2.
1 февраля 2026 г., 17:42
˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
Переход Ли Хисына в старшую школу, являющуюся тем же самым комплексом зданий, но отделенной незримой, однако непреодолимой стеной возрастных различий, статуса и расписания, стал для Шим Джеюна не просто очередной вехой в их взрослении, а настоящим географическим и эмоциональным расколом, оставившим его по ту сторону баррикады с целым ворохом жгучих, не поддающихся контролю чувств и тоски, которая обострялась каждый раз, когда его взгляд в толпе выискивал знакомую высокую фигуру лишь для того, чтобы осознать, что коридоры и лестницы, которые теперь бороздил Хисын, находились этажом выше, в мире, где правила были строже, а взгляды – оценивающее. Видеться они стали еще реже, и каждая их случайная встреча в школьном дворе или на выходе теперь приобретала оттенок драгоценной, выстраданной случайности, которую Джеюн старался растянуть до максимума, цепляясь за каждое слово, за каждую секунду, пока Хисын, вечно куда-то спешащий между уроками, музыкальным кружком и подготовкой к поступлению, не исчезал за очередной дверью, оставляя его одного в шумном, но внезапно осиротевшем хаосе средней школы. Именно это чувство брошенности, смешанное с его вечно кипящей, ищущей выхода яростью против несправедливости мироустройства, и привело к тому, что первая учебная неделя для Джеюна завершилась не заслуженными выходными, а торжественным и унизительным походом в кабинет директора, пахнущий полиролью для мебели, старыми книгами и властью. Наш замечательный герой восседал на жестком деревянном стуле напротив огромного, темного стола, и его внешний вид являл собой красноречивое полотно только что отгремевшей бури: по его лицу, обычно такому выразительному, были размазаны подсохшие дорожки крови, исходившие из разбитой нижней губы и ссадины на скуле; рукава его когда-то белоснежной школьной рубашки, аккуратно заправленной утром, теперь были украшены причудливыми, темно-бордовыми пятнами, похожими на карту неизведанных территорий; но самое главное – его глаза, те самые, щенячьи, теперь горели смесью немого превосходства и тлеющей, не до конца остывшей ярости. Он победил. Не в драке – в ней, судя по его виду, была ничья с тяжелыми потерями для обеих сторон, – но в своем внутреннем понимании справедливости: он отстоял честь Сону. Сам Ким Сону, источник всей этой неприятности, сидел на соседнем стуле, съежившись и стараясь казаться как можно меньше. Его обычно солнечное, открытое лицо было бледным, один глаз начинал неприятно опухать и краснеть, а взгляд был робко и виновато опущен в узоры на дорогом персидском ковре, покрывающем пол директорского кабинета. Он боялся посмотреть не столько на строгое, неодобрительное лицо директора, миссис Кан, сколько на разъяренного завуча, который сейчас с жаром выслушивал версию событий от их общего обидчика – рослого третьеклассника по имени Пак Джихун, чье лицо также носило следы недавнего конфликта, но который, будучи сыном члена школьного совета, излагал свою историю с напускным пафосом оскорбленной невинности. Сону, чувствуя, как напряжение от Джеюна излучается волнами, тихо, почти незаметно протянул руку и взял его за запястье, сжимая его в безмолвной мольбе: «Молчи, не усугубляй, ради всего святого». Его пальцы были холодными и слегка дрожали. Джихун, размахивая руками, живописал картину немотивированного нападения: якобы он мирно шел по коридору, а эти двое, Сону и этот «австралийский псих», набросились на него из-за какого-то глупого взгляда. — Он оскорбил Сону, — прозвучал вдруг хриплый, но твердый голос Джеюна, перебивая поток лжи. — Назвал его… назвал его… — он запнулся, не в силах выговорить ту похабную, унизительную кличку, которую Джихун придумал для всегда улыбчивого и безобидного Сону, намекая на его не самую спортивную, по мнению хама, фигуру. — Он не имеет права так говорить. Ни о ком. — Так что, ты теперь школьный судья, Шим Джеюн? — холодно отчеканила миссис Кан, опершись подбородком на сложенные руки. — Решаешь, кто что заслужил, и раздаешь правосудие кулаками? Дальнейшее разбирательство было мучительным и долгим. Сону пришлось, краснея и запинаясь, повторить оскорбление. Джихун, пойманный на лжи, начал юлить. В итоге, к огромному, почти невероятному счастью Джеюна, его не отстранили от занятий и не вызвали с позором мать – наказание оказалось, по меркам его прошлых «достижений», на удивление мягким: ему вменили месяц ежедневной уборки своего собственного класса после уроков. «Пусть энергию в мирное русло направляет», — сухо резюмировала директор. Для Джеюна это было не наказание, а победа. Он вышел из кабинета, выпрямив спину, с чувством выполненного долга, в то время как Сону, все еще дрожа, бормотал бесконечные благодарности.˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
Весть, как это всегда и бывало в тесно переплетенном школьном микромире, достигла Хисына еще до окончания последнего урока. Кто-то из знакомых, видевший разборку в коридоре, а потом и шествие к директору, отправил ему тревожное сообщение. Сердце Хисына, обычно такое спокойное и ритмичное, сжалось в комок ледяного страха и ярости. Без единой мысли, на чистом адреналине, он вскочил с места посреди занятия музыкального кружка, пробормотав что-то невнятное о плохом самочувствии учителю, и, схватив свой рюкзак, почти бегом бросился через двор, направляясь прямиком в здание средней школы. Его ум лихорадочно перебирал возможные сценарии: что случилось? Кто посмел? Джеюн ранен? Его злость была направлена не только на неизвестного обидчика, но и на самого Шима – этого упрямого, неисправимого придурка, который, казалось, притягивал неприятности как магнит, абсолютно не думая о последствиях и о том, как это отразится на тех, кто о нем волнуется. Он нашел их у бокового входа, недалеко от спортзала. Инцидент был исчерпан, официальные лица разошлись, и троица – Джеюн, Сону и, к неудовольствию Хисына, Пак Сонхун – стояла, обсуждая только что произошедшее. Картина, открывшаяся его глазам, была одновременно облегчающей и бесящей. Джеюн стоял, откровенно гордясь собой, его поврежденное лицо уже успели кое-как протереть влажными салфетками, но следы битвы были очевидны. И в этот самый момент, увидев приближающегося Хисына, лицо Джеюна преобразилось: гнев и бравада уступили место сначала удивлению, а потом – открытому, немому восхищению. В старшей школе Хисын действительно расцвел, превратившись из красивого мальчика в юношу, чья внешность заставляла оборачиваться даже учителей. Он стал выше, его плечи – шире, черты лица приобрели более четкие, мужские очертания, но сохранили ту самую, хрупкую и благородную гармонию. И Джеюн, забыв на мгновение и про боль, и про последствия, позволил себе открыто, без тени стыда, любоваться другом, впитывая его образ, пока колкие, отточенные как лезвие замечания не начали слетать с этих красивых, сейчас плотно сжатых губ. — Ты совсем с ума сошел? — голос Хисына был низким, вибрирующим от сдерживаемого гнева. Он подошел вплотную, его взгляд скользнул по разбитой губе, ссадине, грязной рубашке. — Опять драка? В первую же неделю? Ты хоть понимаешь, что могло быть? Тебя могли исключить, Джеюн! Или того хуже! Что ты себе вообще позволяешь? — Он оскорблял Сону, — пробормотал Джеюн, но уже без былой уверенности, под прицелом этого разгневанного, разочарованного взгляда. — И что? Мир полон идиотов, которые говорят гадости! Ты что, собираешься каждого из них избивать? Ты не полицейский, не супергерой, ты – ученик, который должен учиться, а не устраивать побоища в коридорах. Сону, стоявший рядом, понимая, что стал невольной причиной семейной (ибо для него их дуэт уже давно был семьей) размолвки, лишь виновато хихикнул, пытаясь снять напряжение, но его улыбка была кривой из-за опухшего глаза. Именно в этот момент вмешался Пак Сонхун. Он, все это время наблюдавший с тем своим особым интересом, словно ученый, изучающий поведение подопытных, сделал шаг вперед. Его тонкие, изящные пальцы схватили Джеюна за рукав испачканной рубашки – нежно, но с непререкаемой властностью. — Ну-ну, герой дня, — произнес он своим бархатным, насмешливым голосом, бросая Хисыну быстрый, ехидный взгляд, полный скрытого торжества. — Тебе, наверное, нужно привести себя в порядок перед тем, как продолжать этот увлекательный моральный урок. Пойдем, в спортзале есть аптечка получше, чем эти салфетки. И, не дав Джеюну возможности возразить, уверенно потащил его в сторону дверей спортзала, оставив Хисына одного посреди двора с клокочущей внутри яростью и чувством глупого, беспомощного унижения. Он мог только смотреть им вслед, сжав кулаки, а потом, фыркнув от бессилия, резко развернуться и зашагать прочь, громко, демонстративно топая по гравийной дорожке, ведущей к выходу со школьной территории и дальше – к дому.˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
