Поединок с тенью

Москва — это не просто город, полный жизни. Это живой организм, дышащий на два легких: одно — чистым кислородом блестящих надежд, другое — угарным газом похороненных иллюзий. Здесь есть все: добро, такое редко сейчас, и зло, которое есть во всех уголках Земли. Здесь сосуществуют, не смешиваясь, два мира: темный, что живет по своим безжалостным часам, и светлый, что наивно полагает, будто закат над Москвой-рекой окрашивает небо для всех в один и тот же розовый цвет. Любовь здесь продается за час в роскошных отелях и умирает за минуту в душных подъездах. Ненависть же — валюта вечная, и ее курс только растёт. Счастье — это сиюминутная передышка между двумя бедами, а боль — фоновая музыка, под которую танцуют все, даже не замечая её гула. Москва не прощает слабых. Она встречает ледяным ветром и запахом — всегда сложным, двойственным. Запахом дорогих духов из приоткрытых дверей ресторанов, который тут же перебивается едкой вонью перегретого асфальта и пороховой гарью. Гарью от чьей-то мелкой, уже забытой разборки, о которой напишут разве что в криминальной сводке третьим абзацем. Здесь каждый небоскрёб — это трон для тех, кто внутри, и клетка для тех, кто смотрит на него снизу. А настоящая власть никогда не бывает показной. Она не кричит с трибун; она вершится не в парадных подъездах и даже не в подвалах — эти места для мелкой сошки, для исполнителей. Власть живет в кабинетах с панорамными окнами, откуда видна вся городская суета. Там, где пьют дорогой кофе и принимают решения, от которых завтра у кого-то отнимут бизнес, а кого-то — саму жизнь. Власть — это не обладание силой. Это умение заставить силу работать на себя, оставаясь в тени. Марина Владимировна Нарочинская — известный предприниматель. Ее имя регулярно мелькает в деловых колонках и светских хрониках. У нее есть сеть успешных IT-компаний и несколько благотворительных фондов, которые помогают детям и поддерживают медицину. На мероприятиях, в интервью для глянца, при общении с партнерами из «чистого» бизнеса она ангел во плоти: умна, обаятельна, щедра. Ее улыбка безупречна, взгляд — открыт, жесты — полны достоинства. Только этот ангел совсем не тот, кем кажется. За этой безукоризненной и светлой оболочкой скрывается нечто иное. Белоснежные крылья на публике — всего лишь искусное притворство, проецируемая для всеобщего обожания. Лицемерие — отрицательное моральное качество. В нем есть неискренность и притворство. Обычный лицемер надевает маску, чтобы скрыть слабость, чтобы казаться лучше, чтобы вписаться или выгадать что-то для себя. Это часто называют трусливостью — боязнью показать свое истинное, неидеальное лицо. Но в случае Нарочинской это не трусливость. Ее маска — не щит для слабого. Это камуфляж для сильного. Это не попытка спрятаться от чужих глаз, а инструмент, позволяющий ей оставаться невидимой на самом виду. Марина не притворяется добродетелем, потому что боится быть пойманной на пороке. Она позволяет публике видеть только того добродетеля, которую сама для них сконструировала, охраняя своё главное достояние — тайну. Это защита. Защита своего настоящего мира, своего влияния, своей второй жизни. Ее публичное лицо — это высокий, неприступный и элегантный забор вокруг частной территории, куда нет хода ни прессе, ни светским львицам, ни подавляющему большинству партнёров. За этим забором и живет ее подлинная суть. И надевает Марина свою маску «ангела» с тем же холодным расчётом, с каким проверяет хладнокровно уничтожает немногих конкурентов — методично, без эмоций, понимая, что это необходимый элемент экипировки для выживания и тотального контроля в городе, который не прощает не только слабости, но и излишней откровенности. Нарочинская в этом убедилась на собственном горьком опыте: Любить человеку с деятельностью Марины — значит, позволить себе уязвимость. А слабость темный мир не прощает. Именно после убийства ее мужа Нарочинская перестала влюбляться. Разве что в женщин, но всего лишь на одну ночь. Сфера и деятельность Марины не совсем чисты. Криминальный мир поглотил ее еще десять лет назад, когда она решила уйти с медицины и перейти на сторону тьмы вместо света. Ей надоело, что ее труд и искреннее желание помочь человеку ставят ниже плинтуса. В детстве медицина казалась Нарочинской чем-то особенным и волшебным, а она оказалась сплошным обесцениванием. Да, возможно, и нынешняя деятельность состоит только из дерьма, но Марину это полностью устраивает: деньги текут рекой, много желающих с ней сотрудничать и самое главное — это власть. Марина Нарочинская не из тех клоунов, кто направо и налево треплет о своих успехах и хвастается ими, ощущая себя властными. Только власть состоит из умения показать себя в определенный момент — не из идиотизма. Марина Владимировна