Новая норма

Нельзя сказать, что все идеально. Восхитительно, головокружительно, захватывающе и терпко — да. Но не идеально, нет, пока нет. Потому что только сейчас — после знакомства с родителями — Илья и Шейн начинают по-настоящему узнавать друг друга. И пробуют сложить из фрагментов разрозненных встреч, ненадежного опыта, случайно оброненных фраз, нескрытых эмоций и осторожных признаний себя реальных для их общего вместе. Разумеется, легко быть смелым в моменте: на короткое помешательство в туалете, на час до игры, на вечер в отеле, на две недели вдали от всех без реальных планов о будущем, возможности для которого может просто не случиться… Однако, получив эту возможность в настоящем — остаться рядом насовсем, бороться за это вместе, не только признать, а позволить их связи расти вглубь, отдать ее жадному любопытству каждый без исключения уголок в теле — это заставляет их обоих заметно сбросить скорость и… прислушаться. Не столкнуться с сомнением в том, что их обмен признаниями мог оказаться поспешным, а очистить стол, на который они оба станут выкладывать карты для общей картины. Впрочем, никакая осторожность не способна удержать их надолго вдали друг от друга. Если готовить, спать и есть, смотреть телевизор, играть в приставку, мусолить мяч на траве, ходить в душ, бездельничать на причале или на диване в гостиной — то обязательно вдвоем. А если вдруг Шейн берет в руки свои «скучные» книжки, то Илья без обид дремлет у него на коленях или под боком, обхватив рукой поперек пояса в жесте бесспорного обладания и принадлежности. Ему так наконец-то тепло и спокойно, даже если он по-прежнему не до конца уверен, что ждет их впереди и сколько это продлится. Илья сгребет все до последней крошки и начисто вылижет тарелку, главное, чтобы Шейн тоже был с ним в этом моменте. В самой простой обыденности — без масок против чужих глаз, гонки со временем, адреналиновых фейерверков и драки за шайбу — Шейн тихий и совсем не по своим заслугам скромный. Порой Илье кажется, он успевает сделать с десяток кругов вокруг своего неторопливого бойфренда в ожидании его реакции, слов или действий. Но это никоим образом не оседает в Илье ощущением «скучно», о нет, ни под каким соусом. Скорее Илья ощущает, что у его бурлящей импульсивной энергии теперь появился центр — притяжения и устойчивости. В какой бы раж или навязчивые мысли ни выбрасывало Илью, он всегда чувствует, в каком направлении ему возвращаться. Чтобы обратно нырнуть с головой в свою неконтролируемую влюбленность, нарушать чужие границы, трогать и жаться, выпрашивать внимание соблазнительными улыбками или действовать грязно, не оставляя от возможного сопротивления камня на камне. Хотя сейчас, после стольких лет «соперничества» и пресыщения былой традицией нападать и завоевывать, Илья находит для себя новое совершенно особенное удовольствие в том, чтобы подчиняться и позволять неспешному Холландеру задавать тон и темп, раскрываться без надлома и усилия. — Боже, Илья, ты такой… — сопит Шейн, в очередной раз придавленный им к дивану. — Ненасытный, неотразимый, настойчивый? — Именно — голодный, — вырывается у Шейна смешок, а вот сам он, напротив, никуда не спешит, лишь немного ерзает, чтобы не упираться с Ильей друг в друга тазовыми косточками, да шире разводит колени, заставляя Илью, который устроился между ними, наполняться до краев теплыми розовыми пузырями и удовлетворенно млеть. — Разве ты не за это меня любишь? — И за это… тоже. Не только. — Ну само собой. Еще я прилично зарабатываю и ohuitel’no играю в хоккей. — Окху… что? — Классно. Хотя в приличном обществе такое «классно» лучше не использовать. — Я так и думал. — Что означает — ты слишком много думаешь. Особенно для того, на ком лежат девяносто кило искушения, — с этим Илья кусает Шейна в съехавший воротник его футболки, вандал и варвар, все как обычно. — Искушения? — облизывает губы Шейн. — Вау, новое слово? Что оно означает? — Грех, удовольствие, секс, похоть — выбирай любое. Я подучу для тебя еще парочку к следующему разу. Илья тянется к чужому рту, ему кажется несправедливым, что это он тут без стыда