Кому молиться, когда твой Бог мёртв?

Спустя пару недель нахождения в Призрачном Городе, Ци Жун чётко осознал несколько вещей и усвоил главные правила чужой игры: Никто не будет его искать и уж тем более, никто его не ждёт. У Лазурного Бедствия было достаточно времени на самокопания и сознавать, что за всю жизнь он так и не встретил ни одного человека, который бы действительно дорожил им и волновался бы за его задницу, попавшую в беду, было болезненно. Пусть Жун никогда не показывал истинных чувств, однако, это совсем не означало, что он был их напрочь лишен. Никто не придёт за ним. Во владениях Хуа Чэна комфортно и есть всё для того, чтобы жить без оглядки на прошлое. Еда, выпивка, развлечения. Всё, кроме свободы. За неё нужно было бороться. Князь следил за каждым шагом своего гостя, даже когда его не было рядом. От ощущения чужих глаз, следящих за ним сквозь стены его покоев, Бедствию было не по себе. И третье, но самое болезненное. То, что не сразу, но со временем, ударило больнее всего - Се Лянь мёртв. Больше не осталось никого из тех, кого он с натянутой на лицо улыбкой мог назвать своей семьёй. Разом он лишился всех: Божества, которому когда-то поклонялся, брата, которого превозносил и единственного человека, которого любил, даже если ненавидел его. Дни тянулись медленно, каждый новый напоминал предыдущий и ничего не радовало. Хуа Чэн приставил к своему пленнику пару служанок, что приносили обеды, терпели истерики и метание чашек с супом в тщетных попытках Ци Жуна выместить свою боль на других, так, как он привык. Большую часть времени Лазурный спал, наблюдая во снах свою прошлую жизнь: моменты, когда он был ребенком и принц был жив. Сознание рисовало ему недостижимые сюжеты, в которых его отец погиб, как герой, защищая свою семью. Сны, в которых мама была жива и всегда оберегала его. Сны, в которых они жили в королевстве. Сны, в которых его старший брат заботился о нем и был ему опорой. Иногда он не мог спать. Хорошие сны сменялись кошмарами, в которых все предают его и бросают: он маленький, точно ребенок, бежит за теми, кого любил, но никак не может догнать. Он просыпался в слезах и часами впирал глаза в потолок, размышляя о том, был ли он когда-то по-настоящему дорог хоть кому-либо в этой жизни? Чего вообще стоит его жизнь? Князь приходил к нему несколько раз в день. Обводил взглядом покои, в которых царил хаос, после очередного срыва Лазурного: очередное разбитое зеркало, рассыпанные краски, разорванные вклочья белые одежды и капли крови на полу. Как и всегда. Хуа Чэн лишь садился рядом, молча обрабатывая содранные костяшки и шрамы на руках, как акт заботы о прирученном зверьке в клетке, хоть он и так никогда бы не умер от подобных царапин. Иногда он приходил с книгой и читал вслух. Ци Жун отворачивался от него, свернувшись в клубок. Он слышал его бархатный голос, что заставлял его дрожать, а от присутствия Непревзойденного всё просто холодело внутри. От напряжения он не мог ни спать, ни вслушаться в рассказы - лишь лежать в ожидании, когда Хуа Чэн наконец уйдет. Но сегодня было иначе. Ци Жун сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел в одну точку. Перед ним лежали осколки очередного зеркала — пятого по счёту за последние две недели. Он разбил его утром, когда случайно поймал своё отражение. Белые одежды, спутанные волосы, пустые глаза. Он не узнавал себя. Из зеркала на него смотрел кто-то чужой — сломанный, потерянный, жалкий. Хуа Чэн вошёл бесшумно, как всегда. Остановился на пороге, окинул взглядом комнату. Потом медленно подошёл и опустился на корточки рядом с Лазурным. — Опять? — тихо спросил он, беря в руки его ладонь. Ци Жун дёрнулся, но не отстранился. Рука была тяжёлой, чужой, холодной. Хуа Чэн молча обрабатывал порезы, и от этого молчания становилось только хуже. Если бы он кричал, бил, угрожал — было бы легче. Но эта тихая, почти нежная забота выматывала сильнее любой жестокости. — Зачем ты это делаешь? — голос Ци Жуна сел, превратился в хрип. — Каждый день приходишь, возишься со мной, как с ребёнком. Чего ты