Кому молиться, когда твой Бог мёртв?

Мутные тёмно-красные пятна мелькали перед глазами Ци Жуна. Слёзы застилали взгляд, не давая разглядеть ничего вокруг. Реки из глаз текли непроизвольно, а в горле саднило от переполнявших его эмоций. Казалось, все его колкие фразы застряли где-то там, царапая изнутри и причиняя боль. Как мало нужно, чтобы сбить спесь с приравненного к Непревзойденным неукротимого демона. Прежде Ци Жун думал бы лишь об этом. Кто он в чужих глазах? Как он выглядит? Жалок ли он? Но не сейчас. Впервые за долгие сотни лет Лазурный действительно испытал ужас — животный, первобытный страх. Демоны не боятся смерти. Когда живёшь так долго, движимый лишь ненавистью, жаждой убийств и воздаяния обидчикам по заслугам, смерть перестаёт быть пугающей или неизбежной. Сейчас Ци Жун боялся не смерти: жить, когда твоя жизнь тебе больше не принадлежит — вот что страшно. Сходящий с ума Князь демонов перед ним — вот кого действительно стоило бояться. Ци Жун жадно глотал воздух, руками ощупывая собственную шею — такую тонкую и хрупкую, что она едва выдержала натиск крепких пальцев Хуа Чэна. Он всё ещё ощущал их присутствие кожей, на которой уже проступили синевато-бордовые следы, скрытые пропитанной кровью шёлковой лентой. Хуа Чэн протянул руку к лицу демона, но когда кончики ледяных пальцев коснулись мертвенно-бледной кожи, Лазурный испуганно отстранился, закрывая лицо руками. Вжавшись в стену и подогнув ноги ближе к телу, он обхватил колени. Ци Жун хотел крикнуть: «Не трогай, уходи», но слова так и застряли в горле колючим комом. Паника нарастала в груди Хуа Чэна. Он пытался избавиться от подкатывающихся слёз, вытирая их рукавами шёлковой рубашки, но хватало секунды — и они вновь наполняли глаза. Тихо всхлипывая, хозяин Призрачного города шептал что-то невнятное, отдалённо похожее на скулёж подбитой охотником лисы. Глотая слова, он упал к подолу белого ханьфу, обнимая свою сломанную игрушку за ноги. — Прости меня… — тихо выдохнул Князь, прижимаясь щекой к щиколотке демона. Ци Жун хотел отдернуть ногу, ударить, накричать, как это было всегда, но лишь бессильно прохрипел: — Не надо… Слова едва слышно слетели с его губ, и демон тут же сжался от боли, сквозь стиснутые зубы с громким шипением втягивая воздух. Всё его тело было напряжено до предела – Ци Жун боялся лишний раз пошевелиться. Хуа Чэн нехотя выпустил чужие ноги из объятий, медленно скользя взглядом: по запачканным белым тканям, по ногтям, впивающимся в ладони Лазурного, по багровой шёлковой ленте — и наконец встретился с глазами, чёрными, большими, полными ужаса и слёз. В спешке Хуа Чэн поднялся, вытирая испачканные в крови руки о тёмную ткань своих штанов, успокаивая дыхание и пытаясь заглушить собственные мысли. Как он мог так поступить с ним? Что на него нашло? Он вернулся к тумбе, взял ножницы и медленно опустился на корточки рядом с Лазурным. — Давай снимем это… нужно осмотреть и обработать раны, — тихо произнёс он, осторожно убирая ладонью длинные волосы демона назад, чтобы разрезать прилипший к коже от запёкшейся крови шёлк. Ци Жун не сопротивлялся. Он не мог ни двигаться, ни говорить — всё это причиняло ему жгучую боль. Где-то в глубине затуманенного страхом сознания мелькнула мысль: пусть позаботится. Убить он не может. Уже не может. Впрочем, было непонятно, чего ещё можно ожидать от этого безумца. Пролил ли Князь слёзы от осознания, что перед ним подделка, или от того, что едва не убил эту жалкую пародию на Принца Сяньлэ — имело ли это значение сейчас? Ведь даже у такого могущественного демона, как Хуа Чэн, имелись слабости. И теперь Лазурный знал, какие. Лезвия ножниц с тихим влажным шипением скользнули под пропитанную кровью ткань. С тихим щелчком лента распалась на две части, обнажая багровые рубцы на бледной коже. Хуа Чэн замер, глядя на дело своих рук. Его пальцы дрогнули, но он заставил себя продолжить: отложил ножницы, взял с тумбы пузырёк с прозрачной жидкостью и чистую ветошь. — Будет больно, — предупредил он, и в его голосе впервые за всё время прозвучало нечто похожее на раскаяние. Ци Жун промолчал. Только сильнее стиснул зубы, когда прохладная влага коснулась открытой раны. Жжение пронзило шею, но он не издал ни звука — лишь зажмурился, чувствуя, как по щекам снова потекли слёзы, теперь уже от боли. Хуа Чэн работал осторожно, почти невесомо касаясь кожи, словно боялся лишний раз причинить страдания этому хрупкому существу. Это было странно: те же пальцы, что несколько минут назад сдавливали гортань, теперь бережно наносили заживляющую мазь. Когда