Кому молиться, когда твой Бог мёртв?

Вы знаете, как выглядит отчаяние, когда оно становится твоей единственной реальностью? Мир не просто рушится – он выцветает, словно чернила на солнце, оставляя после себя лишь призрачные силуэты и вот эту пустоту, ту, что уже ничем не заполнить, как ни старайся. Рвущееся наружу безумие разбивает душу на тысячи осколков, которые ты не в силах склеить. Осознание бьёт больнее меча: ты должен жить дальше в этом тусклом мире, обречённый на бессмысленное существование. В призрачном городе не было слышно ни привычных песен, ни громких голосов, ни звона колокольчиков на ветру – он, словно тёмной вуалью, был окутан туманом и леденящим душу холодом с того дня, как стало известно, что наследного принца больше нет. Этот никогда не спящий город, что являлся пристанищем всех демонов, стал обителью скорби и печали Хуа Чэна, и никто не смел нарушить эту гулкую тишину. Всё вокруг было охвачено трауром. Теперь каждый житель призрачного города знал, что настали тяжелые времена. Жизнь словно остановилась здесь. Прежде яркие улицы были полны людей: торговцы громко рекламировали свой товар, стоя за прилавками и заманивая проходящие мимо души. Фонари, освещающие путь для них, больше не зажигались. Всё было серым, безлюдным и пустым – даже алые ленты, украшающие арки, поблёкли до грязно-розового, словно запёкшаяся кровь. А серебряные бабочки застыли на стенах, будто состояли из пепла и инея. Каждый день Градоначальник покидал свои покои с наступлением сумерек. Он проходил по главной улице в гордом одиночестве, погруженный в свои мысли, не обращая ни малейшего внимания на сотни взглядов провожавших его придворных демонов. Казалось, это просто кошмар, которому нет конца - Хуа Чэн был обречён проживать этот день снова и снова, каждый последующий, как один, запутываясь в лицах, словах, времени и собственных мыслях, которые затягивали в пучину боли и отчаяния так глубоко, что всплыть на поверхность не оставалось сил. Он прокручивал это в голове, как выверенный сценарий, то, что он мог сделать, чтобы спасти Се Ляня, но все его грёзы разбивались о хрупкую, но такую жестокую реальность – он не успел его найти. Каждый день он приходил в пустой храм, что сам воздвиг для Бога, ради которого существовал. Бога в нём больше не было, но Князь отчаянно верил, что это ошибка и поиски стоит продолжать. Никто не смел обвинять его ни в слепой преданности, ни в безумии. Меж тем, безумие поглощало его, крепчая и обретая реальные черты. В один из таких дней шёл сильный дождь. Сопровождаемый яростными порывами ветра, он размывал дороги, заставлял реки выходить из берегов, потопляя посевы и малые города. Хуа Чэн шёл медленно, будто холодные капли, бьющие по нему со всех сторон, не волновали его. Он чётко ощущал лишь пустоту и боль, которые разрывали его изнутри и отчаянно надеялся, что именно сегодня ему повезет и его Принц услышит молитвы и явится к нему. Ведь он не мог умереть. Он никак не мог. Тусклый лунный свет выхватывал из мрака лишь малую часть храма, проникая сквозь окна и арку входа, мягко окутывая полупрозрачной пеленой холодный образ принца. Хуа Чэн, как и прежде, коснулся коленями холодного пола, а затем наклонился вперед, припав к нему головой. Сейчас он не был одним из сильнейших Демонов, он снова был тем маленьким мальчиком, что искал смысл жизни в молитве тому, кого любил. Слезы скатывались по щекам и падали на камни, беззвучно растворяясь в темноте. – Моё Высочество... – демон вытер щеку рукавом, обращаясь к безмолвному богу, тихо всхлипывая. – ...Они говорят, что ты умер, но я точно знаю – это невозможно... Мольбы сменились яростью, когда ответа не последовало ни сразу, ни спустя время. Слезы с новой силой хлынули из глаз Хуа Чэна: наконец внутри что-то словно оборвалось, а после все накопившиеся эмоции ревущим потоком устремились наружу, не давая Князю шанса сдержать их. Срываясь на крик, впадая в состояние бреда, он выкрикивал одно и то же: – Ты снова бросил меня!! Бросил меня здесь!! Приди же ко мне, ведь я молю тебя каждый день!! Ответом ему была тишина. Она была густой, практически ощутимой физически. Она ложилась на плечи, утягивая вниз и сдавливая горло, не давала нормально дышать. В этом маленьком храме на холодном каменном полу, до нитки промокший демон, свернувшись в клубок и обняв колени, провалился в сон. Сон был беспокойным, запутанным: обрывки чужих голосов, вспышки яркого света и колючий холод, ощущаемый всем его телом. А потом — прикосновение. Легкое, едва уловимое и невероятно нежное. Кончики пальцев коснулись его щеки, смахнув слезу, застывшую на ресницах. Прикосновение было таким реальным, таким материальным среди этого кошмара, что Хуа Чэн вздрогнул всем телом. Его веки распахнулись. В полумраке храма, в пятне лунного света у арки входа, мелькнул силуэт. Стройный, высокий, в развевающихся одеждах непривычного, но угадывающегося в темноте изумрудного оттенка. Силуэт обернулся — всего на мгновение — и лунный свет скользнул по четкому профилю, по знакомой до мурашек линии скул и подбородка. Сердце Хуа Чэна замерло. Он узнал этот профиль. Он высекал его в камне несколько сотен раз, молился на него больше восьми сотен лет, видел в бесчисленных снах и наяву. Это был не призрак. Это Он, плоть и кровь. – Гэ... — громко воскликнул он, но дыхание предательски перехватило до того, как он успел договорить. Тогда он рванулся с места, чтобы догнать ускользающую во тьме фигуру, но, зацепившись за пол скованными от холода конечностями, споткнулся о подол собственного плаща и вновь рухнул на колени. Силуэт растворился в воздухе, стоило лишь на секунду выпустить его из виду. В проёме арки колыхался лишь густой ночной туман, да косые струи дождя с шумом били по крыльцу. Никого не было. Хуа Чэн стоял на коленях, тяжело дыша, впиваясь взглядом в пустоту. Щека всё ещё пылала от прикосновения. Оно было реальнее камня под коленями, ощутимее биения его собственного сердца. Разум, измотанный горем и бессонницей, ни на секунду не ставил под сомнение очевидный факт. В нём не осталось места для логики и глупых размышлений. Его измученное сознание, отринув всё лишнее, выковало новую, несокрушимую догму: Он был здесь. Он приходил. Он коснулся. Он жив. Пустота под рёбрами сжалась в тугой, болезненный узел, но уже не от отчаяния, а от лихорадочной, всепоглощающей уверенности. Молитвы были услышаны. Бог не явился в храм — он прошёл мимо. Значит, его нужно догнать. Найти. Вернуть. Медленно, словно движимый одной волей, Хуа Чэн поднялся с колен. Его глаза, ещё минуту назад полные слёз, теперь стали холодными и резкими, как у хищника, взявшего долгожданный след. Он стряхнул с рукавов несуществующую пыль, его взгляд последний раз скользнул по каменному лицу статуи — и устремился прочь. Камень был лишь камнем. Отныне у него была только цель. Не оглядываясь ни на храм, ни на город траура, ни на своё собственное отражение в луже, он шагнул в ночную бурю. Дождь и ветер встретили его, но теперь он не чувствовал ни холода, ни усталости. Охота началась.