Снимок на фотопленке

      Последний съемочный день был катастрофой. По крайней мере, для Феликса.              С того момента, как он переступил порог студии и увидел Хенджина, уже готовящегося к гриму, мир перевернулся с ног на голову. Студия, обычно его территория, где он чувствовал себя богом, вдруг стала враждебной и чужой.       Перед ним сидела другая модель, а он не мог сосредоточиться. Потому что все, что он видел, было им. Хенджином.       Но не моделью Хенджином. А тем человеком с крыши. Тем, кто подставил лицо ветру. Тем, чей профиль на фоне ночного неба выжегся на сетчатке его глаз ярче, чем любая вспышка. Тем, чьи темные глаза смотрели на него вчера так, будто видели насквозь, будто просили о чем-то, чего Феликс не мог понять и потому испугался.       Он смотрел в видоискатель и видел не девушку перед собой, он видел пухлые губы, которые вчера улыбались ему за ужином. От этого воспоминания по его спине пробежали мурашки, а пальцы на спуске затвора дрогнули.       Феликс потряс головой, пытаясь прийти в себя.       — Давай больше… динамики, — пробормотал он, обращаясь к модели. — Представь, что ты только что увидела что-то невероятное. Вдалеке.       Он делал кадр за кадром, двигаясь на автомате, но его мысли были там, на крыше. В том молчаливом взгляде. В том, как его собственное сердце тогда замерло, а потом забилось с такой бешеной силой, будто хотело вырваться из груди и улететь в ночное небо вместе с этим чувством, которое он отказывался назвать.       — Феликс? Все в порядке?       Голос Хенджина, тихий и теплый, вывел его из оцепенения. Он подошел к нему сбоку, видя замешательство на лице фотографа.       — Что? Да, да, все… — Феликс провел рукой по волосам, отчего они стали еще более растрепанными. — Просто… тяжелая неделя. Давайте перерыв.       Он не дождался ответа, развернулся и почти побежал в сторону уборной. Ему нужно было остыть.       В белой, ярко освещенной комнате он с облегчением прислонился к прохладной кафельной стене, потом резко выпрямился, подошел к раковине и с силой открыл кран. Ледяная вода хлынула ему в лицо, стекая по щекам. Он вдохнул, выдохнул, снова умылся, пытаясь смыть с себя это наваждение, этот странный, всепоглощающий хаос чувств.       — Не может быть, — бормотал он себе под нос, глядя на свое мокрое, растерянное отражение в зеркале. — Не может же быть…       Дверь сзади открылась. И вошел он.       Хенджин вошел бесшумно. Он закрыл дверь и остановился, глядя на спину Феликса, сгорбленную над раковиной. Потом медленно подошел и встал у соседней раковины. Он не смотрел прямо. Он смотрел на Феликса через зеркало.       Их взгляды встретились в отражении. Феликс замер, сжимая мокрыми пальцами край раковины. В глазах Хенджина не было вопроса. Там было понимание. И бесконечное терпение. И что-то еще… что-то глубокое, темное и в то же время теплое, в чем Феликс боялся признаться даже самому себе.       — Прости, — наконец выдавил из себя Феликс, и его низкий голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Я сегодня сам не свой. Не мог сегодня всю ночь уснуть. Не мог забыть вчерашний день, — признался он.       Хенджин ничего не ответил. Он лишь продолжал смотреть. Его взгляд в зеркале был таким прямым, таким обнаженным, что Феликсу захотелось отвернуться и снова сбежать.       — Феликс, — наконец произнес Хенджин, и его голос был таким же тихим. — Я… не мог забыть тебя. С той первой фотосессии. Несколько месяцев назад.       Слова повисли в воздухе. Феликс чувствовал, как подкашиваются ноги. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но звук не шел. Он мог только смотреть в зеркало, в эти темные глаза, которые больше не скрывали правды.       — Ты мне нравишься, — сказал Хенджин еще тише, почти шепотом, но каждое слово било Феликса прямо в сердце. — Очень сильно нравишься.       И все. Стены, которые Феликс так тщательно выстраивал внутри себя — стены профессиональной дистанции, рациональности, страха перед этой силой притяжения — рухнули в одно мгновение. Они рассыпались в прах под тяжестью этой простой, страшной и прекрасной правды.       Он обернулся. Медленно, чтобы встретиться с реальностью. Хенджин тоже повернулся к нему. Они стояли лицом к лицу в ярком, безжалостном свете уборной, и между ними не осталось ничего. Ни камер, ни ролей, ни городов. Только они.       — И ты мне, — на выдохе сказал Феликс, сам боясь поверить в свои слова. Но сказав их, почувствовал легкость. — Ты мне нравишься, Хенджин.       Он не помнил, кто сделал первый шаг. Возможно, они двинулись навстречу одновременно. Пространство между ними исчезло. И когда губы Хенджина коснулись его, мир окончательно перевернулся, остановился и начал двигаться заново.       