Пора готовить почву для серьёзной смуты.
(Альберт Суинфорд)
***
*навеяно постом из тг-канала Стаси от 8 мая*
Когда начинала писать эту статью, хотела просто поделиться ощущениями, но потом поймала себя на мысли, что далеко вышла за пределы темы «история одной семейки (не из Дюжины)». Хотя и это важно. Всё же «Пламя Сансары», в отличие от первой части — семейная сага.
Итак, семейка. Не знаю, как и в какой момент так получилось, но весь III сезон «Кали» нахожусь в постоянном ожидании Суинфордов и каждое обновление надеюсь на любое упоминание о них. Финал истории в грядущем обновлении, естественно, будоражит, но будоражить меня начало ещё две обновы назад, когда в ПиЛ от 21 января последним вариантом стало обещание визита Бернарда в Калькутту.
И если в других вариантах я ещё сомневалась, то в этом — однозначно нет. Ну не может персонаж, получивший столько экранного времени во II сезоне, просто исчезнуть с небосклона индийской делегации, оборвав сразу несколько сюжетных линий (Кристиан и его прошлое, путь к генерал-губернаторству; треугольник отношений (не любовный) между Бернардом, Кристианом и его тремя невестами; опиумная торговля и договорённости за спиной; Деви и убийство Клары). Поэтому в Бернарда я верю и желаю ему всяческого благополучия, потому что от банальной резни в «Кали», думается, подустали даже сами индийцы. Не хочется как-то, чтобы его образ, который постепенно выстраивался от серии к серии — от глуповатого шалопая, во всём уступавшему Кристиану, каким он предстал для госпожи Шарма при знакомстве (поначалу она даже не удостаивает его отдельной оценки, а рассуждает исходя из того, что он брат Клары, которую тоже видела целый один раз в жизни и, следовательно, может судить наверняка), до амбициозного антагониста с далеко идущими планами, с которым приходится считаться — пропадал ради очередного кровавого замеса, в котором всё решает исключительно умение пользоваться оружием. Между прочим, Деви сама отмечает, что первоначально недооценила его, для неё это редкость, в большинстве случаев её первое впечатление о человеке совпадает с её дальнейшим к нему отношением. На самом деле приятно находить такие моменты, от этого героиня только выигрывает, признавая, что привычка выносить поспешные суждения может обернуться большими неприятностями.
Вообще присутствие Бернарда в её жизни неплохо влияет на Деви — она как-то держит в голове его манеру поведения и сама старается вести себя взрослее, как-то постепенно сдерживать присущую ей взбалмошность (как поначалу, когда при попытке допроса из неё так и лезло желание выказать себя во всей красе), хотя бы с внутренней мыслью, что не подобает драгоценной госпоже брать пример с лорда Суинфорда. А для этого ей самой приходится смотреть на себя со стороны и думать — а насколько она вправе презрительно коситься в его сторону и насколько сама достойно держится? Конечно, здесь играет роль и присутствие Кристиана как супруга (даже если отношения между ними совершенно формальные), общество которого предписывает ей определённое поведение и определённый способ общения, но отрицательную мотивацию я бы тоже не отрицала — в конце концов, в «Пламени Сансары» многое строится на взаимных вздохах «о, эти индийские дикари!» — «о, эти английские снобы!». Да, ещё задолго до поездки в Англию Дивии пришлось стать главой семьи и научиться тому, без чего её сверстницы прекрасно обходятся, но если понаблюдать за историей, есть стойкое ощущение, что до тех пор, пока ставки не поднимаются, наша Деви ещё довольно долго держится далеко не всегда безукоризненно, а иногда и просто пользуется поддержкой окружения и своей безнаказанностью — и до самого конца II сезона ей даже удаётся на этом продержаться. А вот стоит Бернарду показаться в поле её зрения (или косвенно напомнить о себе — но именно о себе лично, не о семье) — и госпожа Шарма заметно старается не давать ему повода в чём-то себя упрекнуть, а то и самой позволить себе высокомерный взгляд в его сторону, мол, куда уж тебе. Удивительным образом никто больше её так не мотивирует (Анил вот, например, даже расслабляет — настолько она убеждена в бестолковости и, самое главное, безобидности любимого дядюшки, что даже мысли не допускает об угрозе или хотя бы возможном соперничестве с ним).
