Пересечённая линия

Похоронный зал выглядит слишком светлым для смерти. Белые стены, ровный холодный свет, запах цветов — резкий и удушающий, хотя Сонджэ никогда до этого не жаловался на аллергию. Всё так в стиле Ён Шиына: минимум цветового разнообразия, отсутствие лишнего шума и изобилия посторонних людей. Всё выдержанно, умеренно скромно и слажено. Такому забитому интроверту, как он, здесь бы понравилось, наверное, но не то чтобы люди могли как-то оценить по десятибалльной шкале качество сервиса на собственных похоронах. Сонджэ стоит у дальней стены, подальше от тех, кто явился выказать дань уважения. Не потому, что прячется. Не потому, что его не пригласили, и он сам пришёл. Он не строит из себя обиженного ребёнка, которому не раздали пригласительный на праздник где-нибудь в McDonald’s, когда его получили все другие во дворе. Просто так привычнее — занимать пространство, которое никто не претендует разделить с ним. Да и между ним с Шиыном не было ничего такого, что давало бы право Сонджэ сейчас стоять ближе. Не то чтобы они являлись кем-то друг другу. Недо-друзья. Недо-враги. Недо-союзники. Недо-никто. Его руки скрещены на груди, лицо нейтральное, лишённое каких-либо эмоций. Будто его сознание и тело поместили в вакуум. Пустота ощущается не как отсутствие чувств в целом, а как неспособность сразу их распознать. Разум просто выключился ещё в тот момент, когда Сонджэ узнал о смерти Новенького. В памяти так и стучит заданный ему кем-то из бывших членов «Союза» вопрос: «Помнишь того мелкого ублюдка, который пырнул тебя в ногу оправой твоих же очков?». Помнит? А Сонджэ забывал? Таких, как Ён Шиын, встретив раз, уже не забывают. «Этот маленький псих помер, прикинь? Скинулся с крыши». Родители Ён Шиына стоят неподалёку от урны, в которой содержится прах — всё, что осталось от их единственного сына. Мать держится прямо, как будто присутствует на официальном мероприятии, где нельзя позволить себе лишнего. Отец преимущественно молчит, изредка кивает, принимая соболезнования так же, как принимают извинения за какое-то неудобство. Ни надлома. Ни крика. Будто не их ребёнок свёл счёты с жизнью и сиганул с крыши, а чей-то другой. Может, до них тоже ещё не дошло, что Шиын больше никогда не вернётся домой, никогда не ответит ни на звонки, ни на сообщения? Может, пустота — глухая и вязкая где-то внутри груди — давит на них с той же тяжестью? Может, их тихий Ад тоже больше похож на крохотную трещину? Сонджэ не думал, что окажется в этом месте так скоро опять. Не после Бэкджина. Ещё даже привычка не успела выработаться на мысль о том, что Бэкджина больше нет. А теперь и Новенького. Шиын умер. Никаких больше «потом». Никаких «если бы». Он окончательно исчез. Пак Хумин плачет надрывно, до икоты, громче остальных, некрасиво, не сдерживаясь. Он будто рыдает за всех присутствующих разом. Его широкие плечи вздрагивают, голос срывается, будто, если он будет продолжать звать Шиына по имени, тот вернётся обратно в мир. Попытка хорошая, но это не сработает. Сонджэ тоже уже пробовал. С Бэкджином. Без соплей, конечно, но с матом, на грани истерики. В похожей комнате, полной этих отстойных чёртовых венков. Бэкджин, этот подонок, как он посмел оставить Сонджэ в этом дерьме одного? Мог бы разыграть свою смерть и смыться куда-то в красивую жизнь, но зачем было умирать по-настоящему? Сонджэ прикрыл бы ему спину даже после того, как в его собственную вставили нож. Он бы подчистил за Бэкджином всю грязь, как прежде, в обмен на то, чтобы тот просто о с т а в а л с я, мать его, ж и в ы м. Так что нет, Баку, не сработает. Со Джунтэ опускается на колени, как будто тело прекращает его держать. Будто стержень внутри гнётся, ломается, и гравитация внезапно вспоминает о его существовании. Стоящий рядом с ним Го Хёнтак плачет тихо, бесшумно. Кажется, искренность только в этих троих и чувствуется. Негусто, Ён Шиын. Всего трое. Впрочем, не припомню тебя в больших и шумных компаниях, полных людей. Ты не вписывался в такие, был «белой вороной». Кажется, ты ею был даже среди «своих». Одинокий, даже когда кто-то был рядом. Эмоционально недосягаемый, живущий больше в собственной голове, чем в теле. Будто не до конца присутствующий даже в собственной жизни. Ты не вписывался в эту жизнь. Запах цветов становится невыносимым. Сонджэ кажется, он вот-вот задохнётся. В груди будто застывает цемент, внутренности скручивает, как при рвотных позывах. Если он не выйдет на свежий воздух, его вывернет здесь и сейчас. Вряд ли скудным содержимым желудка выкажешь дань уважения покойнику, верно? Самое его присутствие