Дома, в своей комнате, ставшей единственным убежищем от этого безумного дня, Хисын с силой захлопнул дверь и забросил рюкзак в угол. Он был вне себя. Шим Джеюн, этот мелкий, своевольный, неисправимый негодник, бесил его до дрожи в руках. Он бросался в драки, как будто у него не было ни капли инстинкта самосохранения, ни капли уважения к тем усилиям, которые Хисын прикладывал, чтобы как-то удерживать его в рамках приемлемого. Но сильнее, чем сама глупость поступка, его бесил Пак Сонхун. Эта холодная, язвительная тень, которая всегда возникала рядом с Джеюном в самые неподходящие моменты, с его снисходительными улыбками и цепкими пальцами, которые так легко лезли туда, куда, как казалось Хисыну, лезть были не должны. Нет, поправлял он себя, сжимая виски пальцами. Сильнее, все-таки, бесила не абстрактная ревность к Сонхуну, а конкретная, зримая кровь на рубашке и щеках друга. Эти темные пятна на белой ткани, эта ссадина на его щеке – они были материальным свидетельством боли, которой Джеюн подверг себя, и от этой мысли в горле Хисына вставал ком. Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая комнату в теплые оранжевые тона, а Хисын, стиснув зубы, пытался сосредоточиться на сложной задаче по геометрии, дверь в его комнату тихо приоткрылась. На пороге, съежившись и напоминая промокшего, виноватого щенка, стоял Джеюн. На нем была чистая, но явно великоватая футболка – одна из тех, что Харин покупала «на двоих», его лицо было вымыто, ссадина обработана зеленкой, которая ярким пятном выделялась на бледной коже. Выражение его лица было воплощением вселенской грусти и показного, но от этого не менее искреннего раскаяния. Он не говоря ни слова, проскользнул внутрь, закрыл за собой дверь и сел на край кровати Хисына, опустив глаза в пол. Он долго сидел так, в тишине, нарушаемой лишь скрипом ручки Хисына по бумаге и тиканьем часов. Джеюн пытался привлечь внимание – тихонько покашлял, поерзал, вздохнул так громко, что, казалось, из него выйдет вся душа. — Хисын-а… — начал он наконец, голос его звучал хрипло и виновато. — Прости. Я… я знаю, что глупо. Но он действительно… — Я не хочу это слышать, — резко, не оборачиваясь, прервал его Хисын. Его спина, обращенная к Джеюну, была прямая и неприступная, как стена. Джеюн умолк, по его лицу пробежала тень боли. Он сжал край матраса пальцами, потом плюхнулся на спину, уставившись в потолок. Ждать, пока гнев Хисына пройдет сам собой, было слишком долго и невыносимо скучно, да и усталость от пережитого дня давала о себе знать. Он потянулся, накрываясь лежавшим на кровати одеялом Хисына, вдохнул его знакомый, успокаивающий запах – чистого белья, легких духов и чего-то неуловимо – и через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. Он уснул, скомкав под собой часть одеяла и уткнувшись носом в подушку. Хисын, закончив решать задачу, наконец обернулся. Гнев его уже выдохся, оставив после себя лишь усталую тревогу и ту самую, привычную, тяготящую нежность. Он отложил учебники и подошел к кровати. Джеюн спал, его ресницы, такие длинные и темные на фоне бледной кожи, лежали на щеках, а губы, чуть припухшие от удара, были слегка приоткрыты. Хисын постоял так минуту, потом осторожно поправил одеяло, укрыв его получше, чтобы тот не замерз. Затем он снял очки, потушил настольную лампу и, не включая верхний свет, лег рядом, накрывшись запасным одеялом, которое уже много лет хранилось в шкафу специально для таких ночей – оно было чуть короче и тоньше, купленное когда-то для Джеюна, но фактически ставшее частью обстановки этой комнаты. Они ночевали друг у друга настолько часто, начиная с самых ранних лет, что границы их личных вещей давно стерлись, превратившись в общее, запутанное хозяйство. Даже взять ту самую футболку, что сейчас на Хисыне: она была темно-серого цвета, с выцветшим принтом какой-то зарубежной группы, и еще пару недель назад она безраздельно принадлежала Джеюну, пока тот не оставил ее здесь после очередной ночевки, а Хисын, не задумываясь, надел утром, потому что его собственная была в стирке. Соён и Харин уже давно махнули на это рукой, смирившись с неизбежным. Они отчаялись пытаться вести раздельный гардероб и теперь, отправляясь за покупками, выбирали одежду не для своего конкретного сына, а сразу на двоих, негласно ориентируясь на тот размер, что подошел бы чуть более высокому и широкоплечему Хисыну, но при этом не смотрелся бы мешковато и нелепо на более миниатюрном Джеюне. Самого Шима эта практика поначалу бесила, особенно в раннем детстве, когда ему, шестилетнему, постоянно приходилось ходить с подвернутыми рукавами и штанинами, а мама вечно что-то укорачивала или подшивала. Но сейчас он был не против. Более того, он даже находил в этом странное утешение. Вещи Хисына, пропитанные его запахом, его энергией, его спокойствием, как и сам Ли, принадлежали всецело Джеюну – это было аксиомой его мира, не требующей доказательств, даже если ни один из них до конца не осознавал всей глубины и сложности этого взаимного, почти симбиотического обладания, простиравшегося далеко за пределы совместных футболок и одеял, в область чувств, которые уже было невозможно назвать просто дружбой.˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
С наступлением нового учебного года и переходом в последний класс средней школы на плечи Шим Джеюна лег не только вес более сложных учебных программ, но и груз новой, волнительной и обременительной чести – его назначили капитаном школьной команды по бейсболу. Это была не просто формальность или дань его бесспорному таланту и харизме на поле – это означало принятие на себя ответственности за настроение команды, за дисциплину во время тренировок, за тактику во время матчей и, что самое сложное, за те неуловимые нити уважения и авторитета, которые должны были связывать его с каждым из игроков, от ветеранов до робких новичков. И этот груз, этот символ доверия, он по умолчанию разделял с Ким Сону, ибо разве могло быть как-то иначе? Сону был не просто его другом, его альтер эго на поле, его надежным тылом; он был тем, кто интуитивно понимал каждый его жест, каждый взмах биты, каждый невысказанный приказ, и это взаимопонимание, отточенное сотнями совместных тренировок, делало их единым организмом, где капитан был мозгом и сердцем, а Сону – стальными нервами и непоколебимой опорой. Поэтому прямо сейчас, в этот душный, напоенный запахом нагретой травы и пота майский день, когда солнце висело в зените, превращая стадион в раскаленную сковороду, Ким Сону лениво, с откровенным страданием в каждом движении плелся следом за слишком активным, переполненным адреналином Джеюном. Только что закончилась изнурительная, трехчасовая тренировка, но капитан, вместо того чтобы рухнуть от усталости, казался еще более заряженным – перепалка с одним из младших товарищей по команде, который лениво отнесся к отработке подачи, только распалила его, и теперь он, жестикулируя и размахивая битой, как продолжением своей руки, выкладывал Сону подробный план дисциплинарных взысканий и дополнительных тренировок для провинившегося. — Представляешь, он говорит: «Капитан, да ладно, это же дружеский матч, не Чемпионат мира»! — выкрикивал Джеюн, его глаза, суженные от ярости и яркого света, сверкали как лезвия. — Дружеский! Как будто это слово может быть оправданием для халтуры! На поле нет дружеских матчей, есть только победа или поражение, и каждое поражение – это позор, который ложится на всех нас! На тебя, на меня, на тренера! — Угу, — обреченно кивал Сону, вытирая лицо полотенцем и мечтая только о холодном душе и литре газировки. — Позор, конечно. Ужасный позор. Джеюн-а, может, сначала душ? А казнить его завтра, с утра, на свежую голову? — Нет! Нужно, чтобы он понял сейчас, пока ощущение стыда еще свежо! — Джеюн развернулся, намереваясь снова ринуться в сторону раздевалки, где забился провинившийся, но Сону, вздохнув, ловко ухватил его за лямку спортивной сумки. — Он уже понял. Поверь мне. Я видел его глаза, когда ты орал на него так, что, кажется, вороны с ближайших деревьев разлетелись. Он понял настолько, что, возможно, напишет заявление об уходе из команды. И тогда нам придется искать нового питчера за два дня до матча. Это хороший план? Джеюн замер, его пыл немного поутих. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном под мокрой майкой. Ким Сону за последний год стал такой же неотъемлемой, органичной частью его ежедневной жизни, как воздух или собственное отражение в зеркале. Если Хисын был его якорем, его тихой гаванью и мерилом всех вещей, то Сону был его отражением в бурлящем море действия, его товарищем по оружию в бесконечной войне со скукой и несовершенством мира. Он был тем, с кем можно было молчать, с кем можно было орать до хрипоты, с кем можно было, не боясь осуждения, быть на сто процентов собой – этим взрывным, требовательным, иногда невыносимым капитаном Шим Джеюном. Отведя взгляд от раздевалки, Джеюн машинально скользнул глазами по почти пустым трибунам. И там, на самом верху, в тени козырька, он увидел еще одну знакомую, вычурную фигуру. Пак Сонхун восседал на скамье, как монарх на троне, его идеальная осанка и холодная, отстраненная элегантность выглядели на стадионе столь же нелепо и в то же время закономерно, как лебедь в курятнике. Вокруг него, на безопасном, но явно желаемом расстоянии, вилась небольшая стайка его поклонниц из младших классов, которые, томно перешептываясь, то и дело пытались заговорить с ним или пригласить погулять после школы. Это зрелище было отвратительно смешным в своей предсказуемости, и Джеюн часто открыто, с громким хохотом, насмехался над другом, в то время как Сону, более дипломатичный, делал то же самое, но тише, прикрывая ладошкой рот, чтобы скрыть улыбку. Сонхун что-то сказал девушкам, и те, слегка разочарованно вздохнули. Сам же он, не торопясь, поднялся и начал спускаться по ступенькам, его движения были плавными и грациозными, словно он выходил не с трибун школьного стадиона, а спускался по мраморной лестнице в оперу. — Твой фанатский клуб уже в сборе, — фыркнул Джеюн, кивая в сторону трибун. — Иди, раздай автографы, не заставляй девочек страдать. Сонхун, словно уловив его взгляд (а он, казалось, улавливал все), медленно повернул голову. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках губ играла знакомая, ехидная усмешка. — Я предпочел бы страдания от твоего невыносимого нытья по поводу питчера, чем от их дурацких вздохов, — парировал Сонхун, подойдя к ним. Он критически оглядел их мокрые, грязные формы. — Вы оба пахнете, как загнанные лошади после скачек. Надеюсь, в кафе вас пустят. — А ты-то здесь чего делаешь? — спросил Джеюн, начиная наконец остывать и вытирая лицо. — Ждал, пока мы закончим издеваться над собой под солнцем? — Наблюдал. Это медитативно. Особенно когда ты орешь. Это напоминает мне звук разбивающегося фарфора – резко, неприятно, но завораживающе. Скоро, через три дня, у команды Джеюна и Сону должен был пройти важный дружеский матч с сильной школой из соседнего городка, и сегодняшняя подготовка была финальным, интенсивным шлифованием всех тактических схем и сыгранности. На поле, в этом четко очерченном прямоугольнике с базами, Джеюн мог быть абсолютно, без остатка самим собой. Здесь его импульсивность превращалась в молниеносные решения, его ярость – в неукротимую волю к победе, его требовательность – в умение зажечь команду одной лишь силой своего убеждения. Он горел так ярко и ослепительно, что, казалось, мог обжечь даже солнце, и этот огонь притягивал взгляды. Уже сформировался и его маленький, но шумный фан-клуб – в основном девочки из младших и средних классов, которые собирались у забора стадиона во время тренировок и матчей, с визгом встречая каждый его удачный удар или эффектную подачу. И Джеюн, надо отдать ему должное, наслаждался этим вниманием с жадностью голодного щенка, лакающего сливки. Он ловил восхищенные взгляды, улыбался в ответ на крики, иногда даже позволял себе театральный, победоносный жест после особенно красивого попадания. Но в самой глубине, если бы его заставили анализировать эти чувства, он бы признал: любил он только внимание Хисына. Только его одобрительный кивок с трибун, только его тихое «молодец» после игры имело для него реальный вес и ценность. Все остальное – эти визги, эти взгляды, эти подарки – было просто фоном, приятным шумом, которым он пользовался, как пользуются хорошей погодой, не вкладывая в это никакого личного, глубокого смысла. Сонхун же всегда ворчал и брезгливо морщился, когда ему после игр или тренировок приходилось исполнять роль носильщика и тащить целые пакеты с подарками для Джеюна – шоколадками, напитками, самодельными браслетами и записками – прямиком к мусорным бакам за школой. — Это отвратительное расточительство и проявление примитивного стадного инстинкта, — провозглашал он, швыряя очередную коробку конфет в бак. — Они даже не знают, какой ты на самом деле невыносимый тип, они влюбляются в миф, в эту картинку с поля. — А ты-то знаешь? — подкалывал его Джеюн. — К сожалению, да, — вздыхал Сонхун. — И это знание – мое вечное проклятие.˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
Когда первые тени начали удлиняться, а жара немного спала, троица – запыхавшиеся, раскрасневшиеся, но довольные Джеюн и Сону и безупречно свежий, как будто только что из химчистки, Сонхун – поспешила к выходу со стадиона. План на вечер был прост и традиционен: они направлялись в новое кафе, которое недавно открылось в центре их городка и уже успело стать популярным местом сбора местной молодежи благодаря интерьеру в индустриальном стиле и, по слухам, невероятно вкусному бабл-ти. Дорога заняла не больше пятнадцати минут, но эти минуты были насыщены смехом, глупыми шутками, воспоминаниями о курьезных моментах тренировки и, конечно, колкими, но, как правило, не обидными подколами Сонхуна в адрес Сону. Пак обладал уникальным талантом находить самые уязвимые, но не болезненные точки в своих друзьях и тыкать в них изящным, словесным шилом. — Ким Сону, твоя беготня сегодня напоминала мне не бейсболиста, а испуганного сурка, который пытается успеть схоронить все свои орешки до зимы, — заметил он, глядя куда-то поверх головы улыбающегося Кима. — Зато я эти «орешки» схоронил в виде трех очков, которые ты, сидя на трибуне, даже не заметил, потому что рассматривал узор на своих ногтях, — вторил Сону беззлобно, привыкший к этой риторике. — Я рассматривал не узор, а совершенство формы. Это искусство. В отличие от твоей беготни. В кафе они завалились с характерным для Джеюна шумом – он, как ураган, ворвался внутрь, быстро окинул взглядом зал и помчался к единственному свободному столику у большого панорамного окна, чтобы застолбить его, в то время как Пак и Ким с гораздо большим достоинством подошли к кассе, чтобы сделать заказ. Воздух внутри был прохладным и пах свежесмолотым кофе, ванилью и сладкой выпечкой. Устроившись за столом и дождавшись друзей, Джеюн с жадностью глотнул свой бабл-ти через толстую соломинку. И правда, вкус был восхитительным – не приторным, с идеальным балансом чая, молока и сладости тапиоки, прямо как в той модной кофейне в Сеуле, в которой они с Хисыном были прошлой зимой, когда семьи ездили в столицу по каким-то скучным взрослым делам. Воспоминание об этом дне – о том, как они вдвоем сидели у окна, наблюдая за суетливым городским потоком, и Хисын, уставший от музеев, рассказывал ему о какой-то сложной музыкальной композиции, – нахлынуло с такой силой, что Джеюн на мгновение замер, сжимая в руках холодный пластиковый стакан. Он наблюдал, как его друзья безобидно переругиваются: Сонхун доказывал, что фигурное катание требует куда больше грации и ума, чем «примитивная беготня с битой», а Сону, смеясь, парировал, что хотя бы в бейсболе нет риска упасть и выбить себе зубы об лед. Их голоса смешивались в привычный, уютный фон, но мысли Джеюна уже унеслись далеко. Ему вдруг страстно захотелось привести сюда и Хисына. Представить, как они вчетвером или даже втроем, если Сонхун сочтет это ниже своего достоинства, сидят здесь, и он может показать Хисыну этот вкусный напиток, и они могут просто говорить, как раньше, без этой вечной спешки, без учебников между ними. Но тут же, как ледяная вода, на него обрушилось осознание реальности. Хисын был теперь учеником старшей школы. Его мир вращался вокруг подготовительных курсов к поступлению в университет, олимпиад по математике и английскому, репетиций в музыкальном кружке, где он готовил сложную программу для итогового концерта. Они едва ли виделись, если не считать те редкие вечера, когда Джеюн, как бродячий щенок, приходил к нему домой и они, в лучшем случае, делали уроки в тишине, а в худшем – Хисын был так поглощен своими задачами, что едва замечал его присутствие. Даже их частые ночевки теперь были другими: чаще всего Джеюн засыпал первым, пока Хисын корпел над книгами под светом настольной лампы. И Джеюн обижался. Он обижался на Хисына черной, горькой, детской обидой, которую тщательно скрывал, маскируя ее показным безразличием или вспышками гнева по другим, пустяковым поводам. Пока Ли занимался подготовкой к очередной олимпиаде, рисуя в тетрадях сложные графики и формулы, Джеюн, чтобы заглушить тоску и чувство ненужности, часами играл на приставке с Тэвоном, который, как ни странно, стал гораздо терпимее и даже начал находить в его компании какое-то дикое, хаотичное