Конечно, не в последнюю очередь здесь играет семейное положение — Деви априори воспринимает себя не просто «взрослой», но главой своей семьи (и женитьба Анила на Радхе, как ни странно, в этом ей только помогает — из-за позиции Басу как главной семьи в Дюжине все вошедшие в неё оказываются фактически под её протекторатом, теряя влияние в собственной семье (так же происходит и с Амритой, которая, выйдя замуж за Раджа, теряет связь со своей семьёй, становясь частью семьи мужа), и Кристиан здесь — только равный партнёр, но никак не глава, несмотря на то, что он генерал-губернатор — отчасти именно из-за семейства — у Кристиана есть отец и старший брат. И несмотря на то, что его отец, занимающий место в палате лордов, почти не участвует в карьере Кристиана и даже не присутствует на его свадьбе, род де Клер возглавляет отнюдь не супруг госпожи Шарма. У Бернарда же ситуация ещё более удручающая — он холост (а брак в XIX веке — это всегда повышение в социальном статусе, особенно для мужчины) и безнадёжно отстранён от главенства в семье. Да, он, как и Деви, единственный наследник, но не стоит забывать, что Деви — сирота. И ориентируется она либо на людей из своей окружения (скажем, Видию, как женщину, также стоящую во главе своего рода, или Камала, который учил её управлять семейным делом), либо на свои прошлые перерождения, но так или иначе ориентиры она выбирает сама. Не на родителей и не на других выходцев из её рода — всё же Шарма, хотя и считаются третьей семьёй в Дюжине, принадлежат к касте торговцев. Очень богатых, но всё же торговцев. Не воинов, не правителей и не жрецов. Более того, никто в её семье ранее не занимал такого исключительного положения, как она. По сути, Деви несёт ответственность только перед миссией, возложенной на неё богиней, никакие чужие ожидания, которые она рискует не оправдать, на неё не давят. Бернард такую роскошь позволить себе не может — он с рождения носит на себе звание «сын графа Суинфорда», и это само по себе накладывает на него обязательства перед своим родом. То, что их предок (вероятно, веке в XVII-XVIII), по словам самого Альберта, был мелким контрабандистом, статус на момент 1900-х уже давно не роняет — скажем, самый влиятельный финансист того времени, Д. П. Морган, своим пиратским происхождением очень гордился. И если госпожа Шарма стала исключением, которого никто не ждал, графский титул приходится оправдывать каждому новому поколению и отвечать перед всем своим родом, когда-то заслужившим его, насколько ты достоин зваться их наследником. Безусловно, это относится не ко всем родовитым семьям, кто-то может позволить себе жить в своё удовольствие на накопленные средства и в ус не дуть, но у Бернарда есть целых три обстоятельства, лишающих его этой привилегии — во-первых, жёсткий авторитарный отец, во-вторых, семейное дело, в процветании которого он, как наследник, явно заинтересован, соответственно, препятствия, стоящие на пути его процветания, должны быть минимизированы, а в идеале — устранены вообще, в-третьих — близость заклятого друга,
сына маминой подруги, одним словом, Кристиана де Клера. Последний, четвёртый, о котором позже — смерть сестры. Он буквально обречён быть на другой стороне баррикад, и с самого начала против этого особо не возражает, ему там вполне нравится. Очень даже презабавно посмотреть на эту потенциальную (уже можно сказать «очередную»?) леди де Клер, и свита у неё тоже презабавная. Экзотическая, а экзотику, как мы помним, в эпоху ар-нуво очень любят. До тех пор, пока это не оборачивается непоправимыми последствиями.