здесь сомнительно. Почти неприлично. Почти оскорбление. Сигарету между зубами он зажимает, ещё даже не добравшись до выхода. Улица встречает его мерзкой мелкой моросью: что-то между первым снегом и дождём. Под первый снег люди должны влюбляться, а не умирать. Люди должны переживать романтику, а не строить план собственной смерти. Искорка зажигалки бликует на стёклах его очков. Затяжка, выдох. Ещё одна затяжка, затем такой же выдох. Нужно выкурить из себя Ён Шиына. Вытравить его. Выжечь. Убить в себе так же, как он убил себя. Нужно забыть его имя, его взгляд, его молчание, силу его удара, его сбившееся дыхание. Нужно выкинуть из головы то их нелепое недо-свидание в круглосуточном магазине. Ха, Сонджэ, как последний дурак, до сих пор хранит в бумажнике чек с того дня, когда они встретились для обсуждения плана развала «Союза» за миской шин рамёна. — Хах, блять, — смешок выходит сам, на автомате, но в нём нет ничего от веселья. Сонджэ поправляет оправу своих очков, стёкла которых покрываются мелкими капельками дождя. Он собирается уйти — просто развернуться и исчезнуть, как обычно, — когда слышит чей-то злорадный смех. Он провожает взглядом незнакомую фигуру, вышедшую из похоронного зала чуть позже самого Сонджэ. Физиономия — наглая, расслабленная, слишком живая для этого места — ему не знакома, да и на форме эмблема школы Бёксан — старой школы Ён Шиына. Неужели пришёл проститься с бывшим одноклассником? Сонджэ слышал, Шиын едва ли не совершил массовое убийство в Бёксане, но не знал, что там у Шиына имелись близкие друзья, кроме того его ненаглядного Ан Сухо. За углом похоронного бюро трутся ещё несколько тел, и Сонджэ начинает невольно прислушиваться к их разговору. — Так что, это правда? Этот гомик взаправду сдох? — нетерпеливо интересуется один из них у того самого мальчика, который только что вышел из зала для прощания с Ён Шиыном. — Я узнал его предков. Похоже, слухи оказались верны. Этот ублюдок действительно отминуснулся, — качает головой мальчик. — Ах, — раздаётся радостный вздох облегчения. — Бля, надо это отпраздновать. Ён Шиын сдох. Эта гнида доставила нам столько проблем. Он оставил мне чёртов шрам от его сраной ручки, — один из парней демонстративно поднимает руку и выставляет на показ круглый шрам посреди тыльной стороны ладони. — Временами до сих пор болит. Как жаль, что не я убил его лично. Я бы заставил эту тварину скулить перед кончиной. Сонджэ наблюдает за разворачивающимся у него на глазах тщедушным вертепом холодно. Затяжка — и во влажный ледяной воздух выпускается сизый дым. — И тебе не было бы противно марать об этого пидора руки? — смеётся третий из парней. — Он же был грязным гомиком, утащившим в свою голубизну Ан Сухо. Господи, как хорошо, что этим ублюдкам воздаётся по заслугам. Сначала Ан Сухо сдох, а теперь ещё и Ён Шиын. Для Сонджэ совсем не является новостью факт наличия у Ён Шиына чувств к Ан Сухо. По приказу Бэкджина, Сонджэ навёл парочку справок о Новеньком из Ынчжана, ошивающемся рядом с Пак Хумином. Блестящие оценки, драки, школьная травля и маленький радужный секретик — Ён Шиын оказался целым фуршетом из неожиданных фактов. Собачья преданная верность единственному лучшему другу, который оказался в коме, да так из неё и не вышел. И чувства к нему же. К его любимому и ненаглядному Ан Сухо, за один взгляд на которого Шиын был готов порвать Сонджэ на британский флаг тогда в больнице. — Я слышал, что Сухо отказал ему. Но кто знает, как там было на самом деле? Наверное, эта мелкая дрянь сама с удовольствием раздвигала перед ним ноги и сосала его член. — Интересно, скольким он вообще давал? Наверное, был той ещё блядью. Уён с Ёнбином сказали, что он был туже любой девчонки, когда они вместе его прижали. Сонджэ напрягается. О чём они сейчас говорят? — Они же изнасиловали его… — Изнасиловали? — хмыкает другой парень. — Вряд ли это можно было так назвать. Он же гей. Ему же нравилось долбиться в жопу. Ёнбин с Уёном просто дали ему то, что ему так нравилось. Я был там, держал эту паскуду, пока они трахали его. То ещё было зрелище. Эх, не приди он туда вместо своего дружка Ан Сухо, был бы целым и невредимым. Не могу поверить, что всё это организовал Бомсок, тот, кого сам Шиын считал другом. А в итоге, когда мы избивали этого урода, Бомсок просто стоял и ссыкливо наблюдал за тем, как Ён Шиына раздевают, а затем раскладывают у него на глазах. — Я удивлён, что Шиын тогда в полицию не заявил. — Даже если бы заявил, папаша Бомсока бы всех нас отмазал, как отмазал в случае с Ан Сухо после этого. Зато Ён Шиын запомнил на всю свою жалкую и