Ведение слепца (Leading the Blind)

Алхимия Марко была превосходна, но, несмотря на это, магией она не обладала. — Не стоит извиняться, — говорит Рой, пока с него снимают повязку. Темнота не уходит. — Я уже успел смириться, что никогда ничего не увижу. Иной исход был бы для меня истинным подарком. Так уж вышло, что души, собственноручно вырванные Роем из ишварцев, а позже переданные в лабораторию №5, не принесли ему спасения. Горечи нет — почти вся сила камня ушла на восстановление боевого товарища — Хавока. Если б перед Роем поставили такой выбор изначально: благополучие подчиненного или его — он бы не стал ничего менять. Тяжело, непросто, но справедливо. По крайней мере, если долго убеждаешь себя в некой мысли, то рано или поздно начнешь искренне в нее верить. Рой пристально пялится в тускло-светлый квадрат на стене, силясь уловить малейшие изменения интенсивности света с течением времени. Через несколько часов — по ощущениям уже ближе к вечеру — Рой слышит шаги за дверью. Он оборачивается в ту сторону, пытаясь разглядеть хоть что-то. Но ничего не получается. Риза зашла бы без колебаний. Рой не хочет даже предполагать, кто же ночной визитер. В груди расползается холодное и иррациональное чувство ничтожности и унижения. Шаги приближаются, они быстрые и частые — хм, короткие? Шаги затихают и Рой слышит, как их обладатель плюхается в кресло у кровати и с тихим шорохом ткани устраивается поудобнее. Вырисовывается образ человека, сидящего на кресле. Но озвучить их — стать уязвимым. — Ну ахринеть, полковник. — Говорит Эдвард. Десять дидактических баллов Рою. — Отвратно выглядишь. — Не переживай, я могу хоть сейчас остановить поезд, — говорит Рой, — и ты отправишься с величайшей дипломатической миссией века в Ишвар в прекрасной компании Шрама и майора Майлза. — О, хах, — на мгновение он замолкает. Рой слышит, как Эд ерзает в своем кресле. — Ты сам как? Только честно. — Все верно, я чувствую себя так же потрясно, как и выгляжу. В тишине он гадает, какое же выражение лица скорчил Эдвард. При мысли о том, что он больше никогда не увидит, как Эдвард Элрик мастерски кривляется и строит рожи, сердце сжимается в странном и ужасном спазме боли. Кажется, вселенская несправедливость настигла его: после всего, что он пережил, он не сможет увидеть, как у Эдварда начнет расти борода; он не сможет вовремя съязвить над глупыми, ужасно-глупыми реакциями Эдварда на те или иные слова; что у него больше не будет даже шанса посмеяться над его (отсутствующим) чувством стиля — красным пальто или вычурными горгульями. — Итак, — Говорит Эдвард, и в его тоне слышно, что он сомневается. — Итак, я составил для тебя список визуальных образов, которые тебе надо восстановить в своей башке, пока память совсем тебя не покинула. У Роя зудит грудь и ему требуется ровно мгновение, чтобы понять, что дело вовсе не в заживающих ранах или слоях медицинской марли, а в живости и яркости воспоминаний. Грубое белое полотно его рабочих перчаток, которые впиваются ему в руки, пока держат удивительно легкий вес ребенка, у которого отсутствуют пара конечностей, мать и надежда на лучшее. Сейчас Эдвард возвращает свой долг. Сейчас Эдвард хватает его за рубашку и ставит на ноги. У Роя почему-то абсолютно вылетело из головы, что Эдвард Элрик инвалид и калека с одиннадцати лет. Эти эпитеты — не те слова, которые вообще допустимо применять по отношению, пусть и к однорукому, алхимическому вундеркинду, мастеру рукопашного боя. Эдвард превратил свою слабость в оружие и сделал это он очень давно и крайне успешно. Взрывная энергетика Эда заполняет все пространство, начисто перекрывая факт того, что у него, вообще-то, не хватает парочки конечностей. Или не хватало. Но в представлении Роя он останется точно таким же, каким был последние несколько лет. Рой больше никогда не увидит его правую руку. — Поясни, что же я буду визуализировать? — Паутину с каплями росы, — приступает Эд. — Удивительные рассветы, которые отдают концом света, когда окрашиваются в оранжевые тона. Леса, чьи цвета кажутся одинаковыми ровно до тех пор, пока ты не зайдешь в чащу и не увидишь плюс-минус семь миллионов разных