Этот поцелуй был нежным и в то же время отчаянным. Полным месяцев тоски со стороны одного и недель замешательства со стороны другого.       Рука Хенджина поднялась, пальцы проскользнули по мокрой щеке и вцепились в светлые волосы. Феликс отвечал с той же силой, притягивая его ближе, чувствуя под ладонями твердые мышцы спины через тонкую ткань. Это было падением и полетом одновременно. Это было абсолютно, безумно правильно.       Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, лбы их все еще соприкасались. Дыхание сбилось.       — Мы… мы должны закончить съемку, — прошептал Феликс, но не отодвинулся.       — Да, — кивнул Хенджин, и его губы растянулись в широкой, искренней улыбке, от которой у Феликса свело живот. — А потом?       — Потом предлагаю поужинать, — сказал Феликс, и сам удивился игривой ноте в своем голосе.       — Мне нравится эта идея, — прошептал Хенджин в губы напротив и оставил на них легкий поцелуй.       Оставшаяся часть съемки прошла незаметно. Теперь, когда тайное стало явным, напряжение ушло и на его место пришло лишь ожидание вечера. Феликс снимал так, как не снимал никогда — легко, страстно, интуитивно. Каждый щелчок затвора был теперь признанием. Они смеялись, шутили, и бархатный смех Феликса теперь звучал свободно, без тени смущения.       Ужин, однако, стал для Феликса испытанием на прочность. Теперь, когда все запреты пали, волна чувств, обрушившаяся на него, оказалась слишком мощной. От этого напряжения, от этой эмоциональной бури его нервы сдавали позиции. Он заказал сочжу. Один стакан. Потом еще. Чтобы притупить остроту, чтобы дать себе передышку.       Хенджин наблюдал за ним с тихой тревогой. Он видел, как блестят глаза Феликса, как его жесты становятся чуть более резкими, а смех чуть более громким. Он видел, как тот тонет в этой внезапно нахлынувшей реальности их чувств.       — Может, хватит? — мягко предложил он, касаясь его руки.       — Всё в порядке, — улыбнулся Феликс, но улыбка была натянутой. — Я просто… счастлив.       Когда они вышли на улицу, Феликс шатался. Не сильно, но достаточно, чтобы Хенджин немедленно обнял его за плечи, притянув к себе.       — Я провожу тебя, — заявил Хенджин, и в его голосе не было места для возражений.       — Не надо, я… сам.       — Скажи мне адрес, Ликс.       Тот, бормоча что-то невнятное, все же назвал улицу и номер дома. Хенджин поймал такси и втолкнул его внутрь, сев рядом.       Квартира Феликса оказалась такой же, как он сам: светлой, немного хаотичной, уютной и полной жизни. На полках грудами лежали книги по искусству и фотографии, на стенах висели черно-белые фотографии, на одном из столов стояла целая коллекция кактусов в разноцветных горшках. Хенджин с трудом провел его в спальню, помог снять обувь и куртку и уложил на кровать. Феликс что-то пробормотал и ухватился за его руку.       — Не уходи. Пожалуйста.       — Я не уйду, — пообещал Хенджин, пытаясь высвободить руку. — Я просто принесу тебе воды.       Но Феликс потянул его к себе. Его движения были нескоординированными, но настойчивыми. Он притянул Хенджина и поцеловал. В этом поцелуе не было той осознанности, что была днем. Была жажда, растерянность, потребность в подтверждении, что все это не сон.              — Останься, — прошептал он, прикасаясь губами к шее Хенджина. — Останься со мной, не уезжай обратно, пожалуйста.       Хенджин осознал, что Феликс видимо не знает всех подробностей, но решил обрадовать его на трезвую голову, потому что, если сказать ему сейчас, тот вряд ли вспомнит.       Феликс снова притянул его к себе, с невероятной силой, заваливая на кровать. И снова притянул для поцелуя, более страстного чем все предыдущие. И это было бы так легко. Поддаться. Утолить эту жажду, которая пылала и в нём самом. Но Хенджин видел его мутный взгляд, слышал сбивчивое дыхание. Он видел не того Феликса, который смело смотрел на мир через объектив, а того, который испугался собственных чувств и пытался укрыться от них в алкогольном тумане.       И он не мог. Потому что любил его уже слишком сильно, чтобы принять подарок, о котором тот мог пожалеть наутро.       — Шшш, — мягко, но твердо придержал он его руки. — Не сейчас. Ты пьян.              — А ты трезв, — с детской обидой пробормотал Феликс. — Это нечестно.       — Именно поэтому, — Хенджин придвинулся ближе и поцеловал его в лоб. — Спи. Я никуда не уйду. Я буду здесь.       