ничтожную жизнь, что означало связываться не с теми ребятами. Ах, ладно. Не будем. Надо сказать Ёнбину, что Ён Шиын умер. Он уж точно будет рад этому больше других. Надругались. Они над ним надругались, а Шиын не сообщил об этом ни одной посторонней душе. У Сонджэ неистово дрожат руки. Горечь так и подступает к гортани, кажется, рвоты всё-таки не миновать. Его смачно тошнит под ближайшим фонарным столбом, о который он опирается ладонью, скрючившись над треснувшим полотном асфальта. Что-то холодное и опасное медленно сковывает его грудную клетку. Он утирает уголки рта рукавом и жадно хватает воздух, силясь успокоить боль в пустом желудке. — Идём-те, — компания бывших задир намеревается выдвинуться в сторону автобусной остановки, но Сонджэ просто не может дать им теперь просто так взять и уйти. Не после того, что он услышал. Список причин, по которым Ён Шиын собрался с духом покинуть этот мир, растёт. Сонджэ уже даже почти не задаётся вопросом того, что его доломало. Издевательства. Побои. Систематическое уничтожение. Надругательство. Безразличие собственных родителей. Безнаказанность виновных. Вина за смерть единственного любимого человека. Одиночество. Когда они впервые встретились, Шиын уже был мёртвым, стёртым как личность даже из своей головы. Шиын был не просто «холодным». Он был выгоревшим, выжженным. Уже тогда его дни были сочтены, а Сонджэ ничего не сделал для того, чтобы не дать ему подняться на ту крышу и спрыгнуть. Он не сделал ничего, чтобы снова разжечь жизнь в этих потухших, мёртвых глазах. Сонджэ медленно делает шаг в их сторону, но они не замечают его сразу, только тогда, когда он подаёт голос, обращаясь к ним: — Эй, сволочи, куда это вы так дружно собрались? М? Троица переглядывается, замерев на месте, но никто из них не узнаёт в Сонджэ кого-то знакомого. — Ты ещё кто такой? Сонджэ улыбается в ответ на заданный вопрос, но в этом нет ничего человеческого. Дёсенная улыбка с небольшими клычочками и лёгкий смешок придают ему самый настоящий маньяческий вид. Он не планировал. Не сегодня. Ради Шиына, который так ненавидел насилие. Хотя бы в память о нём. В знак уважения. Но, чёрт, Сонджэ просто разорвёт, если он их отпустит. Это не Шиын связался не с теми. Это они связались не с тем. И дело тут не в том, что Сонджэ адреналиновый наркоман, нет. Он просто не может позволить им наслаждаться чувством триумфа, когда сам Сонджэ такой пустой. Он просто не может разрешить им глумиться над Шиыном, даже после того, как его не стало. Что-то внутри просто перестаёт держаться, как треснувшая плотина. И Сонджэ уносит. — Я Кым Сонджэ, — он достаёт новую сигарету из пачки и прикуривает. — Приятно познакомиться, ублюдки. — И? Нам твоё имя должно о чём-то говорить? — О, — Сонджэ хмыкает, откидывая в сторону недокуренную сигарету, — через пару секунд, когда я выбью тебе все зубы, оно будет. Его удар оказывается резким, сильным и быстрым. Никто из троих парней перед ним даже не успевает осознать, что происходит. — Ты охуел?! Что ты творишь?! — А что творили вы в тот день, м? Говоришь, держал его, пока твои дружки брали его силой? А? Ты, отвратительный сукин сын, — Сонджэ прижимает к кирпичной кладке того самого, который хвастался своей ролью в сломе Ён Шиына, словно достижением. — Радуешься? — П-пусти… — Пустить? А ты отпустил его тогда? — Сонджэ шипит с оскалом, притаившимся в уголках его губ. Слышится отчётливый хруст, а затем громкое болезненное мычание. — Нет. Ты смотрел. Ты наблюдал за тем, как его ломали, и тебе это понравилось. Что ещё, твари, вы с ним делали, м? — Я-я больше не трогал Ё-Ён Шиына, к-клянусь! — парень заикается в мёртвой хватке Сонджэ, прижав к груди сломанную руку. Его нос расквашен в кровь, глаза широко распахнуты от страха. — Я-я лишь вып-п-полнял приказ Ёнбина… Это всё Чон Ёнбин! Это о-он хотел п-проучить Шиына! Я просто держал! — Мне нужны имена каждого ублюдка, — цедит сквозь зубы Сонджэ. — Всех, кто был там. Всех, кто стал причиной комы Ан Сухо. Каждой мрази, которая травила Ён Шиына. Так что говори, иначе я сломаю тебе вторую руку. Один из троих школьников валяется на земле без сознания, а другой пытается куда-то обессилено ползти. — На меня смотри, — рявкает Сонджэ, крепче прижав третьего к стене. — Они тебе не помогут, а я задал тебе вопрос. Что произошло в тот день? Сонджэ со всей дури выкручивает мизинец на уже сломанной руке одного из школьных задир, выуживая из того ещё один ужасающий крик. — В-в тот д-день… О Б-Бомсок собрал нас всех для мести А-Ан Сухо… Они ч-что-то не поделили между с-собой… Он привлёк к этому Кан… Кан