умеет так маскироваться, что даже опытный сотрудник правоохранительных органов в поисках улик и доказательств вряд ли поймет, что она и есть та, кого так долго они ищут. Призрак. Так зовут Марину в темных кругах. Она всегда работает скрытно и незаметно. Ее люди ликвидируют угрозу или работают настолько идеально, что это вызывает у всех людей ее круга уважение. Нарочинская не воюет с кланами: зачем же ей это? Власть можно получать и сотрудничая. Клан женщины, но не его люди, известен своей изящной работой: никакого садизма — точное убийство сразу. Марина не любит насилие и учит таковому и своих подчиненных. Призрака пытаются поймать долго, но у них не получается из-за тихой и спокойной работы. Да и не всем же это надо: с таким человеком лучше сотрудничать. Нечестно и даже грязно, тем более для правоохранительных органов, но кто сейчас откажется от денег и гарантии безопасности? Марина Нарочинская наслаждается своей властью над этим городом. Ей это нравится. Многие прокуроры и следователи давно перестали пытаться посадить за решетку Призрака — это совершенно не выгодно. Но вот гордую Ирину Павлову это совсем не устраивает. Ирина Алексеевна Павлова — полковник и следователь с 29-летним стажем. Строгая, вспыльчивая и, как ее характеризует некоторые, — стерва или сучка: характер еще тот… Именно он и не дает ей прекратить поиски того самого Призрака, который за эти десять лет изрядно ей надоел уже со своим принципом работы и столькими… убийствами. Люди Призрака сразу убивают, не церемонясь. Они не насильники — палачи, а сам Призрак — дьявол во плоти человека. Ходит шепот, что он не любит насилие, но Ира чувствует ложь в этих убеждениях. Убийство и есть насилие. Все называют Ирину стервой, но практически никто не знает, что под суровостью скрывается женщина с нежным сердцем. Ира просто не показывает свою уязвимость — это слишком опасно из-за ее деятельности: один шаг — и наступит конец всему, что она построила. За годы службы у женщины накопилось достаточно количество недоброжелателей, в том числе и из темного круга. Ее не убивают, потому что это будет громким делом — не в их интересах принимать такое решение. Но все равно, исходя из этого, показать уязвимость или слабость — подписать себе приговор. Москва для Ирины пахла пылью архивных дел, дешёвым растворимым кофе из автомата в коридоре и холодным металлом рукояти табельного пистолета. И еще — навязчивым, неуловимым запахом Призрака. Он витал в воздухе каждого нераскрытого дела за последние десять лет. Ирина Алексеевна сидит в своем кабинете и в который раз просматривает камеры с места убийства, но это ничего не дает — там был снайпер. Но подчиненные Призрака, кажется, иногда специально оставляют следы по приказу своего шефа. Всё началось с пули. Нет, не так — все началось с ее отсутствия. С идеальной чистоты. Когда снайпер убирает цель, он оставляет после себя только ветер, эхо выстрела и пустоту. Люди Призрака были такими снайперами. Ни следов борьбы, ни лишней жестокости — только лаконичная, бесстрастная точка в конце чьей-то биографии. Это бесило. Это сводило с ума. Это оскорбляло профессиональное достоинство Ирины. — Призрак… — сквозь зубы произнесла Ира самой себе, сжав ручку почти до хруста. — Как тебя найти? И главное — кто ты такой? Или такая? Может, ты все-таки дама, а не «джентльмен»? Вдруг Ирине пришла мысль: а вдруг Призрак — та самая бизнесвумен с безупречной репутацией и «благотворительностью»? Демоны всегда скрываются в облике ангела. Это классика. Что, если эта «ангельская» благотворительность — всего лишь игра? Маска, отлитая из общественного восхищения и денег? Марина Владимировна Нарочинская… Ее имя давно крутилось на периферии нескольких дел, но всегда в роли благодетельницы, спонсора, уважаемого лица. Идеальный камуфляж. Ирина откинулась на спинку кресла, отчего кожаный чехол издал характерный звук. На экране монитора — бесконечно повторяющаяся петля: крыша, трубы, сбитая стаей птичек, падающее тело. И тишина. Тишина дороже любых улик. Женщина сжала ручку до хруста в суставах, и ее взгляд упал на газету, лежащую на краю стола. Светская хроника. Благотворительный бал. В центре кадра — улыбка. Идеальная, безупречная, как скальпель. Марина Нарочинская. Ира ошиблась, когда подумала, что сможет застать Марину врасплох. Власть — самый сильный афродизиак. Марина Владимировна знала это не понаслышке. Нарочинская вдыхала его аромат каждый день: страх партнеров, подобострастие подчиненных, немое обожание толпы. Но со временем даже этот наркотик приедался. Требовалось что-то новое, более изысканное. И тогда ее взгляд упал на нее. А это интересно… Ирина Алексеевна Павлова. Полковник. Следователь. Каменная стена. Ее досье лежало на столе Нарочинской, испещренное пометками. Неподкупна (ни одной взятки за всю службу). Упряма. Опасна. Идеальная цель. Поймать такую — высший пилотаж и удовольствие. Но Марине было мало просто поймать. Уничтожить? Слишком банально, да и жаль — такая красота, такая ярость в глазах на фотографиях. Нет, Марине хотелось разобрать. Как дорогие швейцарские часы. Аккуратно снять броню служебного рвения, отвинтить гайки праведного гнева, обнажить хрупкий, трепещущий механизм внутри. Узнать, что заставит эту женщину с невероятной фигурой сжать не зубы от злости, а губы от наслаждения. Эти стройные бедра привлекают Нарочинскую больше, чем богатые мужчины. Каким будет ее стон — тихим, сдавленным или громким, позорно-отчаянным? План созрел сам собой. Намекнуть. Заманить. Взять. Не как преступника — как трофей. В своей спальне, где правила диктовала она, Марина Владимировна Нарочинская. Здесь не было статей Уголовного кодекса — только законы желания и подавления. Призрак заставит полковника подчиниться. Глубокая ночь, но Москва никогда не спит. Марина Владимировна в данный момент полулежала на постели в своем роскошном пентхаусе, находящегося в центре города, и попивала красное вино, одетая в шикарный шелковый халат бордового цвета — цвета власти. Ей пришло сообщение от личного помощника: дорогая Ирина Павлова, следователь, желает с ней встретиться. Подкрашенные алой помадой губы расплылись в кошачьей ухмылке. Неужели эта сучка догадалась? Ох, она думала, что не дождется… Пришлось, конечно, оставить следы, но это ничего: этой привлекательной женщине придется прийти одной, раз так хочется встретиться. А Ирина Алексеевна не дура — к начальству не пойдет: когда идешь на встречу с самой Властью, то лучше не совершать резких и ненужных действий. Раз Ирина Алексеевна хочет встречи, то Марина Владимировна отказывать ей не станет. Незачем. Тем более, на женщину у Нарочинской свои большие планы… Не получилось подчинить добровольно — получится насильно. Ирина Алексеевна приехала загород. Встреча с Мариной Владимировной. Женщина все равно предупредила доверенных лиц на случай, если с ней что-то случится. Да, глупо — приехать сюда, так еще и без охраны, но упрямство и гордость взяло свое. Ира вошла в красивый современный дом и тут же почувствовала тряпку у своего лица и горячее дыхание на шее. Рефлекс, отточенный годами службы, заставил потянуться к пистолету, но химия взяла свое. Дальше — темнота. Марина Владимировна, с удовлетворением наблюдая данную картину, кивнула подчиненному, и тот поднял на руки потерявшую сознание женщину, направляясь в спальню, чтобы уложить на кровать. — Спасибо, Марк, ты свободен на сегодня, — с довольной, едва заметной улыбкой проговорила Марина. — Но усиль охрану: я не хочу, чтобы мои планы сорвались из-за идиотов из следственного комитета. Марина Владимировна прошла в просторную спальню и стала водить пальцами по светлым коротким волосам Ирины Алексеевны, заправляя прядку за ухо. Жаль, конечно, что пришлось прибегнуть к такому методу, но иначе бы эта гордая женщина не согласилась.. Нарочинская взяла уже подготовленную шелковую ленту и завела запястья женщины за голову, аккуратно, но твердо связывая их к изголовью. Теперь не сбежит. Прекрасно. Сознание вернулось к Ирине волной липкого, парализующего ужаса. Первым пришло осязание. Не мягкость под собой, а жгучая, унизительная стесненность в запястьях. Шелк? Руки были заведены за голову, привязаны к чему-то тяжелому и неподвижному — к кровати. Поза полной беспомощности, поза жертвы. Ирина Алексеевна не привыкла быть жертвой. Потом пришло обоняние. Дорогой, густой аромат в воздухе. Не духи, а парфюм — сложный, с нотами вишни, бренди и чего-то горького, вроде полыни. Запах власти. Запах Марины Владимировны Нарочинской. И только тогда Ирина открыла глаза. Не ее спальня. Высокий потолок, темное дерево, приглушенная подсветка. Это особняк. Сознание, отточенное годами работы, тут же начало сканировать пространство: выходы, укрытия, возможное оружие. Черт… Пистолет забрали. И с каждой секундой ледяная реальность замораживала душу. Выходов не было. Она была связана. На своей территории она ещё могла бы что-то предпринять. Здесь — только обреченная плоть на шелковистой простыне. Да и сопротивляться Призраку — добровольная смерть. Из тьмы в глубине комнаты послышался легкий звук — шаги по паркету. Тихие, уверенные, кошачьи. — Добрый вечер, Ирина Алексеевна, — донесся голос из ванной, а затем оттуда вышла стройная фигура в коротком шелковом халате. — Не стоит так бояться. Я же не изверг, чтобы причинять Вам вред. Ну, почти… Ирина заморгала, в очередной раз пытаясь понять, сон это или нет. Неужели Марина Нарочинская и есть тот Призрак, которого она пытается поймать долгие годы? Это же надо так уметь скрываться… Боже… — Почему я связана? — первый