, что тут скажешь. Услышав шаги на пороге, он наконец бросил через мощное плечо: — Быть может, ты её вразумишь, Ваше Высочество? Я только древко вытащил — она как вскочила, мундир на плечи натянула и уже к дверям. Кровь, само собой, запеклась, еле отодрали. — Он покачал головой, и в этом жесте было столько привычной, домашней усталости, что Леголас почти улыбнулся. — Если швы разойдутся, так просто уже не вылечим. Придётся зашивать заново. Леголас, замерший на пороге, сделал шаг вперёд. Его взгляд — синий, напряжённый, с едва заметной дрожью — прилип к её лицу. Он искал не признаки слабости — их не было,— а хоть каплю той мягкости, что он видел в саду, когда она смеялась, запрокинув голову, и её коса скользила по плечу. — С ним, — тихо, почти апатично, сказал Леголас, — действительно лучше не спорить. — Ха! — коротко, как выстрел, фыркнул Галарон, наконец закончив с перевязкой. Он выпрямился во весь свой немалый рост, и его тени на стене стали ещё больше, заполнили собой всю комнату. Его движения были медленными, уверенными, как у древнего дерева, которое не сломать ни ветром, ни временем. — И это говорит тот, кто после битвы с перебитыми рёбрами пытался на спор залезть на водопад! Прекрасный совет, принц. Он покачал головой, и в его глазах — тёмных, глубоких, с лучиками морщин в уголках — мелькнуло что-то, похожее на уважение. Или на усталую нежность старого воина к молодому, который всё ещё не научился беречь себя. Он собрал окровавленные бинты в кожаный свёрток — быстро, привычными движениями, — и сунул его в свою бессменную походную сумку, потрёпанную, заштопанную в десятке мест, но надёжную, как сам хозяин. — Пойду, послушаю новости, — сказал он, и в голосе его прозвучала лёгкая, усталая безнадёжность. Он повернулся к Линдаэль, и его взгляд, обычно такой суровый — Галарон не умел быть мягким, это было не в его натуре, — смягчился на долю секунды, став почти отцовским. — Постарайтесь не рвать швы в пылу нетерпения, моя госпожа. Мне же потом зашивать. А я, знаете ли, уже немолод. Мне бы отдохнуть, а не штопать вас каждый день. С этими словами, кивнув им обоим — коротко, как приказ на прощание, — он вышел, мягко прикрыв за собой тяжёлую дверь. В комнате стало тихо. Очень тихо. Только огонь потрескивал в камине, да где-то далеко, в коридоре, слышались приглушённые шаги. Линдаэль налила из графина воды, смочив небольшую тряпку, и быстро вытерла пытавшиеся сбежать, капли крови, а после устало кинула ее обратно к графину. Взгляд Леголаса упал на софу, стоящую у стены. Там, небрежно брошенный, лежал кафтан Линдаэль — тот самый, серо-зелёный, с серебряной вышивкой в виде бегущих оленей. Он всё ещё был пропитан кровью — тёмной, почти чёрной в полумраке, — и с его подола на светлый, кремовый ковёр медленно стекали капли. Они падали одна за другой — и расплывались ужасными, багровыми пятнами, похожими на распустившиеся цветы. Линдаэль, проследив за его взглядом, чуть дёрнула уголком губ — не улыбка, а скорее гримаса, попытка разрядить обстановку. — Это не моя кровь, — сказала она, и голос её был ровным, но в нём слышалась та самая нотка: она оправдывалась. Перед ним. Перед собой. Перед Галароном, который наверняка ругался, когда она сбежала. — Галарон предложил, но мы, кажется, переборщили. Он помогал разделывать туши со вчерашней охоты, поэтому мы легко добыли её. Она говорила, и слова её лились сами собой, как ручеёк, который пытается пробиться сквозь камни. Говорила, чтобы заполнить тишину, чтобы не дать ему думать о том, что могло быть. — Стрела не глубоко вошла, честно, — продолжала она, и в её голосе появились нотки, похожие на мольбу — поверить, что всё не так страшно, что она в порядке, что не надо волноваться. — Просто неудачно… — Линдэ… Его шёпот прозвучал, как щелчок замка. Мягко. Неумолимо. Он прервал её словесный поток, и она замолчала на полуслове, захлопнув рот, как оконные створки. Она вздрогнула всем телом, словно от прикосновения. Её широко распахнутые серые глаза нашли его. В них мелькнуло что-то — удивление, недоверие, страх. «Линдэ». Это имя, это ласковое сокращение, которого она не слышала от него уже давно, прозвучало не как просьба, а как заклинание. Оно повисло в воздухе, тёплое, родное, забытое. Она замерла, затаив дыхание. Боялась пошевелиться, боялась, что это мираж, что он исчезнет, стоит ей