Уёна, у которого были с С-Сухо личные с-счёты. Это… Это был день рождения Ан Сухо… Б-Бомсок… Он придумал п-план, как заманить Ан Сухо, чтобы выбить… Из него всю дурь. Но Ён Шиын как-то узнал… Он пришёл туда вместо Сухо… Я не знал, что Ёнбин захочет сделать с ним… Это… Клянусь! Я просто делал то, что мне сказали… И я держал, пока он и Уён… Шиына… — А Ан Сухо? Что вы с ним сделали, м? — Сонджэ гнёт свою линию допроса. — Ан С-Сухо, — парень громко сглатывает, корчась от боли, — он узнал, о том, что мы сделали с Ш-Шиыном… Он хотел отомстить нам… О Бомсоку… Ёнбину и Уёну. Мы все соб-б-рались тогда в спортзале… Бомсок начал бить Сухо ногой по голове, когда тот упал… Мы думали… О Бомсок убил его… Сонджэ отпускает ублюдка, наблюдая за тем, как тот скатывается наземь по стенке. Он достаёт третью сигарету за достаточно короткий после второй выкуренной промежуток времени и затягивается, присев на корточки у хнычущего тела бывшего одноклассника Ён Шиына. — Я с-сказал тебе всё, ч-что ты хотел! О-Отпусти меня! Умоляю! — Умоляешь? — передразнивает его Сонджэ. — Шиын тоже умолял. Но его не слушали, да? А теперь он мёртв, блять. Теперь он уже не может умолять, — он обхватывает пальцами окурок и тушит его об чужую побледневшую щеку. — Живи с этим всю свою ничтожную и жалкую жизнь. Сонджэ чувствует, что на собственных губах солоно и мокро; опять носом кровь пошла. — Ох, блять, — ругается он на уставшем выдохе, утирая рукавом чёрной курточки кровь. — Пошли вы все нахуй. В гости к Ён Шиыну он возвращается тогда, когда Пак Хумин больше не рыдает на всё здание, когда его друзья вместе с родители Новенького вяло колупают палочками поминальный обед. В зале остаются только они одни. Сонджэ смотрит перед собой, натыкается на портретное фото из выпускного альбома. Миловидно-холодное лицо без улыбки смотрит на него в ответ. — Ну, привет, Новенький, — с хмыком здоровается Сонджэ куда-то в тишину. — Извини, я не при параде. Но было бы ещё мрачней, припрись я в костюме, а так хоть что-то весёлое в твоих проводах будет, — продолжает проговаривать он в пустоту. — Ох, надо было баян прихватить, музыку сыграть, и было бы не так депрессивно. Ладно, я прекращу шутить, обещаю. Сонджэ касается пальцами своих раскалывающихся висков, усиленно стараясь игнорировать тупую боль. — Откуда кровь? — переспрашивает он так забавно, будто Шиын интересуется. — Да так, встретил парочку твоих старых одноклассников. Тоже попрощаться с тобой хотели. Эти мрази. Размазать их мало за то, что они с тобой сделали. Это из-за них ты сделал то, что сделал? Это из-за них ты убил себя? — он умолкает на несколько мгновений, будто даёт Шиыну время сформулировать ответ. — Ён Шиын… Костяшки Сонджэ разбиты, ранки саднят, но он почти даже этого не чувствует. — Ёб твою мать, Ён Шиын… Почему ты? Почему всё самое доброе и светлое всегда уходит первым, м? Почему ты должен был умереть, скажи? Если бы я отловил и наказал для тебя всех, кто причинил тебе боль, ты бы остался? Если бы я притащил их трупы к твоим ногам, ты бы ощутил покой? Если бы я оказался рядом с тобой в тот день, когда ты спрыгнул, и поймал бы твою руку, ты бы позволил мне вытащить тебя? Сонджэ издаёт ещё один смешок, в котором нет ничего счастливого. — Спрашиваешь зачем мне это нужно? Да так, — Сонджэ отмахивается, говоря о тяжёлых и серьёзных вещах будничным тоном, как будто ничего не произошло. — Кажется, я был влюблён в тебя. Да, такой дегенерат, как я, влюбился. Но ты этого уже не узнаешь. Я до сих пор храню чек с того дня, когда мы вместе ходили поесть рамён в круглосуточном, представляешь? Романтично, скажи? Романтично и очень по-моему. Только я один считал это нашим свиданием? Только я один чувствовал что-то? Я хотел пригласить тебя погулять вместе ещё раз и, скорее всего, получил бы отказ, но отказ от тебя лучше, чем гробовая тишина. Ты умер, Ён Шиын. Ты… Ты умер. А ты должен был жить. Смерть — удел таких ублюдков, как Кан Уён, Чон Ёнбин. Таких сволочей, как я. Запах цветов снова начинает душить Сонджэ, колоть иглами где-то в горле. — Мне пора, Новенький. Баку и Готак вряд ли будут рады, если узнают, что я пришёл тебя навестить. Хотя, помереть я был бы не против, наверное. Всё равно у меня больше никого нет. Бэкджин бросил меня. Ты ушёл. Передавай этому ублюдку от меня привет на этих своих небесах, ок? Я больше не буду тебя тревожить. Надеюсь, ты не жалеешь, Ён Шиын. Надеюсь, теперь тебе не больно. Надеюсь, ты в том месте, где ты исцелишься. Больше никто не причинит тебе боль, так что спи спокойно, Ангел. Быть может, в следующей жизни свидимся, кто знает?