вопрос, пришедший в голову. — Отпустите меня, сейчас же! Неужели Вы та, кого я ищу?.. Это же полное лицемерие: ангел на людях, а на деле — демон! Марина не смутилась, а лишь улыбнулась шире, сев на край кровати. Провела пальцами по горлу Ирины, ощущая быстрый пульс. Женщина попыталась отстраниться — тщетно. Ночь будет длинной. Нарочинской придется научить полковника послушанию. — Что же Вы так грубо? Я же ничего плохого Вам не сделала, — ухмылка, предвещающая кое-что интересное. — Вам стоит приберечь нервы, Ирина Алексеевна, так как у меня на Вас.. так скажем, большие планы. Сопротивляться, кстати, бесполезно, — на последних словах Марина хитро подмигнула и наклонилась, проводя язычком по нижней губе женщины. — Какие еще планы? Вы спятили?! Отпустите меня, а иначе… — Ирина не успела договорить, почувствовав хватку на горле. — Иначе что? — бархатный голос стал властным и холодным. — Что Вы сделаете, Ирина Алексеевна? Натравите на меня этих идиотов из вашей конторы? Они же Вас и кинули в мою ловушку, милая моя. Ирина замолчала, почувствовав бессильную ярость. Это то, что так ждала Марина — эмоции. Что ж, она прибережет такую драгоценность для себя. М-м, эти ноги… — У меня для Вас предложение: на одну ночь Вы полностью моя, а с меня — полная гарантия безопасности, — начала Марина Владимировна, наслаждаясь властью. — Вы же сами прекрасно понимаете: воевать со мной бесполезно — все равно проиграете. И вообще... обычно я ликвидирую таких гордых, как Вы, тут же, но Вам же даю шанс уйти, но не бесплатно, конечно же, — вновь широкая, хитрая ухмылка. Ирина Алексеевна почувствовала, как сердце пропустило удар. Что это за предложения такие? Неужели этот Призрак мало того что оказался женщиной, так еще и такой… нетрадиционной ориентации? Это безумие — соглашаться на данные Мариной условия, но другого выхода нет: иначе — смерть. А Ирина хочет жить. Ирина пытается придумать хоть что-то, чтобы выйти из ловушки, но тщетно… Она сама попала в ловушку Призрака. Придется согласиться. Но женщина не собирается быть запуганной сукой. Марина хочет ее подчинить? Не дождется. — Хорошо, — наконец сказала Ирина, бросая взгляд, полный гнева, на Марину. — Я согласна на твои… Ваши условия. Триумф. Ощущение победы. Марина Владимировна даже подумала, что гордая Ирина Алексеевна откажется и ей придется убрать ее с пути, но она оказалось разумнее. Умничка. — Прекрасно, Ирина Алексеевна, — Марина даже не скрывает своей темной радости. — Тогда перейдем на «ты». Итак, твоя задача — подчинение. Ты сделаешь все, что я захочу, и не будешь сопротивляться. Понятно объясняю, милая? — младшая берет женщину за подбородок и заглядывает в светло-зеленые омуты. Эти глаза Марина уже обожает. Ирина кивает, не в силах вымолвить слово. — Я сейчас развяжу тебя, но ты даже не пробуй убежать: не получится, — предупредила Нарочинская. — Получишь пулю в затылок раньше, чем совершишь этот поступок. Шелковые ленты спали, и Ирина стала потирать немного покрасневшие запястья. Ей даже страшно стало на секунду… Что задумала Марина? Такие люди, как она, обычно с… садисткими наклонностями. — Тебе не стоит так бояться. Я уже говорила, что я не изверг, — заметив испуганный взгляд Ирины, произнесла Марина. — Если ты будешь послушной, то и боли не будет — только наслаждение. Но сначала ты поработаешь, — хищный взгляд, от которого у женщины все перевернулось внутри. Марина Владимировна внезапно развязывает пояс роскошного халата и распахивает подолы, обнажая черные ажурные чулки и великолепное нижнее белье темно-синего цвета. Ирина опустила глаза, слегка покраснев. Нарочинская хлопает в ладоши пару раз, и обычный свет заменяется синим светодиодом — Умный дом. Предстоящий БДСМ? Все возможно. С такими стервами нужно грубо обращаться. — На колени, солнце, — приказала Марина, когда легла на спину на кровать. — Нет, не так! — резкий обрыв действий Ирины, которая уже встала на колени, но не так, как нужно младшей… Ирина бессильно сжала зубы. Как Марина вообще смеет ею руководить? — Встань колени, выгнись, немного обопрись грудью об постель и раздвинь ноги, — уточняющий приказ. Ирине пришлось подчиниться. — Вот так, милая. Ты же умная, не правда ли? Думаю, ты знаешь, что нужно делать? Ирина Алексеевна смутилась и покраснела. Чем она, полковник МВД, занимается?