ждёшь? Что я скажу тебе спасибо? Что обниму и назову младшим братцем? Хуа Чэн поднял на него глаза. В них не было ни обиды, ни злости. Только усталость и та самая пустота, которой Ци Жун боялся больше всего. — Я ничего не жду, — ответил Князь, продолжая обрабатывать ранку на указательном пальце. — Я просто здесь. — Вот именно! — Ци Жун вырвал руку, отодвинулся, вжимаясь спиной в кровать. — Ты всегда здесь! Ты следишь за мной, дышишь мне в спину, читаешь свои грёбаные книги вслух, смотришь так, будто я — это он! А я не он! Я никогда им не был и не буду! Сколько можно это повторять?! Тишина повисла в комнате, густая и липкая, как смола. Хуа Чэн медленно поднялся, положил окровавленную ветошь на тумбу и сел в кресло напротив. Его единственный глаз смотрел прямо на Ци Жуна — не сквозь, не на призрак брата, а именно на него. — Я знаю, — сказал он вдруг. Ци Жун замер. — Что? — Я знаю, что ты не он. — Хуа Чэн говорил спокойно, почти отстранённо, будто констатировал погоду за окном. — Я понял это ещё в ту ночь, когда чуть не убил тебя. Когда ты смотрел на меня с такой ненавистью, что иллюзия разбилась вдребезги. Ци Жун смотрел на него, не веря своим ушам. Сердце колотилось, отдавая пульсацией где-то в горле. — Тогда… зачем? — выдохнул он. — Зачем ты держишь меня здесь? Зачем эта забота, эти книги, эти… эти грёбаные служанки, которые убирают за мной осколки? Хуа Чэн долго молчал, глядя куда-то в сторону. А потом перевёл взгляд обратно, и в этом взгляде Ци Жун увидел такое, отчего внутри всё оборвалось. — Потому что, — тихо сказал Князь, — когда я смотрю на тебя, я всё равно это вижу. Не лицо — нет. Другое. Я вижу… твою боль. Твоё одиночество. Твою злость на весь мир за то, что он тебя оставил. И я знаю это чувство. Я ношу его в себе уже восемьсот лет. Он встал, медленно подошёл и опустился на колени прямо перед Ци Жуном. Протянул руку, коснулся его щеки — и Лазурный не отстранился. Он просто не смог. — Ты говоришь, что ты не он. Да. Но вы оба — то, что у меня осталось. Мой смысл. Он — в моей памяти. Ты — здесь, настоящий, ненавидящий меня. И я не могу отпустить ни того, ни другого. Понимаешь? Я не могу отпустить тебя. Ци Жун смотрел в его глаз — единственный, горящий, безумный — и чувствовал, как по щеке скатывается слеза. Он не заметил, когда начал плакать. Просто вдруг осознал, что лицо мокрое, а в груди разрывается что-то, чему он не знал названия. — Ты сумасшедший пёс, — прошептал он. — Знаю, — кивнул Хуа Чэн. — Из-за тебя я...такой. — Знаю. — Я ненавижу тебя. — Знаю. — И… — Ци Жун запнулся. Слова застряли в горле, царапая гортань. — И я… я не знаю, что с этим делать. Я не умею… не умею иначе. Я только ненавидеть умею. Только презирать. Только убивать. А ты… ты приходишь каждый день, читаешь мне книги, лечишь мои руки, и я… я не знаю.. не знаю, что мне делать! Последние слова он выкрикнул, сорвавшись на рыдание. Хуа Чэн молча притянул его к себе, прижал головой к груди, и Ци Жун не сопротивлялся. Он просто сидел, уткнувшись лицом в чужое плечо, и плакал — впервые за сотни лет по-настоящему, навзрыд, не сдерживаясь. — Ничего не делай, — прошептал Хуа Чэн, гладя его по волосам. — Просто будь. Ненавидь. Злись. Бей посуду. Я всё выдержу. Я никуда не уйду. — Почему? — спросил Ци Жун, не поднимая головы. — Потому что ты — мой. Не он. Ты. Со всей своей ненавистью, со всей своей болью, со всем своим безумием. Я выбрал тебя. Не как замену. Просто... тебя. Тишина окутывала своим безумием. Выбор без выбора между тем, кого больше нет и тем, кто слишком близко, чтобы раствориться в воздухе. Но так хотелось... — Я выбрал тебя, — повторил Хуа Чэн, и в его голосе вдруг прорезалось что-то новое — собственническое, тёмное. Он вдруг резко прижал Ци Жуна к постели, впился в его губы поцелуем — жёстким, требовательным, страстным. Ци Жун замер на секунду, а потом ответил — так же яростно, кусая чужие губы до крови, острыми ногтями впиваясь в спину через ткани одежды. — Ненавижу, — прошептал он между поцелуями. — Знаю, — ответил Хуа Чэн. — И это так же хорошо, как любовь.