оттенков зеленого. Так вот, в своей голове ты должен зайти в самую глубь. Как обложки старых книг крошатся по углам и вдоль корешков. Эти ублюдские маленькие золотые звездочки, которые окажутся у тебя на погонах в количестве двадцати штук, как только ты избавишься от странных фетишей на больничную еду и многочасовое втыкание в окно. О, счастливую морду собаки лентенанта Хоукай, ведь когда Хаяте доволен, он будто улыбается. И… хм, тараканы. Рой в замешательстве моргает. В голове вспыхивает вопрос: «когда он привыкнет к своей слепоте, эта привычка пропадет? Прийдет ли на ее место нечто новое?». — Тараканы? — Ага, — просто отвечает Эд. — Не стоит забывать, что помимо хороших вещей в этой жизни бывает такая хуйня, как тараканы. Тараканы оставят твой мозг в тонусе, спуская тебя с небес на землю. Если ты будешь вспоминать только хорошее, у тебя сложится некорректное мировосприятие, надо это компенсировать хуйней. О, например, воспоминаниями о дне уборки мусора в гетто Централа, если это предпочтительнее тараканов. — Я смогу все это пережить, Эдвард. — А что ты скажешь по поводу кошачьей рвоты… — Эдвард. — Ал сейчас через теорию вероятностей высчитывает, какое максимально допустимое количество кошек он сможет завести, не нарушая при этом законодательство Аместриса. — Задумчиво говорит Эд. — Думаю, меня прокляли. О, и я подробно опишу тебе Ала, когда он, наконец, откормится — сейчас он похож на скелет. Очевидно, что похож он на самого милого и удивительного скелета в мире, но его конституция меня пугает. Я все время думаю, что вот щас он зевнет и ребра проткнут его кожу и Ал истечет кровью. Насмерть. — Смею предположить, что за всю историю медицинского дела клинически не был зафиксирован и доказан подобный случай. На этот раз Рой слышит, как Эд улыбается, и перед его незрячими глазами встает Эд с глупой и кривой улыбкой во все лицо. — Элрики — это нечто особенное. Не стоит недооценивать. — Скрипит стул и ботинки на толстой подошве опускаются на пол — Эд встает? — Не волнуйся, полковник. Ал всего в паре коридоров от твоей палаты, так что я могу периодически заглядывать к тебе. — Это неописуемо великодушно с твоей стороны. — Говорит Рой. Теперь Эд, вполне вероятно, ухмыляется. — А то! — Судя по ритму и направлению шагов он направляется к двери. Возможно, Эд сейчас машет рукой на прощание, будто не произошло никаких кардинальных изменений. — Ладно, увидимся позже! Хотя, походу отдуваться мне придётся за двоих. Бесполезные глаза Роя так широко распахиваются, что в моменте он начинает всерьез предполагать — не покинут ли они глазницы? — Ты… Эд на это громко смеется, вероятнее всего не слыша чужой крик в спину: «А я, как минимум, могу дотянуться до верхней полки, низкорозлый ты кусок дерьма!» — Кинолог отказался от каких-либо выплат, действуя на безвозмездной основе. — Отрапортовала Риза. Рой заставляет не дрожать все свое существо, пока она бережно направляет его руку. Густой, мягкий мех щекочет его пальцы, Рой с усилием сдерживает себя, чтобы не зарыться в него. — Она признана соответствующей стандартам военных служебных собак и происходящей из контрольного выводка военных собак. Хитоми… — Голос Ризы становится мягче, очевидно, она обращается к собаке. — Это Рой. Теперь он под твоей опекой, и ты будешь о нем заботиться, договорились? Прошу, херр. Она берет его за руку и подносит ладонь к влажному и тёплому воздуху — собачьему дыханию? Он чувствует влажное прикосновение, нежное, но не робкое — должно быть, собака знакомится с ним. Собака с интересом принюхивается к нему, а Рой силиться вспомнить, что он ел в последний раз, и понравится ли этот запах собаке. Нужно перестать думать о ней, как о собаке. Она не инструмент, она союзница в борьбе со слабостью. Довольно забавное умозаключение, учитывая все возвышенные мечты Роя, которые он ставил перед собой ранее, когда видел: принести мир и процветание в Аместрис. Он все так же будет сражаться, но на этот раз с самим собой. — Хорошая девочка, — Рой теряется в догадках, но вполне быстро соображает, что обращается Риза к собаке. — Погладьте ее, херр. Почешите за ушком — верно, вот так. Хитоми — служебная