… Но альтернатива — обрыв жизни, поэтому приходится и идти на такое… — Что ж, ноги шире, — окрепшим голосом приказывает Ирина, и Нарочинская возбудилась еще больше. Эта женщина даже сейчас руководит. Ну ладно… Марина приподнялась, и её тень накрыла Ирину целиком. Палец, холодный от бокала, коснулся подбородка женщины, заставив ее вздрогнуть. Не было пощады в этом жесте — только право сильного. Она впилась пальцами в короткие пряди у виска Ирины и притянула её к себе. Поцелуй не был нежным. Это была атака. Вкус дорогого шампанского, горьковатой помады и безжалостной власти. Губы Ирины, такие твердые и сжатые в минуту назад, под давлением дрогнули, размякли. Марина почувствовала это мгновенное предательство тела и торжествующе глубже вонзила в ее рот язык. Где-то внизу напряглись и болезненно екнули мышцы низа живота. Прекрасная, — пронеслось в голове опасно теплой искрой. Слишком прекрасная для того, чтобы просто сломать. Женщину нужно... разобрать на части и собрать заново. Свою. — Какая самоуверенная, — ухмыльнулась Марина. — Но мне это даже нравится. Все равно не забывай, кто тут главный, — продолжила и отодвинула ткань белья в сторону, немного надавив на затылок женщины, вынуждая наклониться. — Работай, милая. Ирина Алексеевна ухмыляется в ответ и дарит поцелуй в плоский живот Марины, опаляя кожу горячим дыханием. Выгибается, скользя грудью по телу младшей, и захватывает ее губы в поцелуй. Женщина встает на колени, раздвигая их, и опускает грудь на постель, выполняя требования Марины. Ткань платья натянулась на округлых ягодицах. Эта картина очень понравилась младшей. А эта сучка хороша… Нарочинская, не выдержав, привстала на секунду, и сильно, оглушительно обрушила ладонь на ягодицы женщины поочередно, вызвав у той ухмылку. Первое неумелое, но уверенное прикосновение губ Ирины Алексеевны сразу к клитору заставляют Марину Владимировну издать удовлетворенной вздох. Это подстегнуло женщину — она высунула язык и провела им вверх-вниз по всей промежности младше, намочив уже и так влажные складки и вход. Ирина зажмурилась от ощущений и запаха Марины, вдруг почувствовав возбуждение и у себя, продолжила, обхватив губами клитор, мягко посасывая. Нарочинская дернулась и глухо простонала, сжав волосы женщины и слегка двигая бедрами навстречу. А Ира учится. Пальцы женщины потянулись к себе между ног, и Марина разозлилась. — Я разве разрешала тебе касаться себя? — властный вопрос. — Руку убрала оттуда. Занимайся своим делом. Ясно? Ирина убирает руку, кладя ее на ногу Марины, и продолжает. Юркий язык скользит по половым губам, собирая смазку, и вновь возвращается к клитору, уделяя ему особое внимание. Ладони женщины ложатся на внутренние стороны Нарочинской и начинают нежно поглаживать. Пальцы Марины в волосах Ирины сжимаются сильнее, а стоны становятся громче. Ей не нужно так много, чтобы достичь оргазма, — через пару ласковых движений горячего язычка женщины Марина вдруг сдвигает бедра, немного зажимая ими ее голову, но быстро отпуская, и получила долгожданную разрядку. Ирина Алексеевна садится, поглаживая затекшую шею от слегка неудобной позы, и уже думает, что Марина Владимировна ее отпустит. Наивная… — Ну что, довольна? — «невинно» спрашивает Ирина, хлопая глазами. Затуманенный взгляд Марины сменяется на осознанный и вновь хищный. — Теперь я свободна? Мне надоело уже! Марина поправляет трусики и резко укладывает Ирину на спину, нависая над ней. — Я сказала тебе, что отпущу, но не уточнила, когда именно, — с кошачьей ухмылкой проговорила Нарочинская. Гнев вновь в глазах Ирины — она пытается вырваться. Ошибка. — Зря ты так, милая… Мне придется стать плохой, раз по-хорошему ты не понимаешь. Внезапный и звонкий, хотя не особо болезненный шлепок заставляет голову Ирины откинуться вбок, а глаза затуманиться возбуждением. Нарочинская ухмыляется: Ирину возбуждает унижение? Шлепки повторяются несколько раз, а затем Марина вновь берет ленту и берет запястья женщины, связав их над головой к кровати. Теперь не убежит. — Отпусти меня, живо! — очередной приказ, и Марина чувствует легкое раздражение: неужели Ирина не поняла, что они бесполезны? — Я не твоя игрушка! — наивное убеждение. — Перестань просить — это бесполезно. Я предупреждала тебя не сопротивляться, но ты ослушалась, за что получила наказание — все по-честному, — Марина обхватила подбородок Ирины, заставляя смотреть в свой голубой океан глаз. — Не надо так злиться, Ирина Алексеевна. Боли не будет больше, хотя она тебя, кажется, возбуждает. Не так ли, солнце? — в ответ очередной гневный взгляд. Марина сначала избавляет Ирину от серо-голубого узкого платья с разрезом на бедре, которое так ей нравится, просто разрезав ножницами по середине из тумбочки, а затем сразу от белья. Ирина вздрогнула и сглотнула, почувствовав себя максимально открытой перед младшей. Нарочинская наклоняется и припадает губами к шее женщины, прикусывая нежную кожу, и тут же проводит языком по ней, опускаясь им до ключиц. Ухмыляется и обводит им напряженный, твердый сосок, смотря на реакцию старшей, и переходит к другому. Женщина всхлипнула. Идеально. Марина резко кусает ареолу и немного оттягивает, доставляя боль и удовольствие одновременно, вновь возвращается к другой. Уделив