И есть у меня ощущение, что эта ситуация нравится не только её участникам, но и самой сценаристке. Как-то чем дальше, тем больше растёт уверенность, что всю линию Бернарда и его семьи Стася прописывает с большой симпатией, в интервью и ответах на вопросы можно было заметить её внимание к сценам с ним, ну а фрагмент тестового задания (в котором Бернарда трудно не узнать) стёр последние сомнения. Хотя, если честно, я удивилась, не увидев в числе описаний Берти Вустера (у них даже имена похожи). И, думаю, дело тут не в том, что «Пламя Сансары» перешло под руководство Стаси к началу II сезона, когда основные персонажи уже намечены, расписаны и введены в сюжет, поэтому «собственных» персонажей у неё, как у сценариста, меньше.
Чувствуется в тексте к нему, несмотря на все недостатки, и интерес автора (очень уж много в сценах с его участием и живости, и некоторого азарта), и даже определённого сочувствия — естественно, ненавязчивого, всё же он антагонист, но всё равно ощутимого. Оно и в разговоре Кристиана с Деви, кстати, проскальзывало по пути гордости, когда вместо презрения к Бернарду (по страсти) она характеризует его гораздо мягче — «капризное дитя», и с иронией раздумывает о его желании подражать Кристиану (а ещё лучше — непременно его превзойти) вплоть до запонок на рубашках. Есть в этом что-то такое даже трогательное, почти утомлённо-сочувствующее. И, опять же, с позиции взрослой женщины, какой Дивия себя ощущает в этот момент (хотя вообще-то Бернард её старше лет на семь — судя по тому, что они учились с Кристианом вместе, а Кристиану 30, они должны быть ровесниками).
В принципе сделать основного антагониста человеком достаточно молодым — решение интересное. Хотя и непростое. С одной стороны кроется опасность сделать его недостаточно серьёзным противником, одержать верх над которым может быть излишне легко (надавить на его личный конфликт, возможно, даже с самим собой, обратить его же собственные стремления против него, ударить в больную точку, пользуясь её недостаточной скрытостью) — при любом отношении к нему Бернард фигура недостаточно несокрушимая, причём во всех смыслах сразу — а с другой — позволяет отойти от привычного образа всеведущего и всезнающего зла, которое всегда на шаг впереди и никаким человеческим страстям не поддаётся, а про эмоции вообще не спрашивайте, оно не знает, что это такое. Для фэнтези, возможно, самое оно, но для истории о распрях семей, «равных знатностью и славой» за власть просится более человечный оттенок, который легче показать при помощи противника неидеального и не лишённого слабостей. В финале первой Кали был такой момент, который, кстати, очень лично мне отозвался, когда Вимал, сам зрелый мужчина, у которого свои дети уже взрослые, обращался к богине как к матери, и не официально, как в молениях, а как-то очень искренне, почти доверчиво надеясь на её благосклонность, и она в ответ, не отрицая его кровожадности, называла его своим ребёнком. Наверное, это было одним из самых трогающих и запоминающихся моментов — именно потому, что Вимала ну никак нельзя заподозрить в особом гуманизме.
Для Деви — героини более молодой, по сравнению с Амалой, более эмоциональной и порывистой, даже по пути гордости — такое противостояние особенно интересно. За ними интересно наблюдать, особенно наедине. Не в смысле какого-то контакта, упаси боже. А вот посмотреть, что будет делать Деви, если фаворит не «спасёт» её от танца с Бернардом, как они будут общаться и как поведут себя в ситуации, которая предполагает некоторое сближение — интересно. Друг друга они интересуют скорее как любопытное явление, так или иначе связанное с Кристианом (его невеста / его соперник), но не как мужчина и девушка. Возможно, потому, что без Кристиана им ничего друг от друга и не нужно. Даже после того, как Деви стала убийцей сестры Бернарда.