собака, она не нуждается в ласке и внимании, но познакомиться с ней все же надо. Да, Хитоми? Собака лает, и Рой вздрагивает. — Дайте мне руку, херр, — и это просто замечательно, поскольку Рой даже не может догадаться, в какую сторону ее протянуть. С непоколебимой решимостью Риза хватает его за запястье и переворачивает руку ладонью вверх. — Хитоми, дай лапу. Собачья лапа оказывается прямо в центре его ладони и Рой дергается — не столько от неожиданности, сколько от обилия фактур. Он чувствует жесткую шерсть, плотные подушечки лапы, тупые когти, крупинки грязи и все это умещается буквально в его ладони. Лапа Хитоми твердая и теплая. Рой обхватывает пальцами лапу собаки и послушно имитирует рукопожатие. — Очень хорошо, — говорит Риза, и Рой, сказать честно, не до конца понимает, кого из хвалит Риза. Они с Ризой, Хитоми и Хаяте совершают короткие вылазки, вырабатывая новую систему взаимодействия. Пора приступить к неприятному процессу — начинать быть честным с самим собой. Это не сотрудничество, а односторонняя зависимость. Да, он кормит Хитоми, предоставляет ей кров и терпеливо стоит каждое утро молча, пока Риза придирчиво выдергивает короткую шерсть из его униформы, но собака не нуждается в нем так, как Рой нуждается в ней. Ее базовая функциональность не зависит от присутствия Роя, в то время как он не может даже по улице пройти без ее помощи — собака прижимается своим теплым боком к его колену, выравнивая траекторию движения и помогая с поворотами. Сначала он ходит с ней исключительно на поводке, но уже через неделю становится понятно, что поводок — чистая формальность. Сейчас они управляются без поводка, просто шагая в ногу. Она подталкивает его влево или вправо и каждый раз ждет, пока Рой не поймет намек и не будет поворачивать; она останавливается перед дорогами, на контрольных точках маршрута и тихо рычит, предупреждая, а если Рой продолжает идти, не сбавляя темп, она лает до тех пор, пока экстренная ситуация не будет нейтрализована; она всегда идет в одном темпе, показательно переходя на медленный шаг лишь в тех ситуациях, когда местность становится неровной. Вскоре Риза говорит, что Рой с собакой вполне справятся с тем, чтобы в одиночку дойти до нужного места. Она оказывается права. Дни Хитоми проводит рядом со столом Роя, и время от времени он слышит, как ее хвост шуршит по ковру. Если в поступающих отчетах содержится конфиденциальная информация, Риза докладывает информацию Рою шёпотом. В остальных случаях, когда содержание безопасно, Фьюри зачитывает на диктофон содержание документов и отдает Рою катушку, чтобы тот в любой удобный для себя момент, мог ознакомиться и повторно прослушать материал. Также, Рой расширяет должностные обязанности для Фармана, — поскольку сам он теперь не может перелистывать страницы и ознакомляться с содержимым, — именно Фарман проводит доскональную проверку актуальных для Роя данных. Он разворачивает рабочий стол таким образом, чтобы сидеть напротив окна — ежедневное присутствие хоть чего-то, что он может видеть, стоило того, чтобы переступить свои принципы и сесть спиной к двери. Если Рой не чувствует тепло солнца на своем лице, то он предполагает, что погода пасмурная. Риза же говорит, что рано или поздно загар Роя станет настолько явным, что будет даже забавно. Рой недоуменно моргает. Существует высокая вероятность того, что Аместрис не готов принять слепого генерала, а что уж говорить про слепого фюрера — зачем нужен человек в правительстве, который в буквальном смысле не видит, какие бумаги подписывает. Эти вопросы ни разу не поднимались в его присутствии, но утрата зрения обострила другие способы восприятия, например, слух, который позволяет узнать даже невысказанные мысли. По воскресеньям Рой силой поднимает себя с постели. По субботам он прослушивает одну кассету за другой, делая пометки на листах бумаги. Привычка — удивительная вещь. Несмотря на то, что со своими записями он позднее свериться не сможет, он продолжает писать, будто бы все как прежде. Повторение привычных действий заставляет чувствовать себя обычным. Рой пытается убедить себя, что писанина помогает включить сразу два