достаточное внимание высокой и полной груди Ирины, Марина ведет свой путь из укусов и поцелуев ниже, наслаждаясь тяжелым дыханием женщины. Уже возбудилась — как это мило… Дойдя до почти плоского, напряженного живота, Марина остановилась, ее дыхание горячей волной обожгло кожу. Она провела двумя ладонями по внутренней стороне бедер Ирины — грубо, властно, раздвигая их. Женщина вздрогнула, пытаясь сомкнуть колени, но сила в руках младшей была стальной. Сопротивление длилось секунду — и бессильно ослабло. Ирина зажмурилась, когда свет ударил в ее самое сокровенное, обнаженное место. Женщина чувствовала этот взгляд — изучающий, холодный, оценивающий — почти физически. — Ух ты, — тихо, с искренним удивлением прошептала Марина. Ее пальцы скользнули по клитору и складкам, собрали влагу, а затем Нарочинская медленно, демонстративно облизала их, не отрывая от Ирины ледяного взгляда. — Полковник Павлова… а ты вся мокрая. От страха? Или от чего-то ещё? Ирина не ответила. Стыд и дикое, предательское возбуждение сдавили ей горло. Женщина отвернула лицо в подушку, но Марина тут же грубо вернула его к себе, вцепившись в подбородок. — Я не разрешала тебе отворачиваться, — властный голос. Марина учтет, что Ирине нравится грубость. Нарочинская накрывает большим пальцем клитор, лаская его медленными кругами, и женщина аж выгибается, закатив глаза. Младшая сразу поняла, что у старшей настоящего удовольствия давно не было. Что ж, она подарит ей это наслаждение. Марина вдруг убирает палец, вызывая у Ирины недовольный вздох, но ее сейчас это мало волнует: она идет к своей цели и уверена, что получит ее сполна. Накрывает губами щиколотку и ведет дорожку поцелуев, легких укусов и проведение языка от нее до изящной икры и дальше, доходя до упругих и аккуратных бедер, а затем повторяет те же действия с другой ногой. Сколько Ирине? Пятьдесят или шестьдесят? В таком возрасте незаконно быть настолько красивой. Нарочинская поднимает взгляд на извивающуюся от нетерпения Ирину и все-таки решает проявить милосердие. Нельзя же заставлять такую нежную даму ждать… Марина пристраивается поудобнее и наконец накрывает губами требующий внимания клитор, втягивая его губами, а пальцы впиваются в кожу бедер Ирины, оставляя синяки. Начала сразу с прямых ласк — нежность сегодня вряд ли будет. По диагонали, вверх-вниз, по вертикали, по кругу и возвращение к клитору — идеальная тактика. Ирина перестает стесняться (хотя стеснения особо и не было) — начинает тихо, хрипло постанывать, закатывая глаза и прикусывая губу от сильного экстаза. Хочется сжать простынь в кулаках, но связанные руки не дают этого сделать. Никогда не думала, что будет заниматься сексом со своим полом… Опыта с женщинами у Павловой совсем нет, но это не мешает ей наслаждаться умелыми ласками Марины. Чувствуя, что Ирина сейчас кончит, Марина ускоряет движения языка и вновь добавляет посасывания. Женщина выгнулась дугой и тяжело задышала, ощущая приближающийся взрыв и стягивающийся узел в низу живота. Еще пару точных и прямых движений Марины — Ирина достигла пика, вскрикнув. Ее бедра подрагивали от разрядки. — Ты же не думаешь, что это все, красавица? — ухмыляется Марина, беря в руку шелковую ленту пошире и завязывая им глаза ничего не понимающей Ирины. — Ты моя на всю ночь, а я свои обещания сдерживаю. Не стоит бояться: повязка лишь для усиления ощущений. Ирина тяжело дышит, ее грудь высоко вздымается. Второй оргазм подряд в ее возрасте? Но Марину это, кажется, не особо волнует… Первое, что чувствует женщина, — это прикосновения чего-то холодного, заставившего ее вздрогнуть: лед. Марина ведет им по ее грудям, плечам, опускается к животу, и там лед растаивает. Нарочинская начинает целовать охлажденные участки, создавая контраст. Второе — шорох и резкая боль в области бедра, переходящее в теплую волну. Хлыст. Вновь удар, но уже по чувствительному клитору, отчего женщина проскулила — больно… Но Марина уже оставила горячий поцелуй на поврежденном месте. Нарочинская стала чередовать удары по всему телу женщины с нежными поцелуями. Затем Ирина услышала жужжание. Повязка не дает ей увидеть, но женщина догадывается, что это… интересная игрушка. — Вибратор? — слегка дрожащим от возбуждения голосом спросила женщина, ничего не видя. — М-м, Мариша, давай уже… — Ирина двигает бедрами, ища такого желанного контакта. Марина широко улыбается, хотя женщина этого не видит, и вводит небольшой вибратор в лоно Ирины, наблюдая за ее реакцией, впивается губами в ее шею, оставляя очередной кровоподтек. Женщина взвизгнула от нового ощущения и вибрации внутри. Стройные ноги то сжимались, то разжимались, но это длилось это недолго: Марина убрала игрушку, и ощущение пустоты было почти болезненным. Но лишь на мгновение. Повязку с глаз