Убивала ли Деви раньше? Да, и довольно жестоко, у нас был целый сезон, чтобы в этом убедиться. Но это всегда было её сознательным желанием и, как правило, ответным ударом, когда прежде нападали на неё саму или кого-то, кто ей дорог. В случае же с Кларой неоднократно подчёркивает иррациональность и несоразмерность захлестывающих её эмоций. Интересно, что провоцирует Деви именно физическое присутствие мисс Суинфорд и особенно контакт с ней — оставшись наедине, она рассуждает вполне рационально, взвешивая аргументы и далеко не всегда может их подобрать, отстаивая свою правоту (в случае, если её собеседником оказывается сам Альберт, и вовсе не находит их), но рядом с Кларой она словно перестаёт себе принадлежать, говоря и совершая то, чего сама от себя не ждёт.
Более того, она и не хотела убивать Клару, и до последнего надеется на очередное видение, не имеющее ничего общего с реальностью. Сама по себе относится к ней хотя и с мало скрываемым раздражением, но в целом не без иронии. Настолько, что иногда сама частично вызывает комический эффект упорными подозрениями, что Клара сама желала бы оказаться на месте невесты генерал-губернатора (ещё бы, ведь они удивительно друг другу подходят — оба англичане, оба из благородных фамилий, да ещё так удачно, Кристиан мужчина, а она женщина, не идеально ли?), хотя сама Клара к тому никаких подозрений не даёт (что и впрямь было бы странно, учитывая события десятилетней давности, когда де Клер с лёгкой руки Бернарда потерял первую невесту, Элизабет). Но по большому счёту… Мелочность? Злословие? Если и жестокость, то тоже мелкая, бытовая. Никто не убивает за такое. Для Деви смерть Клары стала такой же неожиданностью, как и для Бернарда, не ожидавшего, что та лёгкая, почти ребячливая манера ставить всех в неудобном положение и искренне этим наслаждаться, которой он одарял всю индийскую делегацию на том единственном основании, что та связана с его заклятым приятелем де Клером, обернётся настоящей смертью. Почему, в конце концов, Клара? Пожалуй, сам Бернард бы подумал, что это даже как-то несправедливо.
Недоумение. Это первая эмоция, которая его настигает при виде тела сестры. Она потом сменится более яркими — страхом, отчаянием, гневом — но недоумение останется. Он будет рассуждать на ходу, прикидывать, тут же строить и опровергать какие-то теории, проверять, сомневаться и настаивать, но никогда не горевать.
В том же разговоре с Деви (6 серия, 3 сезон) Кристиан говорил о Бернарде как о человеке, начисто лишённом сострадания, что позволило ему не только отравить Элизабет Холланд, несколько месяцев наблюдая за её угасанием, но и казаться равнодушным даже по отношению к погибшей сестре. В сравнении с Альбертом, который никогда не позволит человеку со стороны увидеть его чувства и позволяет себе некоторую откровенность только при сыне, Бернард действительно всегда теряется, когда нужно проявить что-то за пределами его привычного светского репертуара. Даже на похоронах Клары просит участия отца, чтобы поддержать мать (единственное вырвавшееся у него — «она уже не выдерживает»). Просить Альберта, кстати, приходится дважды — похороны похоронами, а просто так прерывать жаркую дискуссию с Дивией о природе справедливости, играх случая и кастовой системе Суинфорду-старшему не хочется, и в перерывах Бернард пытается уговорить хотя бы Кристиана (знает, что вмешиваться, когда отец вошёл в раж, не стоит) — то есть даже его готов притащить для моральной поддержки, лишь бы не оказывать её одному — при этом о состоянии матери переживает вполне по-настоящему. Что ему мешает-то? Вряд ли она потребует чего-то невозможного. По всей видимости — боится растеряться ещё больше и понести какую-то бессмыслицу, которая сделает только хуже. Он ведь на самом деле не знает, что говорить и делать в таких случаях, чтобы другому человеку стало легче. Вот сыграть искреннее сожаление или смятение от горя — это он может, да ещё так правдоподобно, что ему поверишь. Но по-настоящему… по-настоящему ему сложно. В этом отношении Кристиан не вполне прав, рисуя его полностью равнодушным человеком, играющим чужими жизнями, как игральными костями — эмпатия у Бернарда не отсутствует, она у него задавлена, и вполне сознательно. Проявиться ей он не даёт, опасаясь непредсказуемых последствий и особенно — любой возможности превратить её в повод для насмешки. А вот полностью контролирующий себя Альберт роскошь проявлять сострадание может, хотя по сравнению с сыном он и более жесток — знает меру и знает, что минутная эмпатия не сделает его слабее. Бернард — нет, он не настолько уверен в себе.