флиртует и соблазняет, а Шейн просто лежит и смотрит, но именно Илья чувствует себя порабощенным, стреноженным, как конь, жаждущим и еще более беззащитным от того, с какой нежностью чужие пальцы перебирают волосы у него на затылке. — Я сожру тебя, Холландер, — рычит Илья и вжимается в теплое тело под собой яростнее. Шейн не спорит с ним. Может, потому что слышит это не впервые, может, потому что вовсе не против. На самом деле против здесь сам Илья — он ни при каких обстоятельствах не причинит Шейну боль. Вместо этого он буквально одержим необходимостью дать Холландеру все то, что никто и никогда ему не давал, то, что теперь может дать только Илья и отныне никого даже близко не подпустит к этой территории. — Я не буду спрашивать, что ты хочешь… — шепчет Илья тихо-тихо, наблюдая, как Шейн от его слов придерживает вдох, прислушиваясь, а волоски на его предплечьях приподнимаются в благоговейном трансе. — Но я могу уточнить, как… Прежний, отрицающий их связь и притяжение Холландер давно бы отвел глаза и, быть может, поведал потолку или несуществующей паутине в углу о том, что он просто хочет, неважно как, лишь бы быстрее, чтобы после он поскорее мог сбежать. Новый Шейн — тот Шейн, что принадлежит Илье, — продолжает смотреть на него с каким-то изучающим выражением на лице. И в глубине его масляных расплывшихся зрачков Илья различает нечто. Как если бы его скромный (для остальных) Холландер перебирал про себя какой-то тайный сокровенный список, целую гору, личную откровенную Камасутру того, что он хочет позволить Илье. Слишком медленно, разумеется, словно издеваясь, дрессируя или проверяя на прочность выдержку Ильи, которой Розанов никогда особо не отличался. В конце концов Шейн и правда как-то слишком мягко, подозрительно мило улыбается, когда произносит: — Хочу медленно. И ты не снимаешь с меня одежду. Илья готов укусить себя за собачью привычку, но, обдумывая и взвешивая его слова, наклоняет голову к плечу: — В одежде? Мы кого-то ждём? — Нет? — отвечает Шейн, в маленьких стремительных морщинках на его лице мелькает сомнение. Ненужное и почти оскорбительное — разве Илья не говорил, что готов ради него на все? Наверное, это было лишь в его голове и столько раз, что Илья давно воспринимает это как само собой разумеющееся. Шейн к такому еще не привык, они оба еще не привыкли доверять друг другу безусловно и говорить так много. — Но ведь я могу задирать ее, верно? — бормочет Илья, проскальзывая руками под чужую футболку, под которой горячо, гладко, бархатно, и кожа в мгновенном отклике на их томные обжимания уже покрыта легкой испариной. — Мо-ожешь, только не сильно… — мурлычет Шейн с хрипотцой и все-таки краснеет, хмыкая: — Черт, звучит, как будто мы подростки в родительском доме, и ты уламываешь меня подрочить, пока никто не видит. — И не слышит, — подхватывает Илья, его широкие ладони основательно и без спешки обводят талию Шейна, скользят по ребрам и мнут грудь, несильно прихватывая за соски, отчего Шейн сладко, грешно вздыхает. — Так что будь паинькой. Можешь хныкать, но только мне на ухо. Хочу слышать каждый твой вздох, раз уж что погромче мы оставим до вечера… — Blyat’… — шипит Шейн сквозь зубы, а Илью обдает кипятком вдоль позвоночника. Шейн вряд ли до конца понимает значение слова, которое у него позаимствовал. Многообразие неродного мата, как и тонкости его использования, все еще остаются для него за мистической дымкой сложности русской культуры в целом. Шейн подхватывает эту шелуху из лексикона Ильи и ругается, как ребенок, который повторяет за старшими самую часто применяемую ими мантру. Вместо стыда или раскаяния Илья видит в этом свою заслугу — он причина, по которой один в прошлом примерный, буквально идеально вылепленный канадец, гордость нации, деградирует в его персональное розановское горячее чудище. Не отрицая того факта, что и сам Розанов с охотой ходит на задних лапах перед этим «чудищем» к их полному и взаимному удовольствию. — Нравится, когда неудобно, kotyonok? — шепчет Илья, подкрепляя каждую фразу целомудренным прикосновение губ по любимой карте остановок — висок, веснушки под глазом, уголок