сорвали резко, свет ударил в зрачки. Ирина, ослепленная, едва успела моргнуть, как над ней снова нависла Марина. Ее лицо было близко. Слишком близко. На нем не было ни нежности, ни страсти. Была только сосредоточенность. Хищная, холодная. Марина Владимировна вошла в горячее лоно Ирины двумя пальцами. Внутренние мышцы женщины, сжимаясь, обжигают фаланги младшей. Нарочинская двигается грубо, резко, но это доставляет Павловой только удовольствие — женщина улыбается, обнажая белоснежный ровный ряд зубов. Марина берет женщину за горло, прижимая к постели еще сильнее, пока пальцы внутри нее двигались все жестче и требовательнее; большой палец ложится на клитор, грубовато массируя. Ирина скулит от наслаждения, шепча: «Еще…». — Ты столько лет пытаешься поймать Призрака, но неужели не видела, что он у тебя под носом был? — каждое слово Марины сопровождается новыми движениями пальцев, становящихся все грубее. — Ты же не глупая, правда? Тогда почему ты даже по уликам меня не поймала? Отвечай, милая. Ответить Ира не может от сильного наслаждения. Сил терпеть у Ирины больше нет: пальцы Марины, ее властный взгляд — и она содрогнулась во второй раз, проскулив прям в тонкие губы младшей, которые накрыли ее пухлые. Таких оргазмов у Иры за всю жизнь не было. Марина спокойно убирает пальцы и развязывает затекшие запястья Ирины, начиная их массировать. Не выдержав, заправляет прядку волос за ушко женщины и вновь глубоко целует. Ира отвечает, устраивая ладонь на затылке младшей. Внезапно Нарочинская встает. — Теперь Вы можете идти, Ирина Алексеевна, — произнесла Марина, вдруг став холодной. Замечает непонимающий взгляд Ирины и продолжает: — Я что-то непонятно сказала? Вы свободны. Надеюсь, мы договорились насчет взаимовыгодного сотрудничества? Я сильно разочаруюсь, если узнаю, что нет… Ирина чувствует ком в горле и слезы, подступающие к глазам. Марина что, использовала ее как… обычную шлюху? Эта нежность ничего не значит? Злость женщины смешалась с глубокой обидой и внезапной болью в груди. — Как ты можешь так говорить после всего, что было?… — срывающимся голосом спросила женщина. — Это для тебя совсем ничего не значит? Как ты вообще посмела меня использовать?Зачем тебе это?! Марина вдруг ухмыляется. В этой ухмылке нет ничего теплого или нежного — только темное удовлетворение. Не думала она, что Ирина Алексеевна настолько дурочка. — Ты знала, что идешь на сделку с дьяволом, милая, но все равно согласилась, — произнесла Нарочинская, натянув халат на тело. — Ну, хотя, выбора у тебя и так не было, так что… Марина Владимировна, не торопясь, взяла алую помаду из туалетного столика и стала красить губы. Слезы Ирины Алексеевны не имеют для нее значения. Нарочинская давно перестала влюбляться. Ее мир не позволяет такой слабости. И лучшее решение, чтобы капитулировать врага, — это трахнуться с ним. Грубо, вульгарно, но это так. Грубость всегда позволяет описать ситуацию одним словом. — Мой водитель отвезет Вас домой, Ирина Алексеевна, — бросила Марина, направляясь к выходу из спальни. — Ах да… Насчет одежды… Коробка с платьем Вашего размера на тумбе. Было приятно с Вами поработать, — подмигнула еще раз. Ирина сглатывает ком в горле, осознавая собственную наивность, что она наконец понравилась настоящая кому-то. Оказалось, что ее просто использовали. Ярость захлестнула с головой. — У меня есть доказательства на твои преступления, Марина! — выкрикнула Ирина, вставая. — И я отправлю это в прокуратуру. Коту под хвост пойдет твоя империя, понятно? Зря. Марина резко повернулась. Одна секунда — и Ирина оказалась прижатой к матрасу с пистолетом у груди и хваткой пальцев на горле. Страх тихим омутом окутал женщину в который раз, заставив широко распахнуть глаза и тяжело задышать. Слезы текли по щекам. — Если ты посмеешь хоть кому-то открыть рот про это, если я узнаю хоть намек — уничтожу тебя и глазом не моргнув, — прошипела Марина, и в ее глазах не было ничего теплого (но где-то глубоко внутри, собственное сердце Нарочинской разрывалось от слезы женщины). — Поняла меня? Не заставляй меня прибегать к этому, потому что я не люблю насилие. А теперь прощай, милая. Надеюсь, ты усвоила урок. И будь умницей: выполняй наш договор. Та, кто носила маску ангела, оказалась демоном, а та, кто носила маску демона, оказалась ангелом. Прошла неделя с этих событий. Семь долгих, бесконечных дней. Ирина взяла больничный: ей нужно пережить это. Коллеги пытались спросить, но получали лишь односложные ответы, что все нормально. Разве им расскажешь про то, что она, полковник Павлова, стала бесплатной шлюхой для властной бизнес-леди с криминальной деятельностью? Какая пошлость… Ирина направлялась домой из супермаркета. Дошла до подъезда. Резкий удар острым предметом. Влажный звук. Женщина посмотрела