сделать шаг. Боялась, что снова останется одна со своей болью и своей виной. Его руки — сильные, уверенные, знакомые до боли — обняли её. Притянули к себе. Нежно — так, чтобы не задеть рану, не причинить лишней боли, — но с такой силой, будто он хотел вобрать её в себя, спрятать от всего мира, навсегда впечатать в своё тело память о её тепле и дыхании. Он опустил лицо в её волосы, уткнувшись в макушку, и сделал глубокий, содрогающийся вдох, словно пытаясь напиться её запахом. Но от неё теперь пахло не лесом и яблоками, не той лёгкой, цветочной свежестью, которую он так любил. От неё пахло горьковатыми лечебными травами и мазью Галарона, железом и чем-то ещё — сладковато-приторным. И от этого контраста, от этой метки боли на её теле, у него в груди что-то сжалось, холодное и острое. «Она могла умереть». Мысль, которую он гнал от себя весь день, прорвалась сквозь все барьеры и ударила под дых, лишая воздуха. Линдаэль замерла в его объятиях. Её разум отказывался верить. Слишком долго они были чужими — вежливыми, холодными, правильными. Слишком долго она запрещала себе думать о том, как ей не хватает его тепла. Она осторожно, будто боясь спугнуть мираж, подняла руки и положила их ему на спину. Сквозь тонкую ткань его камзола она чувствовала напряжение мышц — каждый мускул был каменным, натянутым, как тетива, — и тепло его тела, живое, настоящее, невыносимо желанное. Её объятия в ответ были хрупкими, вопросительными. Полными невероятного изумления: «Неужели это правда? Неужели ты здесь? Неужели ты простил?» — К Морготу договор, — прошептал он ей в волосы, и его голос, впервые за долгие месяцы, сорвался. Выдал сдавленную, едва слышную дрожь. — К черту все наши правила, Линдэ. Она хотела отстраниться. Заглянуть ему в глаза, прочитать в них то, что он не договаривал. Но он держал её так крепко, так отчаянно, будто это были не объятья, а спасение от падения в пропасть. Будто если он отпустит — она исчезнет, рассыплется в прах, превратится в воспоминание. Она сдалась. Позволила голове упасть ему на плечо. Её дыхание стало тёплым и неровным на его шее, а пальцы, всё ещё бледные и холодные, вцепились в ткань его рубашки, как утопающий хватается за соломинку. — Можешь лгать, — продолжал он, и каждое слово было вырвано из самой глубины, обожжено болью сегодняшнего дня, страхом потери, который он не имел права чувствовать, но чувствовал. — Можешь вообще не разговаривать со мной. Можешь даже не смотреть в мою сторону, если захочешь. Он сделал паузу. Тяжёлую, долгую. Его руки сжали её ещё сильнее — до хруста, до боли, до отчаяния. — Только живи, — выдохнул он. — Только будь здесь, в этом дворце. Чтобы я знал… чтобы я просто знал, что где-то ты дышишь, и с тобой всё в порядке. Больше мне ничего не нужно. Ничего. Линдаэль замерла. Её собственное дыхание спёрло в груди. Слова Леголаса не просто растаяли в воздухе — они проникли внутрь, как весеннее солнце в промёрзшую землю. Медленно. Неотвратимо. Они растапливали лёд, что сковал её сердце с того самого вечера в кабинете Трандуила, когда он посмотрел на неё, как на чужую, и попросил уйти. Она не ответила. В горле стоял ком, горячий, колючий, мешающий дышать. Глаза предательски затуманились влагой, и она моргнула, прогоняя слёзы. Но все же позволила себе эту слабость. Она была просто женщиной, которая устала. Она ослабила свою хрупкую хватку на его спине и, наконец, осторожно отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Он не сопротивлялся, позволив ей это. Его синие глаза — обычно такие ясные, такие недоступные, такие правильные — сейчас смотрели на неё в упор. В них не было ни гнева, ни усталой покорности, ни той холодной вежливости, которая разделяла их последние месяцы. Была лишь глубокая, измождённая искренность. И тот самый, неприкрытый страх, который он только что выложил перед ней, как самое дорогое и самое тяжёлое своё сокровище. Она подняла руку — ту, что не была прижата к его спине. Движение было медленным, почти нерешительным. Её пальцы — тонкие, холодные — коснулись его щеки. Кожа его была тёплой, чуть шероховатой от ветра и усталости. Она провела по скуле, смахнула выбившуюся прядь волос, задев кожу у виска. — Ты весь в дорожной пыли, — прошептала она, и её собственный голос прозвучал хрипло и непривычно. Он поймал её руку. Прижал ладонь к своим губам. Поцелуй был