удовольствие. Сону, с его тонкой восприимчивостью, заметил мгновенную смену настроения друга. Лицо Джеюна, только что сиявшее от смеха, вдруг потухло, взгляд ушел куда-то внутрь, в тень, а пальцы стали нервно постукивать по столу. — Эй, а помнишь, на прошлой тренировке, когда ты чуть не снес голову нашему судье тем мячом? — попытался Ким перевести тему, его голос звучал нарочито весело. — У него такое лицо было… Я думал, он сейчас заплачет. Мы потом, кстати, должны ему шоколадку отнести, чтобы задобрить. Но его попытка развеять мрак разбилась о ледяную, отточенную фразу Сонхуна, который, закончив свой рассказ о преимуществах тройного акселя, вдруг переключил внимание на Джеюна, внимательно изучая его лицо. — Так что, твой сиамский близнец тебя окончательно бросил в угоду высшей математике? — спросил Пак, его голос был ровным, но в нем явно сквозила язвительная нотка. «Близнецы» – это было их с Сону внутреннее прозвище для Хисына и Джеюна. Внешне они, конечно, не особо были похожи, но какая-то глубокая, синхронная связь, манера иногда заканчивать фразы друг друга или одновременно поворачивать голову на один и тот же звук, создавала у окружающих стойкое впечатление о некоем мистическом сходстве. — Эй, Сонхун, перестань, — тут же вступился Сону, нахмурившись. — Не лезь. Вот посмотрим на тебя, когда ты в следующем году перейдешь в старшую школу и будешь пропадать на своих соревнованиях по фигурному катанию. Хотя… ты и тут-то не особо учишься, вечно на сборах или на льду. — Завидуешь молча, Ким, — прервал его Сонхун, легко отбивая атаку и возвращаясь к своей жертве. — Ну что, капитан? Тишина в эфире? Связь с главным командным пунктом потеряна? Но Джеюн уже не слышал их перепалки. Фраза «твой близнец тебя бросил» застряла у него в голове, как заноза, и вокруг нее начали накручиваться черные, тяжелые мысли. Он думал о том, что Сонхун, как всегда, попал в самую суть, даже не подозревая, насколько это больно. Хисын никогда не будет принадлежать ему. Не так, как он того хочет – полностью, безраздельно, чтобы все его время, все мысли, все улыбки были адресованы только ему, Джеюну. Мир Хисына расширялся, впуская в себя университетские перспективы, музыкальные амбиции, новых, умных друзей из старшей школы, и в этом мире для капризного, вечно дерущегося капитана бейсбольной команды средней школы оставалось все меньше и меньше места. Эта мысль была горькой и невыносимой, и она вытеснила всю радость от хорошо проведенной тренировки, от вкусного напитка, от компании друзей.˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
Остаток вечера в кафе Джеюн провел в подавленном, почти молчаливом состоянии, отмахиваясь от вопросов друзей короткими, небрежными фразами. Сону, обменявшись с Сонхуном тревожным взглядом, пытался его расшевелить, но тщетно. В конце концов, они расплатились и вышли на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки. Прощаясь, Джеюн лишь кивнул, сунул руки в карманы и побрел домой один, отказавшись от компании. Домой он вернулся понурым, потухшим, его энергичная, стремительная походка сменилась на тяжелое, волочащееся шествие. Шим Соён, сидевшая в гостиной с книгой, еще со звука тихо, без привычного грохота, открывающейся калитки поняла, что что-то не так. Обычно сын врывался в дом как ураган, с громким «Ма, я дома!» и стуком сумки о пол. Сейчас же была лишь осторожная щель в дверях и почти неслышные шаги в прихожей. Она отложила книгу и вышла в коридор. Джеюн снимал кроссовки, его спина была сгорблена, а голова опущена. — Джеюн-а? — мягко позвала она. Он вздрогнул и медленно обернулся. В тусклом свете прихожей его лицо казалось бледным и усталым, глаза, обычно такие яркие, были потухшими. — Да, мама. — Что-то случилось? На тренировке? Он молча покачал головой и прошел мимо нее в гостиную, где плюхнулся на диван, уставившись в пустой черный экран телевизора. Соён, почувствовав ледяную тяжесть в груди, села напротив него в кресло, отложив в сторону все дела. — Сынок, поговори со мной. Ты меня пугаешь. Джеюн долго сидел молча, его пальцы нервно теребили край диванной подушки. Потом он поднял на нее глаза, и в них было столько детской, неподдельной боли и растерянности, что у Соён сжалось сердце. — Мама… Хисын — мой друг, да? Самый лучший? — Конечно, солнышко. Самый лучший и самый первый, — тихо подтвердила она, предчувствуя, куда заведет этот разговор. — Но почему… почему мне так не нравится, когда он дружит с кем-то еще? — голос Джеюна задрожал. — Почему я злюсь, когда он весь день готовится к этой дурацкой олимпиаде и не может со мной пойти даже просто погулять? Почему я ненавижу этих его новых друзей из старшей школы, которых я даже не знаю? И… и почему мне было так больно, когда я увидел, как он целует ту девушку? Соён слушала, и ей было искренне, до слез жаль своего сына, который столкнулся с самым сложным аспектом любви – ее неотделимостью от боли ревности и страха потери. Он рос, и его чувства росли вместе с ним, превращаясь из простой детской привязанности в нечто огромное, неуправляемое и пугающее. — Потому что он твой самый лучший друг и ты его очень сильно любишь, Джеюн-а, — сказала она осторожно, подбирая слова. — А когда любишь, иногда хочется, чтобы этот человек принадлежал только тебе. Это нормально. Но люди… они не могут принадлежать друг другу полностью. У каждого своя жизнь, свои мечты, свои дела. Хисын растет, у него появляются новые интересы, новые обязанности. Это не значит, что он перестал тебя любить или что ты стал для него менее важен. — Но он стал проводить со мной так мало времени! — вырвалось у Джеюна, и в его голосе прозвучала настоящая, щемящая обида. — Раньше мы все делали вместе! А теперь я целыми днями его не вижу, а если и вижу, то он вечно занят! Он даже на мои матчи почти не приходит теперь! — Он старается, сынок. Учеба в старших классах – это очень тяжело. Он готовится к своему будущему. Но он все равно твой друг. И он всегда будет твоим самым лучшим другом, — она протянула руку и погладила его по голове, по непослушным, вьющимся прядям. — Ты должен научиться делиться им с миром. И доверять ему. Доверять, что ты занимаешь в его сердце свое, особое место, которое никто никогда не займет. Но слова матери, мудрые и успокаивающие, не могли до конца изгладить глубокую, животную боль, сидевшую у него в груди. Позже, уже лежа в своей комнате в темноте и глядя на светящиеся звезды на потолке, Джеюн думал о Хисыне. Он ненавидел его в этот момент. Ненавидел за то, что тот был таким умным и талантливым, что мир требовал от него так много. Ненавидел за то, что тот так много времени тратил на «ерунду» вроде формул и нотных партитур, вместо того чтобы тратить его на него, на Джеюна. Он ненавидел его за эту независимость, за эту взрослость, за то, что он уходил вперед, оставляя его позади в пыльном, шумном, но таком одиноком мире средней школы. И эта ненависть была лишь обратной, искаженной стороной той всепоглощающей, безусловной любви, которая жила в нем с того самого дня, когда четырехлетний Хисын взял из его рук красную машинку и желтый одуванчик. Он еще не знал, как жить с этим противоречием, и потому просто лежал в темноте, чувствуя, как по щеке скатывается горячая, соленая слеза – слеза обиды, тоски и бессильной ярости подростка, не до конца понимающего, что его самая большая любовь начинает ускользать сквозь пальцы, как песок.˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
Несмотря на всю свою запредельную занятость, бесконечные подготовительные курсы, репетиции и плотное расписание, которое, казалось, не оставляло щелоки даже для сна, Ли Хисын на долгожданный дружеский матч команды средней школы пришел. Более того, он пришел заблаговременно, чтобы занять самые лучшие места на центральной трибуне – те, что находились прямо за домашней базой, откуда открывался идеальный, панорамный вид на все поле, где можно было отслеживать каждый взмах биты, каждую подачу, каждую стремительную перебежку между базами. Его присутствие не было демонстративным или показным; оно было тихим, почти незаметным для постороннего глаза, но для Шим Джеюна, чей внутренний радар всегда был настроен на частоту Хисына, сам факт того, что он там, на трибунах, стал мощнейшим психологическим катализатором, зарядившим его еще до первого свистка судьи. Родители Хисына и Шим Соён также присутствовали на матче, но расположились чуть дальше, в общей секции для родителей, где царила своя, особая атмосфера – смесь гордости, легкого волнения и бесконечных перешептываний. Миссис Ким, мама Сону, уже вовсю обменивалась с Соён замечаниями, то ахая при удачной подаче, то сочувственно вздыхая при промахе, их головы были склонены друг к другу, создавая картину почти родственного единения перед лицом общего