Вообще вся сцена разговора Альберта с ним в 12 серии (III сезона) великолепна. Чувствуется в ней и болезненное воспоминание отца, который скорбит о погибшей дочери — особенно на фоне той ледяной отповеди законченного циника, которой он наградил Деви на похоронах — и такая человеческая уязвимость Бернарда, который в жизни очень уж сильно хочет производить впечатление этакого коварства во плоти, ядовитого (в прямом смысле слова), насмешливого, но перед отчитывающим отцом даже не пытается защититься, не то, что поспорить — просто слушает, опустив руки. И никакого внутреннего удовлетворения это порицание не вызывает, даже если ничего хорошего Бернарду не желаешь. Особенно на фоне того, как Альберт, с одной стороны, открыто давит на сына и отзывается о нём максимально унизительно, подчёркивая его неумелость как наследника, с другой — всё же щадит самолюбие Бернарда, не позволяя себе отчитать его при подчинённых, и как потом тот пытается не подавать вида перед Оскаром, с которым так или иначе должен сохранять подобающее положение, хотя тот прекрасно понимает, что сейчас было между отцом и сыном, и в глубине души Бернарду сопереживает.
И есть у меня подозрения, что сопереживает глубже, чем можно ожидать — мы ведь знаем фамилию Оскара. Фицуорин. А приставку Фиц- (от фр.
fils) носили потомки родовитых фамилий ещё со времён нормандского завоевания (это где-то X-XIV века). Оскар, судя по всему, получил достаточное образование, но никаких других доходов, кроме жалованья, не имеет, и место возле Бернарда для него предел мечтаний. Любопытная получается сцена — молодой человек, по рождению принадлежащий к очень старому благородному роду (не чета всяким разбогатевшим коммерсантам, купившим дворянство максимум лет пятьдесят назад) стоит за дверью и, возможно, слышит, как наследника графского титула — отнюдь не столь блестящего происхождения (и служит ему сам Оскар, а не наоборот) — напропалую отчитывает отец. Чувства, мягко говоря, смешанные. И Бернард тоже не может это не понимать. В моменте, может, даже слегка завидует — Оскара с его бог весть с каких времён родословной никто ни в чём не винит, хотя по меркам Альберта с такой фамилией наверняка следовало бы как минимум возглавлять парламент — но гордость требует вести себя так, как будто у тебя всё под контролем и вообще ничего не случилось.