когнитивных процесса, увеличивая тем самым запоминаемость прослушанного, но, признается он сам себе, это всего лишь неактуальная и устаревшая привычка. Он не может от нее избавиться. Он не может перестать надеяться, что рано или поздно он прозреет. Так вот, по воскресеньям ему нет смысла даже начинать свой день. Риза в принудительном характере заставляет брать выходные по воскресеньям, она даже караулит его в штабе, чтобы в случае выходного визита, турнуть Роя обратно домой. А когда Рой дома, Риза периодически позванивает ему, чтобы убедиться, что в свой выходной он действительно отдыхает. Ризу не перехитрить, поэтому Рой перестал даже пытаться: вечерами суббот он выключает будильник, а по воскресеньям просыпается от тепла и ненавязчивого света солнца в окно. Он слышит, как просыпается Хитоми, а затем она тяжело пыхтит. Эти звуки слышны сквозь шорох простыней. Вместе они спускаются со второго этажа, идут на кухню и в молчании завтракают. Рой примерно представляет, какое количество хлопьев насыпает в миску, внимательно прислушивается к тому, с каким звуком льется молоко. Его сонную голову посещают фаталистические мысли, что, возможно, когда-нибудь это станет привычно — возможно, совсем скоро. Они бесцельно бродят по улицам, и Рой пытается определить, где они сейчас находятся, исходя из звуков дорог, криков из магазинов. Неважно, как далеко они забредают, ведь стоит ему шепнуть Хитоми: «Домой», как она беспрекословно ведет их туда. Во время воскресных прогулок Рой часто задается вопросом, куда бы отвела его Хитоми, попроси он у нее: «Куда угодно, только не домой». Они сидят в парке: Рой на скамейке с деревянными перилами, Хитоми — у его ног. За неимением других дел — серьезно, не потащит же он с собой газету? — Рой рассеяно поглаживает Хитоми по ее мягким треугольным ушкам. Удивительно, что сейчас ему приходится полагаться на помощь в базовых вещах — самостоятельно он не нашел бы даже безопасную лавочку для себя. Еще удивительнее то, какое спокойствие ему принесла слепота — на душе приятно без всей той перегруженной информации, которую он получал ранее с помощью зрения. Кажется, он слышит, как кто-то идет по дороге, но Рой, вероятно, ошибается. Шаги колеблется — значит, он не ошибся. Рядом слышится шорох одежды — в гордое одиночество Роя и Хитоми кто-то влез. — Приятно тебя видеть, — говорит Эдвард. — Однажды, когда ты будешь спать или будешь слишком пьян или еще каким-угодно образом останешься беззащитным, я обстригу твои гребанные волосы, а жалкие остатки смажу липким сиропом и жевательной резинкой. — Весьма креативно. — А также весьма серьезно. Он представляет, как Эд улыбается. Время течет незаметно, ветерок путается в ресницах. — Ты выглядишь иначе, — говорит Эдвард. — Такое бывает, когда зеркала утратили смысл. Когда внешность утратила смысл. — Ты бреешься на ощупь? — Несмотря на все мои усилия, эхолокация мне пока не доступна. В голосе Эдварда слышится легкое восхищение. — Ты… более независим, чем я предполагал. — Я слепой, а не другой человек. — Конечно, как же иначе. Нет смысла продолжать этот спор. Рой прислушивается к шуму ветра в листве, к тому, как Хитоми перебирает лапами по гравию дорожки, к тому, как Эдвард Элрик потягивается до устрашающего хруста позвоночника. — Я вижу цветные сны, — говорит Рой. — Тысячи цветов, многие из которых, как мне кажется, я уже даже не помню. Я даже не уверен, что они когда-либо существовали. — Ожидаемо. — В своих снах у тебя есть все конечности? — Ага. И мама во снах рядом, и по утрам это больнее всего. — Он делает вдох и выдох. Рой задается вопросом, стала ли челка Эда настолько длинной, чтобы колыхаться от вздохов. — Теперь мне снится алхимия. Думаю, с человеческой сутью ничего не поделаешь: мозг всегда подкидывает самое желанное в тяжелые моменты. Рой едва улавливает звук велосипедной цепи, скрип резины по асфальту и перестук тонких металлических спиц. Часть его жалеет, что он так и не научился ездить на велосипеде, пока еще мог. Другая его часть рада, что велосипед не стал еще одной вещью в бесконечном списке того, от чего ему пришлось отказаться из-за… этой ситуации. — Чем ты