спортивного волнения. А на поле, под майским солнцем, которое уже начало клониться к закату, окрашивая небо в теплые персиковые тона, Джеюн выглядел не просто хорошо – он выглядел трансцендентно, как будто сама стихия игры воплотилась в его стремительной, сконцентрированной фигуре в черно-бордовой форме. Каждое его движение, от разбега питчера до молниеносного броска мяча на первую базу, было выверенным, мощным и исполненным такой безудержной, животной радости от процесса, что заражало ею всю команду и зрителей. Возможно, только Ким Сону, его верный соратник и друг, мог составить ему конкуренцию в этой ослепительной энергетике, но даже Сону, всегда надежный и техничный, немного уступал в той харизматичной, почти дерзкой манере, с которой Джеюн владел пространством поля, превращая его в свою личную сцену. Больше не с кем было соревноваться в этом умении приковывать к себе взгляды: он был уникален. Его выкрики, команды, одобрительные возгласы в адрес товарищей по команде разносились по стадиону – они были похожи на заливистый, еще не до конца сломавшийся щенячий лай, где басистые нотки пробивались сквозь юношескую хрипотцу, и этот диссонанс был настолько искренним и характерным, что сидящий рядом с Хисыном Пак Сонхун, явившийся на матч в своем фирменном аутфите из темных, идеально сидящих джинсов и простой, но дорогой рубашки, периодически давился тихим, сдержанным смехом, пряча улыбку в кулак. — Боже, он звучит как гиена, которой наступили на хвост, — шепнул Сонхун Хисыну, не отрывая холодного, оценивающего взгляда от поля. — Но, черт возьми, он эффективен. Смотри, как они его слушаются. — Он капитан, — просто ответил Хисын, но в его голосе сквозь внешнюю сдержанность пробивалась неоспоримая гордость. Джеюн был слишком хорош – настолько, что тренер старшей школьной команды, наблюдавший за матчем с самого начала, уже потирал руки в немом предвкушении. В следующем году этот неукротимый вихрь перейдет в первый класс старшей школы и, соответственно, автоматически попадет в его распоряжение, и перспектива заполучить такого игрока заставляла его внутренне ликовать, несмотря на все известные ему по слухам сложности характера Шима. Джеюном заглядывались все, без исключения. Даже девушка Хисына, Пак Минджу, сидевшая рядом с ним и время от времени нежно пожимавшая его руку, не могла сдержать восхищенных комментариев. — Смотри, смотри, какой удар! — восклицала она, когда бита Джеюна со звонким щелчком отправляла мяч в дальний угол поля. — У него просто невероятная реакция! Ты видел? — Видел, — кивал Хисын, и он был абсолютно, безусловно согласен с каждым ее словом, с каждым восхищенным вздохом вокруг. Да, Джеюн был великолепен. Нет, он был больше, чем великолепен. Он был… сияющим. Но в этой волне всеобщего обожания, в этом хоре признаний, в самой глубине души Хисына змеилось маленькое, темное, неприятное чувство, которое он тут же гнал прочь, стыдясь его. Нет, думал он, отводя взгляд на секунду. Не надо. Шим Джеюн был хорош во всем, что делал со страстью. И в этом не было никакого «но».˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
Кульминацией матча, его апофеозом, стал момент в середине последнего иннинга, когда счет был почти равным, а напряжение на стадионе достигло предела. Джеюн вышел на удар. Лицо его было сосредоточенным, почти суровым, взгляд – темным, острым, устремленным на питчера соперников. Он помнил едкие, пренебрежительные комментарии, которые капитан противников бросал в его сторону перед началом игры, хвастаясь собственным превосходством и называя Джеюна «выскочкой». И вот теперь, в этот решающий миг, питчер соперников, стараясь выбить его психологически, послал особенно коварную, крученую подачу. Но Джеюн был готов. Его тело, настроенное на игру как тончайший инструмент, среагировало раньше, чем сознание. Раздался гулкий, чистый, почти музыкальный удар биты о кожу мяча – и маленький белый снаряд взмыл в небо, описывая высокую, красивую дугу, и улетел далеко-далеко за пределы поля, за забор, в кусты, где его уже не могли достать. Хоум-ран. Тишина на секунду воцарилась на стороне соперников, а затем трибуны взорвались оглушительной овацией. Команда Джеюна ринулась к нему с ликующими криками, а сам он, сбросив биту, совершил неторопливый, победный круг по базам, его лицо озарилось такой широкой, ослепительной, чистой улыбкой торжества, что, казалось, она могла осветить весь стадион. Соперники, еще недавно такие уверенные и задиристые, теперь стояли понуро, выстраиваясь в линию для традиционного рукопожатия, и на их лицах читалось откровенное поражение и уважение, смешанное с досадой. Джеюн был лучше всех. В этот день, на этом поле, под этим солнцем, он был безусловным королем. И, проходя мимо трибун, он на секунду поднял голову и встретился взглядом с Хисыном – и в этом мгновенном контакте было больше, чем просто радость от победы; там была благодарность, признание и безмолвный вопрос: «Ты видел? Я сделал это для тебя.» И Хисын, державший до этого момента руки в карманах, медленно вынул одну и поднял ее, сжав в кулак с оттопыренным большим пальцем вверх – простой, но красноречивый жест. Да, я видел. Ты был великолепен. И в этот миг, глядя на сияющего, абсолютно счастливого друга, Хисын с абсолютной, беспримесной ясностью осознал: Джеюн был лучше даже его самого. Лучше в этой сфере страсти, отдачи, безудержного горения. И это осознание не вызывало зависти; оно вызывало странную, щемящую нежность и гордость, смешанную с легкой грустью от того, что он сам, возможно, никогда ни в чем не сможет гореть так же ярко.˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
После окончания матча, когда официальная часть с наградами и рукопожатиями завершилась, и трибуны начали пустеть, Хисын спустился вниз, к самому полю, пахнущему свежескошенной травой, пылью и потом. Едва он ступил на мягкий газон, как на него, словно яркий, неконтролируемый вихрь в черно-бордовой, выпачканной землей форме, налетел Джеюн и едва не сбил с ног, обхватив его руками в крепких, почти болезненных объятиях. Он горел – физически, от напряжения и бега, и метафорически, от безудержной, переполняющей его энергии победы, и теперь он делился этой энергией, этим жаром с Хисыном, прижимаясь к нему мокрой от пота щекой. — Видел? Видел, Хисын? Я сделал это! Этот хоум-ран! Он летел, будто у него были крылья! — Видел, — выдохнул Хисын, слегка пошатываясь, но возвращая объятие, его пальцы впились в мокрую ткань формы Джеюна. — Ты был потрясающим. За Джеюном, едва поспевая, рысил Ким Сону, слегка прихрамывая – он неудачно отбил битой себе же по ноге, когда перед матчем, в раздевалке, пытался показать Сонхуну какой-то дурацкий фокус с вращением биты. Фокус, как легко можно было догадаться, не задался, но сейчас Сону сиял не меньше Джеюна. — Хисын-хён! — крикнул и он, присоединяясь к объятиям и обхватывая Хисына с другой стороны, создавая тугой, ликующий узел из трех тел. — Мы их размазали! Размазали в лепешку! А Джеюн… он же просто монстр! Соён, стоявшая неподалеку с родителями, уже вовсю фотографировала эту сцену на свой телефон, ее лицо светилось счастьем и материнской гордостью. — Распечатаю лучшие кадры, обязательно! — пообещала она. — Для семейного альбома! Радость от победы, даже такой, в дружеском матче, была настолько искренней, чистой и заразительной, что, казалось, насыщала сам воздух. Когда младшие мальчишки наконец отпустили Хисына, он смог нормально вдохнуть, отступив на шаг и наблюдая, как эти два сорванца, не в силах сдержать избыток эмоций, принялись кататься по сочной, уже примятой траве, вымазывая свои темно-бордовые кофты в зеленых разводах и земле. Их смех, громкий и беззаботный, смешивался с общим гулом уходящих зрителей. И тут, как тень, подкрался Пак Сонхун. С холодной, хищной улыбкой на губах он подошел к валявшимся на земле друзьям и, не говоря ни слова, принялся их безжалостно щекотать, целясь в самые уязвимые места – бока, шею, подмышки. Визг Сону, высокий и пронзительный, рассекал воздух, заставляя даже некоторых оглядываться, а Джеюн, смеясь и извиваясь, пытался дать отпор, но безуспешно. Хисын, наблюдая за этой картиной, стоял в стороне, улыбаясь про себя и чувствуя странное умиротворение. Он отошел назад, к ожидавшим его родителям, и стал ждать, когда же Джеюн наконец успокоится и истощит свои нескончаемые запасы энергии.˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