вниз, пальцы сомкнулись на животе, но Ира стала терять сознание… Последнее, что она увидела, — это убегающую фигуру в черном. Люди Марины, все это время следившие за ней, сообщили об этом ей. За короткое время была организована элитная частная клиника и высококвалифицированные специалисты. Белая тишина клиники была громче любого крика. Она плыла сквозь вату обезболивающего, сквозь мерный писк аппаратов, отсчитывающих факт её продолжающейся жизни. Ирина открыла глаза, обращенная лицом не к подушке, пропитанной запахом дорогих духов и стыда — к стерильному потолку. К мигающим огонькам. К холодной игле капельницы в вене. «Значит, не приснилось. Значит, всё было наяву...» Мысль была тяжелой, как свинец. Предательство собственного тела в той постели. Унизительная сделка. И затем — удар в живот, влажный, оглушающий, превращающий мир в красную мглу. Собственная кровь, теплая и липкая на пальцах. Фигура в черном, растворяющаяся в сумерках. Конец. Но это был не конец. Это была другая комната. Другая реальность. И тогда Ирина почувствовала тепло. Не от аппарата. От чьей-то ладони, накрывшей ее неподвижную руку. Прикосновение было неожиданно мягким, лишённым той демонстративной, грубоватой силы, к которой женщина привыкла за ту ночь. Это было... человеческое прикосновение. Ира медленно, с трудом повернула голову. Она сидела у кровати. Марина Владимировна. Без шикарного халата, без безупречного макияжа. В простых темных брюках и белой рубашке, волосы были слегка растрепанны, как будто она провела здесь, в этой стерильной клетке, долгие часы, не отходя никуда. На её лице не было ни торжествующей ухмылки, ни холодной маски власти. Была лишь усталость. И какое-то пугающее, несвойственное ей беспокойство. Их взгляды встретились. В голубых глазах Нарочинской, тех самых, что сверкали хищным азартом и холодной насмешкой, сейчас плескалось что-то иное. Что-то треснувшее. — Марина, ты… — Ирина не успела договорить, ее перебила Нарочинская: — Молчи, — короткий приказ. — Тебе повезло: нож не задел жизненно важные органы, поэтому восстановление не будет долгим. Наступила тяжелая пауза, нарушаемая только писком аппаратов. — Прости меня, — прошептала Марина. Голос ее сорвался, был лишен всякой бархатистости. Это были не слова, а выдох, вырвавшийся из самой глубины, где, казалось, уже ничего не должно было остаться. — Прости, пожалуйста... И тут Ирина увидела. На ресницах Нарочинской, этой железной леди, правившей теневой империей, заблестела единственная, невероятная слеза. Она скатилась по щеке, оставив мокрый след. Это было так нереально, так невозможно, что боль в ране на мгновение отступила, уступив место оглушительному смятению. «Она плачет? За меня? Или за ту игру, что зашла слишком далеко?» Марина не отводила взгляда, будто проверяя, видит ли Ирина эту слабость, это предательство её собственных правил. В ее мире слезы были признаком краха, а она только что обнажила свою самую уязвимую точку перед тем, кого считала то врагом, то трофеем, то... Ирина не нашла слов. Ком в горле сдавил так, что невозможно было дышать. Всё внутри кричало от обиды, предательства, использованности. Женщина хотела вырвать руку, закричать, потребовать ответа. Но тело было слабым, а в памяти всплыли отрывки той ночи: не только боль и унижение, но и моменты безудержного, запретного наслаждения, подаренного этими же руками. Руками, которые сейчас так осторожно держали её пальцы. Ира не простила. Не смогла пока. Но и оттолкнуть эту руку... у женщины не хватило сил. Марина, видя молчание, лишь тихо сжала пальцы Ирины, не настаивая. Ее слеза была стерта одним резким движением тыльной стороны ладони, и маска начала медленно возвращаться на место. Но трещина была видна. И женщина ее увидела. — Никто не тронет тебя больше, — сказала Нарочинская уже другим, более привычным тоном, но в нём не было прежней игры. — Ты под моей защитой. Даже от... меня самой. Реабилитацию я оплачу. Все будет в лучшем виде… Марина Владимировна встала, и ее фигура снова обрела привычные очертания власти. Но тень усталости оставалась. — Отдыхай, Ирина Алексеевна, — произнесла Нарочинская, подойдя к двери. — Мы еще не закончили. И вышла из палаты, не оглядываясь, оставив после себя смесь запахов: стерильной чистоты, лекарств... и тех самых дорогих духов с нотой вишни, которые теперь навсегда будут ассоциироваться не только с болью и страхом, но и с этой одной, невозможной слезой. Ирина закрыла глаза. Борьба не закончилась. Она просто перешла в другую плоскость. Теперь они были связаны не только уликами и ненавистью. Их связала кровь, стыд, наслаждение... и этот хрупкий, оборвавшийся на полуслове шепот «прости».

Можно бороться со тьмой. А можно зажечь в ней свет и понять — это не тьма. Это просто другая вселенная.