благоговейным — как прикосновение к чему-то хрупкому и невероятно ценному, что едва не утратил. Его губы были сухими, тёплыми, и она чувствовала, как они дрожат. — А ты пахнешь травами, — ответил он так же тихо, и в уголках его глаз дрогнули лучики усталой усмешки. Линдаэль опустила голову, уткнувшись лицом в его грудь. Она уже не плакала. Она просто стояла, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, сильно, надёжно — и как её собственное постепенно успокаивается, подстраиваясь под его ритм. Они стояли так несколько минут. Может, час. Может, вечность. Она не знала. Ей было всё равно. — Тебе нужно вернуться на допрос, — сказала она наконец, и голос её был тихим, почти неслышным, приглушённым тканью его камзола. Она не разомкнула объятий. Не смогла. — Этим займётся Вяз, — ответил он, и его губы коснулись её макушки. — Он доложит, как всё закончится. Не беспокойся об этом. — Я хочу спать, — прошептала она, устало вздохнув. В этом вздохе было всё: боль, облегчение, отчаяние, надежда. И невыносимая, огромная усталость, которая, наконец, получила разрешение на существование. Он кивнул. Не говоря ни слова, аккуратно отстранился — так, чтобы не задеть рану, — и в следующее мгновение подхватил её на руки. Он занёс её в спальню, где царил полумрак, где пахло лавандой и сном, где на кровати лежали смятые простыни — она, видимо, уже пыталась лечь, но снова встала. А может, Галарон укладывал её здесь, а она сбежала. Он аккуратно, как хрупкую драгоценность, опустил её на кровать. Простыни были прохладными, и она вздрогнула, но тут же расслабилась, когда он накрыл её одеялом — тяжёлым, шерстяным, пахнущим им. — Спи, — сказал он, и в голосе его звучало обещание. Он собирался уйти. Вернуться к делам, к допросу, к той бесконечной череде забот, которая не ждала, пока он будет сидеть у её постели. Но её рука — холодная, тонкая, с красными полумесяцами на ладони — схватила его за запястье. — Не уходи, — прошептала она, открыв глаза. В них, в этих серых, бездонных глазах, была такая мольба, что у него перехватило дыхание. Он замер. Потом медленно, не отпуская её руки, наклонился и поцеловал её пальцы — каждый, один за другим, от кончиков до основания. Почувствовал под губами солоноватый привкус — то ли крови, то ли слёз. — Я здесь, — сказал он, размыкая её пальцы. — Я никуда не уйду. Он снял сапоги — быстро, почти не глядя, — сбросил камзол, оставшись в одной рубашке. И через минуту уже лежал рядом, чувствуя, как она сразу же придвинулась ближе, устроившись у него на плече. Её дыхание было тёплым на его шее. Её волосы щекотали подбородок. Её рука, больше не сжатая в кулак, расслабленно лежала у него на груди, прямо над сердцем. — Вяз сказал, что они арестовали Корвина, — сказал Леголас, когда спустя несколько минут, почти сквозь сон, она спросила о деле. Голос его был тихим, ровным, убаюкивающим. — Они оказались сводными братьями. Думаю, Дирк хотел защитить брата. Даже взял всю вину на себя. Полагаю, допрос ещё идёт — иначе мы бы уже всё знали. Он замолчал, давая словам осесть, пробиться сквозь пелену сна. — Поэтому спи, — добавил он, и его губы коснулись её волос. — Я разбужу тебя, как что-то прояснится. В ответ он услышал лишь мирное посапывание. Линдаэль спала. По-настоящему, глубоко, без снов, без боли, без страха. Впервые за долгие месяцы. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как её дыхание становится ровнее, глубже, спокойнее. Как её тело, наконец, расслабляется, отпускает напряжение, которое она носила в себе так долго. За окном занимался рассвет — бледный, серый, холодный. Но в спальне было тепло, уютно, и пахло не кровью и травами, а ею — той самой, прежней, которую он так любил. Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон. Они проснутся через несколько часов. Галарон придёт менять повязку и ворчать. Вяз принесёт новости — хорошие или плохие, время покажет. Дирк, наконец, расскажет всё, что знает, и, может быть, получит разрешение увидеть брата. А Корвина доставят во дворец и начнут допрос — долгий, тяжёлый, изнурительный. Но это будет потом. Сейчас — было только это. Он. Она. И тишина, в которой не было места для страха, вины и сожалений. Только мир. Только покой. Только любовь — та самая, которую они так долго строили, теряли и снова находили. За окном вставало солнце. И это был хороший знак.