Номер с бумажки

Утро встретило Лололошку тяжёлым, свинцовым чувством. Голова гудела глухой, навязчивой болью, а всё тело ломило, будто его переехал грузовик. Он с трудом доплёлся до ванной, сунул под язык градусник и, облокотившись о холодную раковину, ждал. Электронный писк показал 38.9. «Прекрасно», — без эмоций подумал он. Мама, наложив прохладную ладонь на его лоб, покачала головой: — Никуда ты сегодня не пойдёшь, солнышко. В кровать. Будешь пить чай с мёдом и спать. Ло не стал спорить. Он разослал всем в чаты короткое «Сегодня не приду, температура», плюхнулся на кровать, натянул одеяло с головой и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, где странные образы смешивались с ознобом. --- Часы показывали 14:50, когда сквозь сон он услышал настойчивый, но тихий звонок в дверь. Ло с трудом выбрался из одеяльного кокона, накинул на плечи плед, похожий на огромную шерстяную летучую мышь, и побрёл к двери, шлёпая тёплыми носками по полу. Открыв дверь, он замер. На пороге стоял Джон, запыхавшийся, со снежинками, тающими в его тёмных волосах, и с двумя разноцветными пакетами в руках. Его лицо, обычно такое озорное, было наполнено такой искренней, щемящей заботой, что у Ло на секунду перехватило дыхание. — Ло! — выдохнул Джон и, не дав опомниться, осторожно, но крепко обнял его, избегая давить, будто Ло был хрустальным. В обнимку он протолкал пакеты в прихожую. — Я принёс тебе кое-что. Тут фрукты, орехи грецкие, лимон… и малина! Мама сказала, малиновое варенье — самое лучшее. И ещё сухарики, если горло заболит… в общем, держи. Ло, всё ещё прижимаясь щекой к его холодной куртке, тихо рассмеялся, звук получился хриплым. — Спасибо, доктор. Но я в больницу не собираюсь, честно. — Я знаю, знаю, — заторопился Джон, наконец отпуская его, но держа за плечи на расстоянии вытянутой руки, внимательно вглядываясь в его раскрасневшееся лицо. — Ты… как? Очень плохо? — Как будто меня пережевала и выплюнула не в духе вселенная, — честно признался Ло, закутываясь плотнее в плед. — Но в целом, живой. Тебе… налить чего-нибудь? Или ты уже убегаешь? Джон колебался. Глаза его ясно говорили «я хочу остаться», но разум, видимо, твердил о правилах приличий и инфекциях. — Наверное… я пойду, — нерешительно сказал он. — Не хочу тебя раздражать или мешать спать. Ты же должен отдыхать. Он сделал шаг назад, потом резко шагнул вперёд, бережно взял Ло за лицо обеими руками, потянул к себе и чмокнул точно в самую горячую щёку, ту, что горела огнём. — Выздоравливай быстрее, моё солнышко, — прошептал он так близко, что Ло почувствовал его тёплое дыхание. — Пиши, если что. Всё что угодно. Даже если просто скучно. И, прежде чем Ло смог что-то ответить, Джон развернулся и почти выпорхнул за дверь, оставив после себя лишь лёгкий сквозняк, запах зимней улицы и тишину, наполненную теплом. Ло медленно закрыл дверь, прислонился к ней спиной и посмотрел на пакеты, одиноко стоящие на полу. Он подошёл, заглянул внутрь. Всё было аккуратно упаковано. Маленькая баночка домашнего варенья с жёлтой бирочкой «От Марии», яркие мандарины, пакетик миндаля… и в самом низу, завёрнутый в салфетку, лежал глупый, улыбающийся плюшевый крабик — точь-в-точь как на той их старой фотографии. Ло вытащил игрушку, прижал к груди, снова почувствовав, как по его горящим щекам катятся слёзы, но на этот раз — не от слабости и боли. Он отнёс пакеты на кухню, поставил чайник, положил краба на подушку и, уже с чашкой душистого чая с малиной, снова устроился в кровати. Он взял телефон, чтобы написать «спасибо», но вместо этого просто сфотографировал краба на фоне запотевшего окна и отправил снимок Джону. Через секунду пришёл ответ: «Он будет охранять твой сон ». Ло улыбнулся, прижал игрушку к подбородку, закрыл глаза и наконец-то, по-настоящему, уснул — с чувством, что о нём кто-то невероятно важный заботится. И от этого даже высокая температура казалась всего лишь мелкой неприятностью в самом тёплом и безопасном дне.