***

Развал «Союза» влечёт за собой не только смерть Бэкджина, но и конец «лёгких денег» для Сонджэ. Нужно найти работу и снова снимать себе какой-то уголок, лишь бы не жить под одной крышей с матерью. Отношения между ними далеко не из самых простых, и так было, пожалуй, ещё до того, как Сонджэ вообще появился на свет. Она не держала в секрете свою попытку от него избавиться. Она не стыдилась, когда говорила, что желала ему смерти, когда он сильно заболел в детстве. Если бы не её религиозные предки, аборт решил бы все её проблемы и, пожалуй, проблемы самого Сонджэ. Не рождайся — и всё у тебя будет заебись. Но прощения за это она вымаливает не у своего сына, а у Всевышнего каждое воскресное утро, когда приходит в церковь на проповеди к своему мужу-пастору. Собственно, в его доме Сонджэ и выделили комнату. Он просто выехал из неё, когда начал работать на Бэкджина, и теперь вернулся, когда работать больше уже не на кого. Головная боль не отпускает. Он вваливается за дверь дома пастора Кана и его матери вразвалочку, устало выдыхая. — Где ты был? — его встречают прямиком с порога строгим голосом. Сонджэ окидывает взглядом фигуру матери. Строгий костюм, в котором почти теряется что-то женственное, на груди поверх рубашки — серебряный крестик. Во взгляде нет ничего не то что от любви, но даже от тепла. Ни проблеска. — Почти два часа ночи! — отчитывает его женщина. Что, уже так поздно? Но Сонджэ так на это насрать. — Не делай вид, что тебя интересует моя жизнь, мама, — он холодно ведёт плечом. — Твоего пастора здесь сейчас с нами нет, так что не строй из себя примерную мать. Мы оба знаем, что ты ею не являешься. Замах — и Сонджэ слегка отшатывается. Её пощёчина отдаёт жгучим жаром на щеке. Она брезгливо рассматривает его затрапезный вид: взлохмаченное облако отросших волос, треснувшее стекло очков, ссадины, местами порванная одежда. — Маленький ублюдок, — шипит она раздражённо. — Не понять, где шляешься и с кем путаешься, а затем смеешь тащить на порог дома эту грязь? Ты хоть помнишь, чей это дом? Ты должен быть благодарен за то, что тебя приняли обратно! Пастор Кан — великодушный человек, который любит тебя как собственного сына! — Ха, — Сонджэ расплывается в холодной улыбке, хватаясь за покрасневшую от удара матери щеку. — Забавно, что чужой человек любит меня больше собственной мамы. — Ах ты!.. — она заносит ладонь для того, чтобы снова ударить Сонджэ, но тут из-за угла раздаётся достаточно строгий голос пастора Кана: — Довольно! Прекратите. Оба. Никакого насилия в этом доме. Мама Сонджэ кривит губы, но отступает, и не то чтобы Сонджэ собирался ударить её в ответ. Он в принципе никогда не поднимал на неё руку. Какой бы жестокой она с ним ни была, мир не может покарать её ещё больше. Сонджэ просто уже сам по себе её вечная кара. Вечное напоминание о стыде, боли. Нежеланный и бракованный. — Кым ЧонА, приведи себя в порядок и накрой для Сонджэ ужин. Он, должно быть, ничего не ел. Мама Сонджэ уходит из холла побагровевшей тучей и следует на кухню. — Сонджэ, я понимаю, отношения с твоей мамой у тебя непростые, — начинает пастор Кан, — но постарайся быть к ней добрей. — Трудно быть добрее к человеку, который бьёт тебя с порога и называет ублюдком вместо «привет», — холодно ведёт плечом Сонджэ. — Интересно, не подсыпает ли она мне сейчас там тайно цианид в еду. Мужчина лишь тяжело вздыхает и позволяет пасынку пройти глубже в дом. — Где ты был так поздно? — Прощался с другом, — немногословно отвечает Сонджэ. — Он куда-то уехал? — Можно и так сказать. Туда, откуда он уже никогда не вернётся. — А побои откуда? — пытливо интересуется у него пастор Кан. — Насилие было обязательным? — Ну, Ваш же Бог был слеп, чтобы наказать определённых людей. Жилось им непозволительно хорошо после того, что они сделали, так что я немножко подправил ситуацию. Не всем, конечно, а жаль, но и так сойдёт. На Филиппины я за местью не поеду, но, надеюсь, ходить и оглядываться эта тварь будет. — Сонджэ… — Что? — Насилие не исправит сломанные вещи, не принесёт тебе покой, — скрестив руки на груди, качает головой пастор Кан. — А что принесёт? Библия? Только если я ею размозжу кому-нибудь мозги. Может, спокойно мне и не станет, но и этим тварям покоя не будет. Они будут до конца своих дней помнить то, что сделали, — Сонджэ бросает короткий взгляд на мужчину. — Что ты наделал?.. — Ничего, за что меня посадили бы. Ничего из того, что они сделали с моим другом. — Сонджэ… — Не бойтесь, господин Кан. Тень позора я на вашу с мамой семью не брошу. Я не её часть. И я не задержусь в Вашем доме надолго, обещаю. Сонджэ уходит в свою комнату, чтобы переодеться, принять душ и обработать ранки. Вода не смывает сегодняшний день, не уносит с собой пустоту. Справедливость не заполняет что-то внутри, её, даже после мести не достаточно. За один день он узнал о Ён Шиыне больше, чем за все те месяцы, когда они были знакомы. Того придурка из поминального зала звали Хан Тэхун, и с его помощью Сонджэ смог очень даже быстро выйти на Чон Ёнбина и Кан Уёна. Ёнбин сейчас, наверное, лежит в больнице с диагнозом, подтверждающим, что эта паскуда больше никогда не сможет иметь детей — Сонджэ постарался. Как Уён — в прошлом профессиональный боксёр, — больше никогда не вернётся в спорт. Это гарантировал ещё сам Шиын, а Сонджэ просто закрепил результат. Остался только О Бомсок, но из Южной Кореи до Филиппин до него было не добраться. Но на сегодня достаточно. Сонджэ доволен. Однако эта радость мгновенная, и после душа её на Сонджэ совсем не остаётся. Я заставил их плакать, Ён Шиын. Жаль, что ты этого не увидел, не застал. Он смотрит в зеркало, оттуда на него взирает уставшее лицо с залёгшими под глазами глубокими тенями. Презираешь ли ты меня за это, Ён Шиын? Счастлив ли ты теперь? Желудок урчит от голода, но аппетита нет от слова совсем. На кухню он выходит нехотя, а за столом его уже ждут немного успокоившаяся мать и господин Кан. Сонджэ садится на своё место. То самое, чуть в стороне, ближе к краю стола. Он всегда сидел там — не потому что так договорились, а потому что так сложилось. Как будто он изначально не был частью конструкции. На столе стоят миска незамысловатого супа, рис и кимчхи. Скромно, но сытно. Кым ЧонА не смотрит на своего сына, хотя и садится напротив. Её взгляд проходит будто сквозь, словно он предмет мебели. Как напоминание о чём-то, что нельзя любить, но и выбросить невозможно. — Помолимся, — ровным голосом говорит пастор Кан. Они берутся за руки. Рука пастора тёплая, живая. Рука матери — сухая и напряжённая, как будто она набирается сил перетерпеть это касание. Будто она держит не сына, а что-то неприятное. Сонджэ чувствует, как её пальцы едва касаются его кожи. Не сжимают. Не принимают. — Господь, — начинает господин Кан тихо, — благодарим Тебя за этот день, за пищу, за дом, в котором есть мир. Сонджэ закрывает глаза, а там, за закрытыми, веками вовсе не «мир». Там поминальная комната с фотографией Ён Шиына в центре. Белые цветы, чей аромат заставляет задыхаться. Там зарёванное лицо Пак Хумина, опустошенный взгляд Го Хёнтака и упавший на колени Со Джунтэ. — Помоги нам быть чище в помыслах, сильнее в вере. И прости нас за наши грехи. Грех. Не видать Ён Шиыну Рая за свой ужасный грех. Но и Сонджэ туда ещё с самого рождения ходу не было, так что Ад будет их местом встречи. — Аминь. Мама не задерживает тактильный контакт дольше, чем необходимо. Она отдёргивает руку так, будто прикосновение к Сонджэ способно её обжечь. Сонджэ давно уже заблокировал в себе какие-либо эмоции по этому поводу. Ребёнком он жаждал заслужить её любовь, её внимание. Почему у других были любящие мамы, а у него та, что возненавидела его ещё до его рождения? Он делал всё, чтобы её порадовать: приносил хорошие оценки, делал поделки своими руками, пытался её обнимать, делать для неё что-то хорошее. Но она лишь сильнее этому расстраивалась. Лишь сильнее плакала, пока маленький Сонджэ не понимал, что сделал не так. Она не обнимала, не брала на руки, не интересовалась достижениями, не приходила на его школьные спектакли. И Сонджэ со временем узнал, почему. Оказалось, что это не мама не способна на любовь. Это Сонджэ, которого любить было не за что. — Где ты был сегодня? — Кым ЧонА повторяет чуть спокойней свой вопрос, на который так и не получила ответа. Сонджэ хочется по привычке нахамить ей. Он знает, что она спрашивает не потому, что ей интересно, а потому, что этого от неё ждёт пастор Кан. Пастор Кан неплохой мужик. Он не обижает маму и никогда не прессинговал самого Сонджэ, так что он не видит смысла в том, чтобы юродствовать. — На похоронах, — отвечает он негромко, прожевав ложку риса. Мама не спрашивает его о том, кто умер. Она не произносит никакого «соболезную», тогда как пастор Кан выпрямляет спину и тихо переспрашивает у него серьёзным голосом: — Это тот твой друг, да? Его ты… Провожал сегодня? Сонджэ лишь коротко кивает. — Да. Друга, — вторит он чуть позже, как послевкусие. Мать усмехается. Тихо. Почти беззвучно. — У тебя не бывает друзей. Слова падают на стол куда-то между тарелками, как что-то тяжёлое и грязное. Господин Кан бросает на свою жену предупреждающий взгляд, но она уже отвернулась, продолжив