Снимок на фотопленке

      Следующий съемочный день был легким, почти воздушным. Небольшая локация в старом ханоке, где требовалось всего несколько кадров. Напряжение первого дня испарилось. Феликс работал легко и быстро, его бархатный смех то и дело раздавался где-то в куче персонала, когда ассистент говорил что-то смешное. И каждый раз, слыша этот звук, Хенджин чувствовал, как внутри него что-то сладко сжимается.       Они ловили взгляды. Чаще, чем было необходимо для работы. Хенджин, поворачивая голову по команде, находил глаза Феликса уже смотрящими на него через видоискатель — не как на объект съемки, а как на что-то невероятно интересное.       Когда объявили конец, солнце еще висело высоко в небе, заливая город теплым светом. Феликс подошел, перекинув рюкзак через плечо.       — Ну что, готов? — спросил он, и в его низком голосе слышалась игривая нота.       Хёнджин лишь кивнул, не доверяя своему голосу. Он боялся, что если заговорит, выдаст безумное нетерпение.              Они вышли на улицу, и Феликс вытащил из кармана джинсов небольшой аккуратно сложенный в четверо лист бумаги, на котором была какая-то сложная схема, какие-то наброски и список из трех пунктов, в которых значились адреса.       — Я тут… набросал немного, — сказал он, слегка смущенно протягивая листок, напоминающий маленькую карту сокровищ. — Это места куда я давно хотел сходить, чтобы пофотографировать. И где обычно мало людей.       Хёнджин взял лист. Бумага была теплой от его руки. Он развернул ее, и что-то в груди перевернулось, стало огромным и теплым. Зарисовки были детскими, милыми — дерево, мостик, крыша. Но в них была забота. Огромная, тихая забота о том, чтобы показать что-то настоящее.       — Феликс, — тихо произнес он. — Это… потрясающе, — и голос его слегка дрогнул. — Спасибо.       Феликс лишь махнул рукой, опуская взгляд, но кончики его ушей покраснели.       — Да ладно, мне самому интересно прогуляться с камерой не по работе. Я свою взял. Он вытянул из рюкзака не рабочую камеру, а другую, более компактную беззеркалку, тоже со следами активного использования.       — А я свою, — Хенджин показал свою потертую сумку с Leica. — Надеюсь, она не слишком испугается твоей продвинутой техники.       — Она королева, — серьезно сказал Феликс. — И мы все перед ней почтительно склоняемся, — посмеялся он, ловя такую же реакцию от Хенджина.       Первой точкой стал не парк и не смотровая площадка, а узкий переулок в старом районе, где кирпичные стены домов были почти полностью скрыты под плющом, уже тронутого осенью. Листья были совершенно разных оттенков от ярко желтых, до темно бордовых. Солнце пробивалось сквозь листву, отбрасывая на землю кружевные, танцующие тени.       Золотые пятна света трепетали на брусчатке, будто дышали. Хенджин замер. Он привык искать красоту в грандиозном — в горах, в океанах. А здесь она была в трещине между камнями, в капле воды на листочке плюща, в игре света на старой стене. Он поднял камеру и сделал несколько кадров, погрузившись в процесс.       Когда он опустил камеру, то увидел, что Феликс снимает не плющ и не свет. Он снимал его. Самого Хенджина, стоящего в этом золотом мареве.       Их взгляды встретились. Феликс не смутился, не отвел объектив. Он просто медленно опустил камеру, и его лицо озарила та самая, сбивающая с толку, нежная улыбка.       — Извини, — сказал он. — Ты… стал частью пейзажа. Не смог удержаться.       — Покажи, — попросил Хенджин, сердце у него бешено колотилось. Он подошел ближе, ощущая исходящее от Феликса тепло.       Феликс переключил экран. На снимке он был не моделью, не как он привык видеть себя на фотографиях, он был задумчивым, увлеченным, красивым не идеальной, глянцевой красотой, а красотой момента, погруженности, жизни. Таких своих фотографий он не видел никогда.       — Это… невероятно, — прошептал он, расплываясь в улыбке. — Ты… видишь иначе.       — Просто вижу, — так же тихо ответил Феликс. Их плечи почти соприкасались. — Давай пойдем дальше?       Следующей точкой был маленький, никому не известный садик на склоне холма, куда вели почти незаметные ступеньки. Там росла старая, корявая сосна, а под ней стояла скамейка, с которой открывался вид на море крыш старого района Сеула.       По дороге, шагая по крутой лестнице, Хенджин решился спросить.       — Почему ты стал фотографом? Не моделью, например? С такой внешностью…       Он жестом показал на веснушки и солнечные волосы Феликса. Тот рассмеялся.       — Я? Моделью? Да я на камеру с другой стороны объектива никогда и не смотрел. В детстве, у нас дома был старый фотоаппарат отца. Я таскал его везде, снимал кошек, лужи, мамин пирог… Пленку потом проявлял в ванной, завесив окно одеялом. Запах проявителя для меня до сих пор остался запахом волшебства. Это не работа. Это… способ дышать. Поэтому я и согласился сегодня. Потому что хотел снова просто дышать. И делать снимки для себя. А не потому, что нужно.       Он говорил это, глядя куда-то вдаль, на город под ними, и его лицо было озарено изнутри той самой страстью, той самой огненной искрой, которую Хенджин уловил в их первую встречу. И в этот момент Хенджин понял, что он влюблялся с каждой секундой все сильнее, с каждым новым слоем, который открывался в Феликсе.       В садике Феликс сразу принялся за камеру, ловя последние лучи солнца. Хенджин снял пару кадров пейзажа, а потом его взгляд снова притянуло к Феликсу. Тот стоял, прислонившись к стволу сосны, весь в золотых лучах заката. Свет буквально горел в его светлых волосах, делая их похожими на божественное свечение. Веснушки на щеках и носу казались золотой пылью. Он был сосредоточен, губы слегка поджаты, брови сдвинуты. И он был невероятно, безумно красив. Красотой человека, полностью поглощенного моментом творчества.       Хенджин поднял Leica. Он не думал о композиции, о свете. Он просто хотел запечатлеть это. Навсегда. Чтобы потом, в самые серые дни, иметь возможность достать этот кадр и снова увидеть, как светится тот, в кого он кажется полностью и бесповоротно влюбился.       Он сделал несколько снимков. А потом, боясь, что Феликс заметит и ему станет неловко, быстро опустил камеру.       — Я голоден, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Может, поужинаем?       — Только если я плачу, — сразу отозвался Феликс, отрываясь от своей камеры. — Я же гид.       Ресторанчик оказался крошечным, с пятью столиками и запахом чеснока, имбиря и жареного кунжута. Они заказали лапшу и бутылку соджу.       — Ну что, выпьем за… за удачные кадры? — предложил Феликс, наливая.       — За неожиданные, — поправил его Хенджин, чокаясь.       Феликс выпил, Хенджин — тоже. Тепло алкоголя быстро разлилось по жилам, сняв последние остатки скованности. И случилось то, чего Хенджин не ожидал. Обычно он нормально переносил алкоголь, но здесь наверно сыграло то, что он давно не пил соджу и уже отвык. От одной стопки его сознание помутилось, а язык развязался.       Он положил локти на стол, подпер подбородок ладонями и просто смотрел на Феликса. Тот что-то рассказывал про съемку с каким-то котом и его бархатный смех наполнял маленькое пространство ресторанчика.       — Знаешь, — перебил его Хенджин, и его собственный голос прозвучал немного грубее, чем планировалось. — Ты безумно красивый.       Феликс замолчал. На его щеках выступил румянец.       — Ой, да ладно…       — Нет, правда, — настаивал Хенджин. — Тебе самому нужно быть моделью. Вот, смотри.       Он схватил свою Leica и, не целясь, щелкнул несколько кадров прямо через стол. Феликс засмеялся, смущенно прикрывая лицо ладонью, но потом сдался. Развел руки в стороны.       — Ладно, ладно! Снимай свою модель!       Хенджин снимал. Снимал его смущенную улыбку, то, как он прикрывал глаза, когда смеялся слишком сильно. Потом Феликс пододвинул стул и сел плечом к плечу с Хенджином, чтобы посмотреть фотографии на маленьком экране Leica. Их плечи и бедра соприкоснулись. От этого прикосновения по телу Хенджина пробежали мурашки.       — Хорошо получилось, — тихо сказал Феликс, листая. Его низкий голос звучал прямо у самого уха Хенджина. — Ты умеешь ловить момент. Даже на пьяную голову.       — Давай пойдем в последнее место? — предложил Хенджин, боясь, что если они сейчас не сдвинутся с места, он сделает что-то совсем уж необдуманное. — На твоей карте там крыша?       — Крыша, — кивнул Феликс, отодвигаясь, и в его глазах мелькнула какая-то тень, будто это место было для него особенным. — Пойдем.       Они шли по вечерним улицам, которые постепенно зажигали неоновые огни. Молчание между ними было комфортным, наполненным только звуком их шагов и далеким гулом города. Феликс привел его к ничем не примечательной офисной высотке, прошмыгнул через черный ход, кивнул охраннику и провел Хенджина в лифт, который умчал их на самый верх.       Дверь на крышу отворилась с тихим скрипом. И перед ними открылся Сеул. Как на ладони. Бесконечное море огней. Воздух здесь был чище, холоднее и пах свободой.       Хенджин медленно вышел на бетонную крышу. Феликс молча последовал за ним, сразу же подняв камеру.       Но Хенджин не спешил снимать. Он подошел к самому краю, уперся ладонями в прохладное металлическое ограждение и просто смотрел. Потом он почувствовал лёгкое дуновение ветерка. Он закрыл глаза, подставил лицо этому ночному дыханию города. Ветер шевелил его темные волосы, остужал разгорячённые щеки. В эту секунду он чувствовал себя невероятно живым. И невероятно счастливым.       Феликс в этот момент как раз оторвался от видоискателя. И застыл. Он видел это. Видел, как Хенджин, этот греческий бог с обложек, стоял на краю крыши, отдавшись ветру. Его профиль, освещенный снизу отблесками неона, был высечен из мрамора и мечты. Он был абсолютно беззащитным и бесконечно сильным одновременно. Совершенным. И абсолютно реальным.       И тогда Хенджин открыл глаза. И медленно, будто против воли, повернул голову. Его взгляд, темный и глубокий, нашел Феликса, замершего с камерой у лица.       Они смотрели друг на друга находясь на небольшом расстоянии. Взгляд Хенджина был открытым, немым вопросом, признанием, мольбой, всем сразу. Феликс не мог отвести глаз. Что-то в его груди оборвалось и замерло. Весь город, вся его жизнь сузились до этого человека на крыше, смотрящего на него так, будто видел в нем не просто фотографа, а что-то гораздо большее.       Первым отвел взгляд Феликс. Он резко опустил камеру и повернулся к городу, делая вид, что ищет новый ракурс. Но его сердце колотилось так, как не колотилось даже в самые стрессовые ситуации. Его ладони вспотели. В голове стоял звон.       А Хенджин, видя его замешательство, взял себя в руки. Он поднял камеру и сделал несколько снимков города. Потом несколько кадров Феликса, стоящего спиной, его силуэта на фоне огней.       — На сегодня, пожалуй, хватит, — сказал наконец Феликс, не оборачиваясь. Его голос прозвучал немного напряженно. — Завтра последняя съёмка.       — Да, — тихо согласился Хенджин.       Они спустились вниз в том же лифте, в тяжелом, густом молчании, которое было уже другим — заряженным, тревожным, полным невысказанного.       Хенджин шел до своего отеля пешком, не в силах сесть в машину. Каждый шаг отдавался в его висках. В ушах все еще звучал ветер с крыши. Перед глазами стоял образ Феликса, застывшего с камерой, смотревшего на него с таким… с таким потрясением. С таким замешательством.       И тогда, среди ночных огней Сеула, Хенджин окончательно и бесповоротно отдал себе отчет.       Он влюбился. Безнадежно, глубоко, навсегда. В человека, который видел свет там, где другие видели лишь стену. Чей смех звучал как обещание дома. Чьи глаза, когда он смотрел через объектив, видели не образ, а душу.       Он влюбился в Ли Феликса. И теперь ему предстояло жить с этим знанием. Что бы это ни значило.