Ждать пришлось недолго. Вскоре Джеюн, окончательно вымотанный, но все еще сияющий, попрощался с Сону и Сонхуном (последний, отряхивая с пальцев воображаемую пыль, с презрением заметил: «Теперь мне точно нужно два часа в душе, чтобы смыть с себя этот запах подросткового пота и травы») и, весь в траве, грязи и счастье, поспешил к своей семье. Ли Харин, не в силах сдержать улыбку, тут же принялась вытирать лицо этого несносного, дорогого мальчишки влажными салфетками, стараясь привести его в хотя бы отдаленно человеческий вид. — Сиди смирно, Джеюн-а! Весь перепачкался, прямо как в пять лет! — Но мы же выиграли, тетя! — возражал он, но покорно подставлял лицо, его глаза искали Хисына. Соён же лишь молча качала головой, но в ее глазах светилась та же самая, безмерная любовь и легкая усталость от вечной гиперактивности сына. Когда вся компания уселась в просторную, но уже не новую машину мистера Ли, чтобы разъехаться по домам, в салоне пахло травой, потом и счастьем. Джеюн, устроившись на заднем сиденье рядом с Хисыном, тут же придвинулся к нему вплотную и, пригнув голову, прошептал ему на ухо так, чтобы не слышали родители, сидевшие впереди: — Завтра выходные. Ты ведь останешься с ночевкой? А? Я… я соскучился. Его голос, шепотом, звучал хрипло и немного неуверенно, в нем сквозила та самая детская, незащищенная просьба, против которой у Хисына никогда не было иммунитета. Он посмотрел в эти большие, все еще блестящие от адреналина и ожидания глаза, в которых отражались огни проезжающих мимо фонарей, и не смог отказать. И просто кивнул, коротко и четко. По приезде к дому Ли, Хисын даже не зашел внутрь, чтобы взять какие-то вещи – в этом уже не было никакой необходимости, ибо у Джеюна дома его личных вещей, оставленных там за годы дружбы, скопилось куда больше, чем в его собственной комнате: футболки, толстовки, спортивные штаны, пара учебников, любимые наушники, зубная щетка и даже запасные очки. Он просто махнул рукой родителям, крикнув «Я у Джеюна!», и побежал через два соседских двора к знакомому дому с теплым светом в окнах. Входил он без стука – здесь его всегда ждали, его приход был таким же естественным, как восход солнца. В комнате Джеюна пахло чистотой, свежим бельем и едва уловимым ароматом его парфюма – чего-то свежего, с нотками цитруса и мяты. Хисын, скинув кроссовки, развалился на знакомой кровати, закинув руки за голову, и стал ждать, пока друг закончит в душе. За окном уже окончательно сгустились сумерки, окрашивая комнату в глубокие синие тона, и только свет настольной лампы создавал уютный желтый островок. Он взял со стола старенький ноутбук Джеюна, открыл его и начал листать список фильмов, выбирая, что же им посмотреть в этот победный вечер. Вариантов было много, от боевиков, которые обожал Джеюн, до сложных драм, которые предпочитал Хисын, но сегодняшнее настроение требовало чего-то легкого и смешного. Джеюн, вышедший из душа в облаке пара и в одних спортивных штанах, с мокрыми, взъерошенными волосами, был безмерно рад, что друг уже здесь. Он, не церемонясь, забрался на кровать, устроившись рядом с Хисыном так близко, что их плечи и бедра соприкасались, и уткнулся мокрой головой ему в плечо. — Выбрал что-нибудь? О, давай это! «Тупой и еще тупее»! Классика! — Согласен, — кивнул Хисын, хотя внутренне скривился – юмор там был далек от его изысканного вкуса. — Это, кстати, про вас с Сону. Один в один. — Ага, конечно, — фыркнул Джеюн и, в отместку за колкость, больно ущипнул Хисына за чувствительное место на руке, выше локтя. Вскоре в комнату, постучав для приличия, зашла Шим Соён с подносом, на котором красовались два больших куска пиццы с пепперони, миска хрустящих картофельных чипсов и две банки колы. Эти два растущих, вечно голодных организма набросились на угощение с такой жадной, почти животной страстью, что наблюдать за этим было одновременно смешно и немного страшно. Они ели, смеялись над глупыми шутками в фильме, комментировали действия героев, и в эти минуты между ними не было ни школы, ни олимпиад, ни будущего – было только здесь и сейчас, пицца, смех и тепло друг друга.˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
Когда комедия закончилась титрами, а животы были набиты до состояния приятной тяжести, наступило время готовиться ко сну. Они переоделись в спальную одежду – и, конечно же, на обоих были футболки Хисына, одна серая, другая черная, обе немного великоватые на Джеюне, но такие мягкие и привычные. Они легли под одно, большое одеяло, деля его пополам, хотя Джеюн, как всегда, стремился завладеть большей его частью. Хисын недовольно шипел и пихал его локтем, когда тот касался его своими, вечно ледяными, как кубики льда, ногами. — Убери свои сосульки! Ты что, в душе холодной водой ноги мыл? — У меня кровообращение такое! — оправдывался Джеюн, но не убирал ноги, а наоборот, старался прижать их к теплым голеням Хисына, отчего тот вздрагивал и громко возмущался, а Джеюн хохотал, довольный произведенным эффектом. В комнате погасили свет, осталась гореть только гирлянда из теплых желтых лампочек, обвивавшая окно, да слабое свечение звезд-наклеек на потолке – тех самых, что были здесь еще с раннего детства Джеюна и видели тысячу таких же ночей. В этой уютной, знакомой до мельчайших деталей полутьме наступила тишина, нарушаемая только их ровным дыханием и далеким шумом машин за окном. И вдруг, сквозь эту тишину, прозвучал шепот Джеюна, который в неподвижности комнаты оказался неожиданно громким и значительным: — Эй, Ли… Ты же ведь мой лучший друг, да? Хисын, уже начавший было проваливаться в сон, открыл глаза и посмотрел в потолок, усеянный светящимися точками. Потом повернул голову на подушке. В тусклом свете гирлянды он видел профиль Джеюна, его длинные ресницы, тень от носа. — Конечно, Джеюн, — ответил он тихо, но четко. — А ты – мой лучший друг. Иначе быть не может, верно? Наступила пауза, такая долгая, что Хисын уже подумал, что Джеюн уснул. Но тот вдруг поджал губы, резко отвернулся к стене, утягивая на себя одеяло. — Лучший друг может быть только один, — пробормотал он в ткань подушки, и в его голосе сквозь сонную хрипотцу прозвучала какая-то странная, почти оборонительная серьезность. Хисын, услышав это, тихо, про себя, посмеялся – этому вечному, детскому максимализму и ревности не было конца. Он тоже отвернулся на другой бок, спиной к спине Джеюна, укрываясь оставшимся краем одеяла. — Спи уже, капитан, — прошептал он в темноту. — Завтра тебе предстоит защищать титул чемпиона по поеданию пиццы. И хотя ответа не последовало, лишь тихое, ровное дыхание, Хисын знал, что Джеюн услышал. И, возможно, улыбнулся в темноте своей победоносной, щенячьей улыбкой, которую видел сегодня весь стадион, но которая принадлежала по-настоящему только ему одному.˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
Если вы когда-либо пребывали в наивной уверенности, что жизненный опыт, особенно приобретенный болезненным или унизительным способом, способен наложить на человеческую натуру хотя бы тонкий слой осторожности, то знакомство с Шим Джеюном стало бы для вас жестоким, но наглядным разочарованием. Тот давний случай с черной кошкой на покачивающемся мусорном баке, закончившийся содранными коленями и всеобщим плачем; или эпическое безумие Тэвона, спустившего его на санках по ледяной лестнице, что привело к гипсу и материнскому гневу библейских масштабов; или любая иная из бесчисленных мелких катастроф, что сыпались на его голову с завидной регулярностью, – ни одна из них не оставила в его сознании и тени спасительной осмотрительности. Казалось, его мозг был снабжен особым, самоочищающимся механизмом, который мгновенно стирал память о боли, стыде и последствиях, оставляя на поверхности лишь смутное, героическое ощущение пережитого приключения, которое только подстегивало жажду нового. Он не учился. Он существовал по иным законам, где главными движущими силами были импульс, скука и неутолимая потребность в острых ощущениях, особенно в те периоды, когда внимание Ли Хисына, этого единственного стабилизирующего фактора, было отвлечено в другую сторону. Именно поэтому картина, представшая взору случайных прохожих в тот весенний полдень, была одновременно комичной и исполненной глухого, кипящего гнева. Ли Хисын, чье лицо обычно являло собой образец спокойной, почти отстраненной гармонии, теперь было искажено выражением ледяной, с трудом сдерживаемой ярости шел по улице быстрым, решительным шагом, а в каждой его руке он мертвой хваткой тащил за шиворот, словно двух провинившихся, жалко скулящих щенков, своих младших товарищей – Ким Сону и Шим Джеюна. Перед этим, судя по всему, он устроил им суровую профилактическую беседу, жестоко потрепав обоих за уши, и теперь те, ярко-алые, отчетливо выделялись на фоне их бледных, перепачканных лиц, служа безмолвным, но красноречивым свидетельством только что отгремевшей бури. За ними, на почтительном расстоянии, плелся и третий соучастник, Пак Сонхун, с видом человека, глубоко разочарованного некомпетентностью своих подельников Что же они, эти трое неразлучных идиотов, совершили на этот раз? В