пить свой травяной чай. Сонджэ не отводит глаза, смотрит прямо на неё. Отчасти, она права: у Сонджэ не бывает друзей. Бэкджин был его боссом, вытирающим о него ноги. Шиын был недо-врагом, с которым они однажды здорово так подрались. У Сонджэ нет никого, как бы он ни старался делать ради других как хорошие, так и плохие вещи. У него нет мамы, хотя есть биологическая мать. Нет папы, хотя он знает, кто его биологический отец. Но это не означает, что её слова не загоняются под кожу колотыми осколками стекла. У. Тебя. Не. Бывает. Друзей. — Да. Можешь порадоваться и помолиться за это, мама, — мрачно отвечает Сонджэ. — А ещё за то, чтобы ты сама поскорее меня похоронила. — Сонджэ, — обращается к нему пастор Кан. — Спасибо за ужин, господин Кан. Думаю, я не голоден. Суп ледяной. Любой другой человек со стороны сказал бы, что ему повезло — дом, еда, семья, пастор, который за тебя молится. Но внутри него — пустота, в которой нет даже боли. Только ощущение, будто он заперт в этом теле, этой жизни, этом пространстве, где ему изначально не предназначалось быть. Сегодняшний день идеально замкнулся: в поминальном зале он стоял среди людей, которым Шиын был не нужен даже после смерти. А теперь он сидит за столом среди людей, которым он сам не был нужен с самого рождения. И ни одна молитва в этом доме не предназначалась для таких, как они. — Я пойду к себе в комнату. Сонджэ не сразу проходит вглубь комнаты, когда дверь запирается за его спиной. Какое-то время он прислоняется к ней лопатками, пытаясь переварить тяжесть последних маминых слов. Вот так поддержка. Класс, конечно. Сонджэ на многое не рассчитывал, и даже молчание не ударило бы по нему так сильно, как её «у тебя не бывает друзей». Сонджэ не тот, с кем дружат. Не тот, кого выбирают. Ха, я никогда не нравился тебе, Ён Шиын, знаю. Но если мы говорили бы о ненависти, тебе пришлось бы встать в очередь за моей матерью. Твои родители так же были к тебе безразличны? Ты знал, что не станешь для них великой потерей, когда прыгал? Что на твоих похоронах они даже плакать не будут? Моя мать по мне не будет. Её страдания закончатся, если меня не станет. Так что скажешь, Ён Шиын? В Аду найдётся ещё местечко для меня, м? Головная боль усиливается, поэтому Сонджэ давит пальцами себе на виски. — Фух, блять… Сегодня сильнее, чем обычно… — роняет он в пустоту, продвинувшись к рабочему столу. На спинке стула висит отглаженная форма старшей школы Ганхак, рядом стоит рюкзак с учебниками. Завтра понедельник, школьный день, и Сонджэ чувствует, что, если не подготовит всё необходимое сейчас, у него в принципе не будет больше на это ресурса. Сонджэ извлекает ненужные учебники и тетради со дна рюкзака, когда нашаривает в нём то, чего там априори быть не должно. Не может. Этому здесь не место. Тёмно-серый блокнот с логотипом Оксфордского университета на обложке точно принадлежит не ему, и Сонджэ не имеет понятия, как эта вещь могла затеряться среди его учебников. Он берёт блокнот в руки, считывая внизу аккуратно приклеенное скотчем имя. «Ён Шиын». «Класс: 1-6». «Год: 2022». — Что за хрень? Блокнот выпадает из его резко задрожавших рук и оказывается на ковре, раскрывшись на рандомной странице, датируемой семнадцатым апреля две тысячи двадцать второго года. Не то чтобы Ён Шиын записывал здесь свои мысли о наболевшем. Нет. Записи чисто в его стиле: расписание, заметки по предметам, формулы, даты контрольных, списки заданий. Нудная лабуда ботана, так сказать. Почерк ровный, чистый, аккуратный. Точно принадлежит Ён Шиыну, тут даже не поспоришь. — Откуда это здесь? Сонджэ опускается на корточки у раскрытого блокнота, подушечки пальцев осторожно касаются странички. Головная боль накрывает его резко, с новой силой. Не постепенно, не волной, а скорее, как удар изнутри, будто кто-то с силой сжимает его череп. Сонджэ хватается за виски обеими руками, подавляет болезненный стон, но боль не локализируется — она расползается, пульсирует, ломает изнутри, будто его мозг не выдерживает собственного присутствия в этом моменте. Комната начинает плыть, стены — отодвигаться. Воздух становится густым и трудным для вдоха. Буквы на странице блокнота двоятся, путаются. Может, это и есть конец, и Кым Сонджэ помрёт вот так, в этой комнате с крестом на стене на потеху его матери? Может, Бэкджин с Шиыном наконец сжалились над ним и разрешили ему последовать за ними? Сонджэ готов. Ему нестрашно. У него ничего здесь нет. У него никого здесь нет. Он готов. Ён Шиын, увидимся ли мы сейчас с тобой снова? Глаза Сонджэ застилает мрак. Он падает на пол рядом с блокнотом без сознания.