приоткрытого рта, задевая языком, край напряженной чуть колючей челюсти, уязвимое местечко под ухом. — …Когда жарковато, когда слегка натирает складками и швами… Когда кажется, что кто-то может зайти не вовремя. Когда ты хочешь сохранить хотя бы видимость приличия и хочешь, чтобы ее не соблюдал я… В это время Илья медленно, как огромный влюбленный удав трется между чужих бедер в не слишком длинных шортах, подныривает под их край кончиками пальцев, щекочет, царапает короткими ногтями, и проклятая предательская капля собственного пота скользит по его спине под толстовкой, в которой Илья варится, как на адской конфорке. — Илья… — с усилием выдавливает Шейн. Это не протест и не стоп-слово, а их личный пароль-отклик, что-то вроде: «ты здесь» и «я здесь ради тебя» в ответ. — Шейн,— тут же возвращает Илья, крепче прихватывая Холландера под бедра, и ерзает более прицельно там, где им обоим сейчас особенно чувствительно и нужно, как следствие, они оба мычат друг в друга, а после сталкиваются губами в мучительном недопоцелуе, потому что на полноценный им не хватает дыхания. — Не помню, говорил или нет… Знаешь, что мне напоминает твое имя? Шейн — шайни… Я даже смотрел специально в словаре — блестящий, яркий, солнечный… Еще бы, с такими веснушками. Разве ты у меня не солнышко?.. — Илья, — повторяет Шейн жалобно. — Что, солнышко? — Ты убиваешь меня… — И вовсе нет. Я люблю тебя, разве я не говорил? Очень сильно люблю. И я делаю это райт факин нау, — каждое из этих слов Илья вбивает четко и жестко во вздрагивающее под ним тело. Похоже, выдержка у них обоих сейчас тоже под стать их «подростковой» легенде, потому что уносит в бесконечность как-то чрезвычайно бодро и стремительно. Шейн продолжает нести какую-то нежную чушь ему в шею, облизывает стекающий по ней пот и до боли, не отдавая себе отчета, впивается в волосы на загривке. Поднимая, как на гребешке цунами, Илью раздувает от всего этого изнутри: от боли, жара, их близости, тесноты в одежде, смеси приглушенных всхлипов и оглушительного сбитого дыхания, от судороги в пальцах, которыми Илья фиксирует Шейна под собой, нежности, с которой тот трется щекой об его плечо… И неизбежно роняет с этой высоты вдребезги сразу за тем, как Шейна под ним встряхивает, выгибает, и тот почти молится, не отрывая от Ильи пьяного почти безумного взгляда: — Blyat’, blyat’, Илья… Ф-фа-ак… Ч-ч… Господи боже… У Ильи в этот момент звенит в ушах, дурное сердце до синяков бьется о ребра, расталкивает саднящие легкие, в носу предательски щиплет, а перед глазами восхитительной константой плавают созвездия родных веснушек. Так подумать — достойный финал, если отбывать на тот свет прямо сейчас. Илья приходит в себя взмыленный, мокрый, вялый, тяжелый от усталости и удовольствия, устроившись головой у Шейна на груди. Пока Шейн медленно гладит хаос в его волосах, который сам же устроил. И, кажется, его совсем не заботит ни вес, который мешает нормально дышать, ни тот беспорядок, который они вдвоем сейчас представляют. — Как думаешь, твои родители нас не спалили? — мурлычет Илья, плавая в тишине, которая раньше означала для него острую близость момента, когда нужно будет собираться и уходить, а затем ждать, невыносимо долго мучительно ждать… Сейчас же посреди нее Шейн лишь беспечно фыркает и, дотянувшись, касается лба Ильи пересохшими горячими губами. — Чур, никаких больше родителей в наших фантазиях, даже гипотетических. — Не лги, тебе понравилось. Хотел бы повторить это в реальных условиях? — Что? Нет! Ни в коем случ… Ему приходится резко замолчать, потому что Илья рывком приподнимается и, подтягивая себя повыше, проникновенно заглядывает в глаза: — А как же наше обещание быть честными? — Что? Но… — Подумай… — Илья… — …еще раз. — Откуда ты… Илья издевательски подпирает ладонью подбородок. Знает, что паузой вдвойне нервирует и раздражает, не то чтобы он специально этого добивался. Просто ответ так очевиден, до смешного. А еще потому, что Илья грешным делом засматривается, и ему нравится то, что он видит: слипшиеся темные волосы, распухшие губы, румянец неровными островами, будущий цветок