занимаешься? — спрашивает Рой. — Всяким разным, — отвечает Эд. — Не знаю, это странно описать. Я себя чувствую просто… потерянным. Тебе это знакомо? — С технической точки зрения, — говорит Рой, — даже сейчас я не до конца уверен, где же я нахожусь. Так что да, я всегда чувствую себя потерянным. — Ага, ты прям сама наивность. Думаю, я просто подобрал не то слово. Будто бы я не там, где должен быть, ведь… да ебаный рот, полковник! После всего, что мы сделали?! После всего дерьма, через которое мы прошли?? Сейчас моя жизнь чертовски мелкая по сравнению с тем, какой она была раньше. — В жизни бы не предположил, что услышу от тебя нечто подобное. — Да завали. Ты же понял мою мысль? Я не могу просто… сидеть на гребанном заборе нашего дома в Ризенбурге и пялиться в небо, как ебучий кретин! Я не могу сидеть и просто смотреть, как другие живут свою жизнь, как Винри возится с механикой, как гуляет Дэн. Честно говоря, я все это осознавал еще в детстве: невозможно было просто так взять судьбы две судьбы, себя и брата, в свои руки и начать играть в Бога, не опасаясь результата! А результат на лицо, я еще подростком покинул праздную жизнь и мне больше никогда не будет в ней места. При всем моем желании. Ты понимаешь меня? Ты когда-нибудь чувствовал себя также? — Каждый день. Эд откидывается на скамейку. — Не могу поверить, что пик моей жизни был в пятнадцать гребенных лет! — Но ведь это полностью подвластно твоей воле. Эд фыркает. — Тебе виднее. Рой проводит ногтями по затылку Хитоми и она довольна хрюкает. — Я прекрасно понимаю, в чем суть. — Говорит Рой. — Но жизнь, она ведь как экономика. Каждый кризис прогнозирует пик и в обратном порядке: каждый спад таит в себе потенциал нового подъема. Ты бы хотел пожертвовать тем, что имеешь, ради нового пика? Потери прошлой трагедии были ужасающими со всех сторон — человеческие потери были почти невыносимыми. При этом, нельзя отрицать, что постоянные опасность и напряжение придавали жизни совершенно новые значение и ощущение. То, что происходит сейчас, я мог бы описать как… — Стагнация. Как будто тогда была настоящая жизнь, а теперь мы мертвы. — Слегка драматично. — Для меня это физика, а не экономика. В верхней точке было огромное скопление потенциальной энергии; по мере движения вниз она переходила в кинетическую, а затем, когда мы достигли дна, движение прекратилось. — Полагаю, цель на данный момент — это преодолеть инертность. — Ага, очень смешно. — Я согласен с тобой. — Да, конечно. Ты просто сидишь и издеваешься надо мной. — А вот и нет. Эдвард вздыхает и встает, то ли отряхивая одежду, то ли… Ладно, не стоит искать альтернативное объяснение этому звуку. — Скажу в завершении, ты просто унылый инвалид. — Самокритично, — говорит Рой, — для креветки с одной ногой. Эд хихикает. — Если хочешь, могу тебя проводить. — Пожалуй, откажусь. — Знаешь, я тут подумал, — говорит Эд. — Очень тебе повезло со званием. — Объяснись. — Оно звучит солидно, аж не поспоришь. — Уже спорю. — Да заебал. — Кстати, даже не обладая зрением, я все еще могу поджечь тебя. — Ага, а я отпинаю тебя своей металлической ногой. Никто не предпринимает попыток осуществить угрозы. — Я слышал, ты можешь различать свет и темноту. — Можно и так сказать. Я могу определить источник света. Думаю, прогресс в понимании пространства у меня есть: ты, например, для меня большое светло-серое пятно и темно-сером фоне, но при всем этом я не вижу твоего силуэта, просто присутствие. — Большое? Это грубо! Я попрошу, не настолько же я поправился: да, периодически я забываю, что есть за двух человек теперь мне вовсе не обязательно, но и ты фильтруй базар! Вообще, прикинь, как бы я выглядел с лишним весом? — Затрудняюсь ответить. Но могу предположить, что твои шаги стали бы гораздо громче, а голос бы изменился из-за обилия жировых клеток в гортани. — Это мерзко, завязывай. Ладно, Мустанг, мы заключаем сделку. Ты не дашь мне растолстеть, а я превращаю вопрос твоей слепоты в свой научный интерес. — Звучит ужасно. — Жди меня завтра на ужин. Увидимся! — Я подам на тебя иск о дискриминации. — А вот и нет! Ты даже прецендента не увидишь. — Поскольку ты такой мелкий.