повязка легла на шею, мягкая и чистая, Ци Жун наконец позволил себе выдохнуть. Боль утихла, сменившись неприятной пульсацией. Он открыл глаза и встретил взгляд Хуа Чэна — тот смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде не было ни безумия, ни одержимости. Только усталость и что-то похожее на мольбу. — Я… — начал Князь, но осекся. Ци Жун молчал. Слова всё ещё не шли. Да и что он мог сказать? Спасибо? Проклятия? И то, и другое казалось бессмысленным. Хуа Чэн медленно поднялся, отошёл к тумбе, положил на место пузырёк и окровавленные тряпки. Потом, не оборачиваясь, тихо произнёс: — Дверь не заперта. Ци Жун вздрогнул. Сердце пропустило удар. Он перевёл взгляд на дверь — ту самую, в которую бился всего час назад. Она была прикрыта, но ручка не была зафиксирована. Достаточно толкнуть — и коридор встретит его тишиной и темнотой. — Можешь уйти, — добавил Хуа Чэн всё так же, не поворачиваясь. — Я не стану тебя держать. Ци Жун замер. Ловушка? Очередная игра? Но в голосе Князя не было ни насмешки, ни угрозы. Только пустота. Он попытался встать. Ноги не слушались, дрожали после пережитого шока. Пришлось опереться рукой о стену, чтобы подняться. Каждый шаг отдавался болью в горле, в рёбрах, в каждой клетке измученного тела. Он сделал два шага к двери. Ещё один. Протянул руку к ручке. И остановился. А дальше? — пронеслось в голове. Выйти в коридор. Найти выход. А потом? Призрачный город, полный демонов, подчиняющихся Хуа Чэну. Лес, где его логово теперь наверняка разорено. И пустота внутри, которая не отпускала. Свобода? Но что она даст, если его собственная жизнь всё равно больше не принадлежала ему? Какова вероятность, что Князь действительно отпустит его и всё не станет только хуже? Есть ли у него выбор? Хуа Чэн успел выжечь в нём это знание: ты — моя игрушка. И даже если уйти, этот привкус чужой воли останется на языке навсегда. Рука безвольно упала. Ци Жун развернулся и, волоча ноги, вернулся к кровати. Рухнул на неё, не в силах больше держать спину прямой. Лёг на бок, лицом к стене, подтянул колени к груди. Зажмурился. Тишина в комнате стала плотной, осязаемой. Слышно было только его собственное прерывистое дыхание и далёкий шум дождя за стенами. — Я не уйду, — прохрипел он, не оборачиваясь. — Не потому что не могу. А потому что… — он запнулся, подбирая слова, но не нашёл их. — Просто не уйду. Сзади послышался тихий, прерывистый выдох — не то всхлип, не то вздох облегчения. — Хорошо, — так же тихо ответил Хуа Чэн. — Я… я буду здесь. Если позовёшь. Ци Жун не ответил. Он лежал, глядя в стену, и пытался осознать: он только что добровольно остался в клетке. Но клетка ли это была теперь? Или что-то другое? Страх, отчаяние, жалость, ненависть — всё смешалось в его груди в тугой, болезненный узел. Скрипнуло кресло. Хуа Чэн опустился в него, по-прежнему не подходя ближе. В комнате воцарилась та особенная тишина, какая бывает после шторма — когда всё уже разрушено, но ветер стих, и можно наконец услышать собственное сердце. А потом Хуа Чэн заговорил. Тихо, едва слышно, словно обращаясь не к человеку, а к темноте, к дождю за окном, к собственному безумию: — Я клянусь тебе своей бессмертной душой, — прошептал он, и шёпот этот был похож на молитву, на бред, на любовное заклинание. — Что я не дам тебе умереть. Никогда. Даже если ты сам этого захочешь — я не позволю. Я не потеряю тебя. Не снова. Не после всего. Ты будешь ненавидеть меня — и пусть. Я выпью эту ненависть до дна, если так ты останешься рядом. Ты будешь любить меня — я приму и это, хоть и не заслужил. Ты будешь моим. Не потому что ты выбрал это. А потому что я так сказал. Потому что без тебя — пустота. А эту пустоту я больше не вынесу. Она хуже любой пытки. Хуже смерти. Я уже был в ней. И больше — не хочу. Он слышал. Он слышал каждое слово. И молчал. А Хуа Чэн сидел в кресле и ждал. Чего — он и сам не знал. Ответа? Чуда? Прощения? Он просто ждал, вглядываясь в бледный профиль, в вздрагивающие плечи, в пальцы, сжимающие край одеяла. Дождь за окном постепенно стихал. Где-то далеко забрезжил рассвет — серый, беспросветный, как и всё в этом городе. Ци Жун лежал, чувствуя на своей шее свежую повязку, и медленно, впервые за много лет, позволял себе просто быть — без планов, без расчётов, без ненависти. Пустота внутри пульсировала в такт ударам сердца. И в этой пустоте зарождалось что-то новое, чему он пока не мог подобрать названия. Время текло медленно, как смола. Оба молчали. Но тишина эта была не миром, а затишьем перед бурей. И никто из них не знал, что она принесёт.