принципе, если абстрагироваться от личностей участников, их поступок не представлял собой ничего экстраординарного, из ряда вон выходящего для подростков их возраста. Однако когда в уравнение вступала неукротимая энергия Шима, бездумная самоотдача Кима и расчетливый, подстрекательский ум Пака, даже самая банальная затея приобретала масштабы эпического провала, обреченного на грохот, боль и всеобщее осуждение. Причиной, спусковым крючком для всей этой авантюры, стало привычное, но оттого не менее горькое для Джеюна обстоятельство: Хисын снова был занят. Старшая школа, подготовка к финальным экзаменам, репетиции концерта в музыкальной школе – все это поглощало его друга с такой жадностью, что для их совместных прогулок, разговоров и даже простого сидения в комнате в тишине почти не оставалось времени. И за пару дней до шестнадцатого дня рождения Хисына, который тот, по слухам, собирался отмечать скромно, в кругу семьи и Минджу, Джеюн, снедаемый обидой, тоской и желанием доказать, что он тоже может быть интересен сам по себе, решил найти себе приключения на свою, весьма специфическую, голову. На эти приключения, разумеется, он позвал Сону, своего вечного спутника по любым безумствам, а тот, в свою очередь, по секрету от Джеюна, привлек Сонхуна, справедливо рассудив, что холодный, расчетливый ум Пака может стать полезным противовесом абсолютной импульсивности Шима. Идея, в общем-то, была классической для подросткового бунта против скуки: прогулять школу и пробраться в заброшенное здание старой ткацкой фабрики на окраине города, окутанное ореолом мрачных легенд и слухов о призраках. План, от и до продуманный Сонхуном (он даже составил примерную схему помещений и рассчитал время патрулей дворника), на бумаге выглядел безупречно. Они успешно прогуляли первые два урока, благополучно добрались до места, даже пробрались внутрь через разбитое окно в подсобке. И даже успели повеселиться: пошуметь, покричать эхом в пустых цехах, распугав стаю голубей и пару бездомных кошек, которые с визгом носились меж грудами хлама. Проблема заключалась лишь в том, что его друзья, как вскоре выяснилось, были беспросветными, безнадежными идиотами, лишенными не только чувства самосохранения, но и базовой координации движений в полумраке. Поэтому все пошло не так практически с момента их вступления на скользкие от пыли и битого стекла полы. Джеюн, увлекшись погоней за особенно упитанным котом и не заметив выступающей из пола ржавой арматуры, споткнулся, полетел вперед и ударился лицом о бетонную тумбу с такой силой, что в ушах у него зазвенело, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Под обоими глазами моментально начал наливаться темно-багровый, безобразный синяк, суливший ему вид жалкой панды на ближайшую неделю. Колено, разумеется, тоже не осталось в стороне от праздника – штанина порвалась, обнажив содранную в кровь кожу. Бесспорно, как же он мог без этого обойтись? Сону, пытавшийся его подхватить, поскользнулся сам и, падая, угодил локтем в ту же арматуру, содрав кожу до мяса, а спиной приземлился на груду каких-то деревянных ящиков, которые с треском разошлись под его весом, гарантируя ему синяк во всю спину. Один лишь Пак Сонхун, обладавший кошачьей грацией и врожденным умением держаться подальше от эпицентра хаоса, отделался легким испугом и парой едких замечаний по поводу их общей неуклюжести, которые, впрочем, тонули в стонах и проклятиях его друзей. Их триумфальное возвращение в мир законопослушных граждан было прервано Ли Хисыном, который, не обнаружив Джеюна на его обычных послешкольных маршрутах и получив тревожное сообщение от взволнованной Соён, вышел на их след по наитию, подкрепленному знанием всех местных «злачных» для подросткового адреналина точек. Он нашел их у выхода с территории фабрики – трех испачканных, поникших и явно пострадавших фигур. Сонхун попытался было что-то объяснить, но один взгляд Хисына, холодный и пронзительный, как лед январского озера, заставил его замолчать. У самого дома Ли, Хисын остановился, отпустил Сону и Джеюна – те едва стояли на ногах – и обернулся к Пак Сонхуну. — Ты. Проваливай домой. Сейчас же, — его голос был тихим, но в нем вибрировала такая опасная сталь, что даже высокомерный Сонхун, обычно не упускавший случая для язвительного комментария, лишь понуро повесил голову, кивнул и, не сказав ни слова, зашагал прочь, демонстрируя редкое для себя благоразумие. Хисын же втащил двух оставшихся идиотов в дом, к счастью пустой в этот час – Харин еще была в школе, Донхён на работе, а Тэвон в колледже. Он усадил их на кухне на жесткие стулья, сгреб со полки в ванной аптечку, принялся за работу. Его движения были резкими, точными, без тени обычной нежности. Сону, обладавший более высоким болевым порогом и чувством вины, стойко, стиснув зубы, терпел все мучения – обработку ссадины на локте перекисью, которая шипела и пенилась, наложение пластыря. Джеюн же, чьи раны были обширнее и болезненнее, не говоря уже о наливающихся синяках под глазами, вел себя соответственно: он возмущался, кривился, шипел от боли, и по его перепачканным щекам, вопреки всем его попыткам сохранить лицо, беззвучно текли предательские, жгучие слезы стыда, боли и осознания собственной глупости. — Сиди смирно, — сквозь зубы процедил Хисын, прижимая ватный тампон с антисептиком к его разбитому колену. — Или хочешь, чтобы тут началось заражение, и тебе пришлось бы объяснять в травмпункте, как ты, будучи капитаном бейсбольной команды, умудрился вляпаться в такую историю? — Само заживет, — буркнул Джеюн, отворачиваясь, но не смея вырвать ногу. — Само. Конечно. Как и твой мозг, который, кажется, тоже где-то там, на той фабрике, остался, — Хисын оторвал кусок лейкопластыря с такой силой, что тот хрустнул. — Ты вообще думаешь иногда? Хотя бы раз в день? Или это слишком обременительно для твоего великого ума, который должен быть сосредоточен только на ударах битой по мячу? — Мы просто… хотели посмотреть, — пробормотал Сону, пытаясь заступиться, но Хисын бросил на него такой взгляд, что тот мгновенно умолк. — «Посмотреть». В заброшенном, аварийном здании. Без предупреждения. Прогуляв школу. Гениально. Просто учебник разумного поведения. Глядя на сгорбленные спины своих друзей, на эти синяки и ссадины, Хисын с горечью думал, что Шим Джеюн, должно быть, был ниспослан ему в наказание за какие-то страшные грехи, совершенные в прошлой жизни. Иначе объяснить это бесконечное, циклическое притяжение хаоса, этой постоянной необходимости вытаскивать его из очередной ямы, просто не представлялось возможным.˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
Через несколько дней, когда синяки под глазами у Джеюна изменили цвет с фиолетового на зеленовато-желтый и стали напоминать неудачный макияж клоуна, в доме Ли отмечали шестнадцатилетие Хисына. Праздник был действительно скромным, как он и хотел: семья, Минджу, и, по настойчивой просьбе именинника, Сону и Джеюн. Последний явился, конечно, со своими «украшениями», что вызывало смешанные чувства у гостей: Харин сокрушенно качала головой, Донхён хмыкал, Тэвон беззвудно ржал в кулак, а Минджу с трудом сдерживала улыбку. В конце вечера, по традиции, все собрались для общей фотографии. И когда кадр был сделан, Харин, с лукавым блеском в глазах, произнесла: — Этот снимок будет особенно памятным. Мы его увеличим, обрамим и повесим в гостиной. На самом видном месте. Так на стене дома семьи Ли, среди прочих семейных реликвий, появилась новая фотография: солидный, улыбающийся Хисын, его элегантная девушка Минджу, улыбающийся Сону и… Джеюн. С двумя яркими, желто-зелеными синяками под глазами, которые на черно-белом снимке выглядели особенно контрастно и нелепо. Фото было выставлено, как потом шутил Тэвон, «в назидание и для воспитательного эффекта», чтобы Джеюн, заходя в гостиную, каждый раз натыкался на материальное доказательство последствий собственного идиотизма и мог в тишине поразмышлять о бренности бытия и важности смотреть под ноги. Но истинную, изощренную месть Хисын приберег на месяц позже. Пятнадцатого ноября, в день рождения самого Джеюна, он явился к нему домой с подарком. Но не с простым. На нем была серая футболка, и на ней, крупно и без возможности ошибиться, был напечатан тот самый злополучный черно-белый снимок с его синяками. Джеюн, открывший дверь, замер, уставившись на грудь друга, а потом разразился таким смехом, что, казалось, снова вот-вот сломает что-нибудь. Это был смех признания, капитуляции и странного, гордого удовольствия от того, что он стал частью этой семейной шутки, пусть и в роли предостерегающего примера. — Ненавижу тебя, — сквозь смех выдохнул он, пропуская Хисына в дом. — Взаимно, — улыбнулся тот, снимая куртку и демонстрируя футболку во всей ее красе.˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