Он уложил его, накрыл одеялом, принес стакан воды на тумбочку. Потом снял обувь и прилег рядом, на краю кровати, поверх одеяла. Феликс сразу же придвинулся, обвил его рукой и прижался лбом к его плечу, будто ища защиты. И вскоре его дыхание стало глубоким и ровным.       Хенджин лежал, глядя в потолок, слушая его дыхание и бешеный стук собственного сердца. Он планировал подождать, пока Феликс крепко уснет, и тогда уйти, чтобы не создавать неловкости утром. Но усталость от переполнявших его эмоций, тепло тела рядом и эта всепоглощающая нежность взяли свое. Его веки сомкнулись. И он погрузился в сон, убаюканный ритмом дыхания человека, которого любил.       Утро пришло мягкой полоской солнечного света, пробившейся сквозь щель в шторах и упавшей прямо на лицо Хенджина. Он открыл глаза и на секунду не понял, где находится. Потом воспоминания нахлынули, и он замер, боясь пошевелиться.       Он лежал на боку, лицом к Феликсу. Тот спал, повернувшись к нему. Свет играл в его светлых, растрепанных волосах. Хенджин начал разглядывать каждую деталь: каждую золотистую веснушку на переносице и щеках, длинные ресницы, отбрасывающие тени, мягкую линию беззащитно приоткрытых губ. Он был прекрасен. Такой хрупкий и настоящий в утреннем свете, без масок и профессиональных улыбок.       И тогда он заметил, как зрачки Феликса под веками дрогнули. Он медленно просыпался. Хенджин быстро закрыл глаза, притворившись спящим. Ему нужно было мгновение. Последнее мгновение тишины перед тем, как столкнуться с реальностью утра после.       Он чувствовал, как Феликс замер, как его дыхание изменилось. Потом услышал тихий, сдавленный вдох и легкое прикосновение к щеке. Хенджин открыл глаза.       Феликс смотрел на него. Сначала в его карих глазах было чистое, безмолвное изумление. Потом растерянность. Его взгляд скользнул по его лицу, в след за легким прикосновением пальцев, как будто он впервые видел эти черты — пухлые губы, темные брови, родинку под глазом.       Они лежали, смотря друг на друга, и мир за пределами этой кровати, этой комнаты перестал существовать.       — Ты потрясающий, — тихо, хриплым от сна голосом, сказал Феликс. Слова были простыми, но в них звучала такая нежность, что у Хенджина перехватило дыхание.       В ответ он лишь наклонился и поцеловал его в нос, в ту самую веснушчатую переносицу.       Потом в глазах Феликса мелькнула тень воспоминания. Он слегка отстранился, взгляд его стал тревожным, он заглянул под одеяло, посмотрел на себя, на Хенджина.       — А мы вчера…? — его голос сорвался на полуслове.       Хенджин испугался. Он видел в его глазах ужас — не от факта, а от возможности, что он мог что-то забыть, пропустить, не помнить.       — Нет, нет, конечно, — поспешно сказал он, касаясь его щеки. — Ты же был пьян. Я не стал бы.       На лице Феликса отразилось странное выражение — смесь облегчения и… разочарования?       — Очень жаль, — вырвалось у него, и он тут же сам удивился своим словам. Потом его губы дрогнули в улыбке. Он посмотрел на Хенджина, и в его глазах снова зажглись те самые огоньки, теплые и живые. — В следующий раз не буду пить. Чтобы у тебя не было отмазок. — И он подмигнул. Грешно и невыносимо притягательно.       И в этот момент все внутри Хенджина затрепетало и запело. Он видел это. Видел, как страх и сомнения уступают место чему-то настоящему, смелому, ясному. Феликс не бежал. Он смотрел на него так, будто уже принял решение, о котором сам еще не догадывался.       Широкая, безудержная улыбка озарила лицо Хенджина. Он не смог ее сдержать. Он наклонился, почти касаясь его губ своими, и прошептал:       — Мы можем не ждать следующего раза.       И поцеловал его.       Этот поцелуй был наполнен нежностью и любовью. Полным обещаний и отсутствия спешки. Это был поцелуй начала. Настоящего начала. Когда они наконец разъединились, Хенджин прижал лоб к его лбу.       — Кстати, я так понял ты не знаешь… — со всей серьезностью в голосе сказал Хенджин. Феликс напрягся. — Я заключил контракт с Vogue, я остаюсь. Ну, как минимум на полгода.       Он видел, как в карих глазах напротив медленно, словно восход, проступает понимание, а за ним слепая, безудержная радость. Такая сильная, что Феликс даже зажмурился, будто не в силах ее вместить.       — Ты… останешься? — голос его был всего лишь шепотом.       — Я остаюсь, — подтвердил Хенджин, целуя его снова. — Здесь. С тобой. Я люблю тебя Ликс, — признался он. — Даже сам не ожидал, что такое возможно, я будто знаю тебя целую вечность.       И когда он говорил это, он знал, что это не порыв. Это было самое осознанное решение в его жизни. Он выбрал новую дорогу, новый путь, чтобы вращаться вокруг нового солнца. Он принял этот проект, чтобы вернуться на родину и больше никогда не улетать.