***

Сонджэ просыпается от звука. Не от боли, не от тревоги, а от будильника на телефоне на прикроватной тумбочке. Рука шарит по пространству ещё спросонья, на ощупь, но желаемого так и не находит. Только позже до Сонджэ доходит, что лежит он не на кровати, а на полу посреди своей комнаты. — Господи, блять, я всё ещё жив, что ли? — он трёт ладонями своё заспанное лицо, зычно цокая языком от разочарования. — Я думал, я сдох. Он принимает горизонтальное положение и оглядывается, не обнаруживая на полу блокнота Ён Шиына. Внимание затем привлекает дивно-непривычный для раннего декабря солнечный свет, а затем и ветка цветущей вишни, царапавшая окно. Сонджэ приподнимает очки, трёт глаза, чтобы окончательно прийти в себя, будто вид за окном ему всё ещё мерещится на остатках сна. Но солнце и нежно-розовые лепестки вишни так и остаются на месте. — Какого чёрта?.. — бормочет Сонджэ, поднимаясь на ноги окончательно. Вид за окном никак не зимний. По меньшей мере за ним настоящий, мать его, апрель. Сонджэ окидывает взглядом свою комнату, цепляется взглядом за календарь на стене: семнадцатое апреля, две тысячи двадцать второй. Он хватается за свой телефон, чтобы перепроверить данные. Привычный пароль подходит под аппарат, а значит, что телефон действительно принадлежит ему. «06:05, 17 апреля, 2022». Сонджэ вспоминает, что именно эта дата была выведена на странице блокнота Ён Шиына. А где сам блокнот, кстати? Куда он исчез? Поиск в рюкзаке и на рабочем столе среди остальных учебников заканчивается неудачей, зато Сонджэ обнаруживает то, что озадачивает его ещё больше: на спинке стула висит не тот привычный бордовый пиджак с эмблемой школы Ганхак, а новёхонькая форма Бёксана. — Что за хрень? — Сонджэ переспрашивает непонимающе, хватаясь пальцами за белую рубашку с чёрным воротником. На нашивке над эмблемой красуется его имя. «Кым Сонджэ. Старшая школа Бёксан». Сонджэ никогда не учился в Бёксане. Он и о существовании такой школы в принципе узнал от Ён Шиына. — Должно быть, я спятил, — издаёт смешок он, махнув головой, но тут его телефон вибрирует от входящего сообщения. И когда Сонджэ видит на экране имя отправителя, его передёргивает. Одно новое сообщение от «Бэкджин». Что? Но… Бэкджин умер. Он не может писать Сонджэ с того света. Это что, какой-то злой розыгрыш? Если кто-то находит забавным так поиздеваться над Сонджэ, ему скоро станет совсем невесело, так что лучше прекратить всё это здесь и сейчас и сдаться, пока Сонджэ добрый, потому что его терпение висит буквально на грани. Сонджэ громко сглатывает. Пальцы дрожат, клацая по иконке личного чата. На Бэкджин: Я поставил в Ганхаке другого главного. На Бэкджин: Так что Ганхак остаётся частью «Союза». На Бэкджин: Присмотрись к своей новой школе. Новой школе? Что? На Бэкджин: Найди там главного и убеди вступить в «Союз». На Бэкджин: Не убедишь — устрани. Ресницы Сонджэ дрожат. Он тут же набирает контактный номер Бэкджина, чтобы узнать, что за мразь там пишет от его имени и диктует ему, что делать. Но он едва ли дар речи не теряет, когда по ту сторону слышится з н а к о м ы й нейтрально-деловой и всегда отстраннёно-недовольный голос чёртового На Бэкджина. «Слушаю». Его ни с чем не перепутаешь. Сонджэ знает его, как свои пять пальцев. Ему требуется время, чтобы собраться с мыслью и сбивчиво-невнятно заговорить в ответ: — Б-Бэкджин… Это… Это действительно ты? «В смысле?» — В смысле… — выдыхает Сонджэ под подскочивший пульс. — В смысле ты живой? «Ты под чем-то? — немного погодя, интересуется у него Бэкджин ровным голосом. — Ты что-то принял?» — Нет… Нет, я… — Сонджэ бросает то в холод, то в жар. — Это… Это действительно ты. Тогда, может, умер я? «Сонджэ, у меня нет времени играть с тобой в игры. Ты хотел сказать что-то важное?» — К-какой сегодня день? — уточняет он с сухостью в горле. «Семнадцатое апреля. Две тысячи двадцать второго года, — выдыхает Бэкджин в трубку. — Ты точно ничего не употреблял? Головой в последнее время не бился?» Семнадцатое апреля. Две тысячи двадцать второй год. Дата в блокноте Ён Шиына. День, когда На Бэкджин ещё живой и невредимый. Но если Бэкджин ещё здесь, по ту сторону трубки, может, и Ён Шиын ещё не кончал с собой? — Что происходит?..