засоса на ключице, достаточно яркий и вызывающий на бледной коже, но недостаточно высоко, чтобы кто-то смог разглядеть его за воротом. От них с Шейном обоих несет потом, сексом, друг другом. Чистенький, аккуратный, дотошный в складывании своих вещей Холландер словно растворился в прошлом. Сейчас, очутившись наедине с Ильей, они вместе и заодно живое яркое воплощение беспорядка и катастрофы. — Илья? Илья смаргивает сентиментальную дымку и все-таки отвечает. — Ты как будто забыл, что я по-прежнему лежу на тебе, kotyonok, — на проступающий в глазах Шейна стыд вперемешку с пониманием он не может не добавить, дразня: — Да, это немного мерзко, жарко и тяжело. А еще в таком положении кому-либо из нас бессмысленно врать. И вот оно — как Шейн со стоном закатывает глаза и откидывает голову. Вообще-то это подразумевается как стон сожалений и раскаяния, но Илья принимает в этом только сам стон. Прибавляет к нему вновь затвердевшего Холландера, их обоюдный бардак, который добавляет ощущениям какого-то первобытного звериного азарта, и шепчет в подставленную шею, примериваясь к новому укусу, теперь уж точно значительно выше: — Как насчет попробовать на этот раз докричаться до соседей? Шейн опускает на него глубоко озадаченный взгляд: — Но у нас нет соседей… — Никто не мешает тебе попытаться. Возможно, это трудности перевода — что и Шейну, и Илье порой требуется несколько секунд для того, чтобы уловить смысл фраз друг друга, и еще хотя бы одну-две, чтобы действительно в него поверить. Но такая пауза — особый дар, как тонкий хруст ледяной корки под ногами, после которого следует понимание, принятие и действие примерно в одно и то же время. Вот и сейчас Шейн сначала неуверенно моргает, а затем выдавливает очередное хриплое на все готовое: — Blyat’… Да, он может не до конца понимать слов, которые, как воришка, таскает из привычек Ильи, может не догадываться, что делает с Ильей каждым таким словом, примеряя на себя, как джерси с чужой фамилией на спине. По нескромному и субъективному мнению Ильи все они — весь его грубый неуместный русский мат и одно ласковое чуть исковерканное «Илия» — страшно идут Шейну, заставляя Илью чувствовать себя непозволительно и бесконтрольно счастливым… Он не успевает додумать эту мысль, потому что, отрываясь от свеженького следа в изгибе крепкого плеча, вдруг улавливает кое-что еще — приглушенное шипящее «gos-spodi», и тотчас замирает. С небольшой задержкой Шейн под ним застывает тоже. Прежде чем он успевает что-то сказать, Илья первым задает вопрос: — Знаешь, что это означает? Потерянное от наслаждения выражение на лице Шейна сменяет легкая нервозность и по-детски сосредоточенная вдумчивость. — Ты говоришь это, когда тебе хорошо… — медленно произносит он. — И еще, когда раздражен. — Вер-рно, — мурлычет Илья, он польщен, что за ним прислушиваются и наблюдают, он очарован, как Шейн продолжает впитывать за ним глупости без разбора. — Это всего лишь «бог». Как видишь, можно использовать как в хороший момент, так и в плохой… — Тебе не нравится, когда я говорю это? — Наоборот, это намного круче грязных разговорчиков, в которых — признаем это — ты откровенно плох. — Несправедливо. — Несправедливо использовать против меня же мой собственный язык. Хотя я не жалуюсь, а благодарен. Потому что это звучит ужасно горячо. — Правда? — бормочет Шейн и все еще не совсем уверенно кусает губы. — Клянусь. Вспомнишь для меня что-нибудь еще, kotyonok? Шейн какую-то секунду раздумывает, прикрывает глаза, сглатывая, а когда открывает их, за ними сияет, не таясь, новый пункт из списка личной Камасутры Холландера. У Ильи аж в животе скручивает от предвкушения, куда уж там кубку Стенли. — Trahni menya, Rozanov, — срывается у Шейна с губ, не до конца гладкое, но родное, в равной степени нежное, ласковое и требовательное, так что оно сразу влетает Илье по мозгам, в сердце и пониже пояса — очередной внематчевый хет-трик от гениального Холландера, аплодисменты. — Blyat’… — Илья умирает от любви, это такое новое для него чувство… И добавляет, чтобы Шейн точно понял, Илье важно, чтобы он знал: — Идеальный. Ты идеальный и мой.