Однако, как это часто бывает в жизни, ситуация имеет свойство меняться, а роли – меняться местами. Хисын, всегда бывший центром вселенной Джеюна, начал с тревогой и странной, щемящей пустотой внутри замечать, что его друг все больше и больше времени стал проводить с Кимом и Паком. Их тройственный союз, скрепленный теперь не только школьными буднями, но и общими, отдельными от Хисына, интересами, окреп и вышел на новый уровень. Они втроем стали часто выезжать в город по выходным: то на тренировки Сонхуна по фигурному катанию в ледовый дворец, то на бейсбольные матчи любимой команды Сону, то просто бродить по торговым центрам, кинотеатрам, новым кафе, о которых Хисын узнавал лишь постфактум, из их общих фотографий в соцсетях, где они улыбались в камеру со стаканами какого-то модного напитка или на фоне каких-то незнакомых ему улиц. Они стали устраивать ночевки у Джеюна, на которые Ли почему-то не звали. И это ранило. Глупо, по-детски, но ранило. Хисын ловил себя на том, что листает их общие чаты (у них была своя, отдельная группа без него), читает их шутки, смотрит на их совместные фото с какой-то непонятной, горьковатой тоской. Он начал понимать, наконец, все то, что годами говорил ему Джеюн, когда он сам погружался в учебу, музыку, в свои отношения с Минджу, оставляя друга на периферии своего внимания. Он чувствовал то самое щемящее чувство ревности, обиды и ненужности, которое раньше видел только в глазах Джеюна. Что ж, подумал он однажды, глядя в окно на пустой двор, где они когда-то играли в детстве. Теперь мы, кажется, квиты. Минджу, его девушка, стала в этой новой, сложной системе координат еще одним, и весьма существенным, камнем преткновения. Джеюн ее откровенно не выносил. Он отказывался проводить с ней время от слова «совсем», игнорировал ее в школе, отвечал односложно на ее попытки завязать разговор, а в их редких совместных выходах втроем, на что Хисын иногда наивно надеялся, сидел мрачный и насупленный, сводя на нет все усилия по созданию иллюзии дружеской атмосферы. Она его бесила своим совершенством, своей утонченностью, тем, как легко и естественно она занимала то пространство рядом с Хисыном, которое Джеюн всегда считал своим неотъемлемым правом. Он ненавидел ее тихой, но пламенной ненавистью, которая читалась в каждом его косом взгляде. Минджу, девушка умная и терпеливая, конечно, замечала это и обижалась, но ради своего возлюбленного старалась не показывать виду, терпела его выходки, надеясь, что со временем он «перерастет» эту глупую антипатию. В старшей школе их отношения с Хисыном действительно перешли на новый, более взрослый и физический уровень. Пубертат, гормоны, юношеская страсть кружили головы обоим. Они часто задерживались после уроков, находили пустые классы, заброшенные уголки библиотеки или просто гуляли в парке до темноты, и эти встречи часто заканчивались долгими, жаркими поцелуями, в которых была и нежность, и любопытство, и жажда. Для Хисына это было естественным развитием отношений, новой, захватывающей гранью взросления. Для Джеюна, который случайно стал свидетелем одной из таких сцен, когда искал Хисына после тренировки, чтобы показать новый трюк с мячом, это стало ударом ниже пояса. Это бесило его сильнее всего. Видеть, как губы Хисына прикасаются к чьим-то еще, как его руки обнимают чужую талию, было невыносимым зрелищем, от которого в груди вспыхивал холодный, яростный огонь, грозящий сжечь его изнутри.˗ˏˋ ★ ˎˊ˗
Ближе к концу последнего учебного года в средней школе, накануне решающих экзаменов, на Джеюна, словно луч света в темной комнате, снизошло странное, тревожное озарение. Он стал чаще, с новой, пристальной внимательностью наблюдать за Хисыном со стороны. Не как за другом, а как за… объектом наблюдения. Он засматривался на него, когда тот, придя на его тренировку, сидел на трибунах, уткнувшись в учебник, и солнечный свет золотил его темные волосы и длинные ресницы. Он ловил себя на том, что запоминает мельчайшие детали: как Хисын поправляет очки, когда они сползают на кончик носа; как он закусывает нижнюю губу, решая сложную задачу; как смеется – тихо, с легким покачиванием головы. Он начал замечать его красоту не абстрактно, как нечто данное и очевидное, а конкретно, остро, почти болезненно. Он понимал, насколько Хисын красив. И, с горькой, вынужденной честностью, признавал, что и Минджу красива. И что вместе они выглядели хорошо, гармонично, как идеальная картинка из молодежного журнала. От этого осознания становилось еще горше. Ким Сону и Пак Сонхун, чьи радары были настроены на малейшие изменения в его настроении, ситуацию, разумеется, не улучшали, а только мастерски раскачивали лодку. Их шутки, вначале безобидные, становились все более цепкими и точными. — Ого, смотри-ка, — мог сказать Сону, кивая в сторону школьного двора, где Хисын и Минджу шли, держась за руки. — Твой личный солнечный свет сегодня тоже светит кому-то еще. — Не твое дело, — бурчал Джеюн, отворачиваясь. — А мне кажется, это очень даже наше дело, — вступал Сонхун своим бархатным, язвительным голосом, не отрываясь от своего телефона. — Ибо от твоего настроения, которое после таких зрелищ падает ниже плинтуса, страдаем мы все. Особенно я. Ты становишься невыносимо скучным и агрессивным. — Может, тебе просто перестать тащить меня в кафе, где они тусуются? — огрызался Джеюн. — Но это же лучший способ наблюдать за твоими внутренними терзаниями в режиме реального времени. Это поинтереснее любого сериала. Эти подколы, эти постоянные напоминания, выбивали из него последние остатки рассудительности и разума, заставляя краснеть, злиться и уходить в себя, в тот темный угол, где копошились непонятные, пугающие чувства. Накануне последнего, самого важного экзамена, Джеюн, в панике от собственной неподготовленности и, возможно, подсознательно ища предлога, остался ночевать у Хисына, чтобы тот в последний раз прошелся с ним по самым сложным темам. Они сидели в комнате Хисына за столом, заваленными учебниками и конспектами. Джеюн смотрел не на уравнения в тетради, а на лицо друга, склонившегося над страницами. Свет настольной лампы мягко освещал его черты, делая кожу почти фарфоровой, а тени от длинных ресниц падали на скулы. Его голос, ровный и спокойный, объяснял что-то про квадратные уравнения, но Джеюн уже не слышал слов. Он слышал только этот голос, видел только это лицо, и внутри него что-то переворачивалось, щелкало, сдвигалось с места. Он понимал, что Хисын красив. По-настоящему, глубоко, до мурашек по коже. И это осознание было таким острым и внезапным, что у него перехватило дыхание. Но настоящее озарение, тихое, ясное и оттого еще более пугающее, снизошло на него позже, глубокой ночью, когда Хисын, устав от репетиторства, уже мирно сопел под боком, разметавшись на своей половине кровати. Джеюн лежал на спине, глядя в потолок, и в его голове, освобожденной от формул и страха перед экзаменом, пронеслись все те картинки, все те чувства, которые копились месяцами, годами: яростная ревность, желание быть единственным, боль от разлук, восторг от его внимания, наслаждение его близостью, ненависть ко всем, кто отнимал у него время, восхищение его красотой, потребность в его прикосновениях, его запахе, его присутствии. Все эти обрывки, все эти противоречия, как кусочки пазла, вдруг сложились в одну, целостную, неоспоримую картину. В темноте, под мерный звук дыхания Хисына, Шим Джеюн с леденящей, абсолютной ясностью понял и признал про себя: ему нравился Ли Хисын. Не как друг. Не как брат. А так, как Минджу нравилась Хисыну. И это открытие было настолько огромным, настолько сокрушительным и одновременно таким простым и неизбежным, что у него не было на него ни сил, ни слов, ни эмоций. Только тихий, внутренний вздох и ощущение, будто почва ушла из-под ног, открыв бездну, в которую он теперь мог смотреть, не в силах отвести взгляд. По итогам года, словно в насмешку над всем этим внутренним хаосом, школьная администрация огласила списки лучших учеников. Имя Шим Джеюна прозвучало в числе первых. Он вошел в топ-10 лучших учеников средней школы, заняв почетное седьмое место. Это был триумф, к которому он, казалось, даже не стремился, который стал побочным продуктом его яростного желания доказать что-то Хисыну, себе, миру. Он стоял на линейке, слушая аплодисменты, и видел в толпе родителей сияющее лицо матери и улыбающегося Хисына, который хлопал, глядя прямо на него. И в этот момент, с грамотой в руках и с только что обретенным, страшным знанием в сердце, он понимал, что его жизнь, кажущаяся такой простой – школа, бейсбол, друзья, – только что совершила резкий, непредсказуемый вираж в сторону неизвестности, откуда уже не было видно привычных ориентиров.