Хотя вообще-то вполне возможно, что Альберт в глубине души и не желает, чтобы что-то менялось — добейся Бернард, скажем, успеха в задуманном плане, заполучи он должность генерал-губернатора сам и смести Кристиана, Альберт же будет вынужден признать, что наследник не так уж безнадёжен. А значит, на него уже не рявкнешь и не заставишь покорно выслушивать упрёки (характерно, что даже узнав от Оскара об интригах брата и сестры Ли, Бернард, хотя и не скрывает своей радости (пусть даже в проигрыше остаётся он сам и деньги их семьи — сам факт того, что Альберт в принципе способен совершить неверный шаг, для него уже бальзам на душу, настолько он устал быть вечно единственным виноватым), позволяет себе только задуматься, как можно это использовать, но отнюдь не побежать открывать отцу глаза. Только ли в надежде, что у него будет козырь в рукаве, о котором никто не знает, и тем эффектнее можно будет им воспользоваться? Предположу, что ещё дальше — Бернард отчаянно пытается переиграть отца, воспринимая его не как союзника в их общем деле, а как противника, который воспользуется новой информацией, уладит вопрос, а потом забудет поблагодарить. И вообще забудет, кто помог ему с этим, приписав себе дополнительную победу. Даже будучи абсолютно убеждённым, что отец действительно способен разобраться лучше него (очень сильно пытается убедить себя или хотя бы Оскара, что отлично справится и сам, но сам в это не верит — будь у него возможность что-то противопоставить упрёкам отца, сделал бы это первым делом, но противопоставить нечего, и больше всего удручает именно то, что Альберт никогда не ошибается), Бернард хочет рискнуть, потому что победа над Калькуттой в его глазах ничто перед победой над отцом. Даже если формально они на одной стороне и ведут одну и ту же игру. Подчеркну — именно победить, обыграть, а не доказать. Бернард достаточно знает своего отца, чтоб понимать — даже если он наизнанку вывернется, Альберту он ничего не докажет. Граф Суинфорд вообще не из тех людей, которым можно что-то доказать, даже если привести им сто подтверждённых доказательств. И одобрение человека, который на него очень скуп, привлечь Бернард не сможет — слишком хорошо знает, что оно ничего не стоит. Поэтому выбор тут однозначен — Альберт будет считаться только с безоговорочными фактами. Теми, которые получит не от сына, а как бы сами по себе.
Ставит ли это соперничество с отцом Бернарда в потенциально «детскую» позицию, как будто не очень хорошо характеризующую человека его возраста? Не знаю. С одной стороны, мы привыкли к мысли, что наша жизнь — она только наша, и тратить её на то, чтобы действовать ради или назло кому-то — идея не очень хорошая, с другой — Бернард всё же воюет не с призраком прошлого, который не отпускает его до сих пор, а с вполне реальным человеком, мнением которого не может пренебречь и перед которым имеет определённые обязательства. По сути дела, до тех пор, пока Бернард сам не станет главой семьи (а такая перспектива перед ним открывается только в случае смерти отца — ни его собственная карьера, ни семья, даже с детьми, тут значения не имеет — у Альберта такой характер, что он и в девяносто лет будет требовать молчать в его присутствии и благодарить за наставления, высказанные в форме попрёков — и, подозреваю, с возрастом станет только нетерпимее), перспективы у него две — сносить всё и стараться, несмотря на всю задавленную гордость, отделить полезные навыки, которые могут ему пригодиться, от привычного отцовского недовольства, в перспективе получить, в свою очередь, тоже всё, либо демонстративно взбунтоваться, но это значит разом потерять всё — Альберт не из тех, кто способен на переговоры в такой ситуации, он инстинктивно выберет подавление, и, имея всю полноту власти, легко одержит верх. Ещё и напоследок угостит замечанием, что наконец-то отпала необходимость каждую ночь засыпать с мыслью, что рано или поздно придётся отдать всё этому лоботрясу. Бернард на это точно не пойдёт — слишком дорожит своим именем и не слишком уверен, что разрыв его освободит, а не окончательно сломает — ни на чью больше поддержку положиться он не может — с Кристианом у него отношения хоть и относительно приемлемые, в рамках подобающего, но всё же не такие, чтобы обратиться в трудной ситуации. К тому же, для Бернарда любой намёк на помощь от де Клера (даже совет или пассивное сочувствие) будет куда большим унижением. Чего уж там, он и без дополнительных подтверждений больше всех убеждён в собственной никчёмности и тратит львиную долю усилий на то, чтоб его таковым не считали — если не все (всё же он реалист), то хотя бы те, кто не присоединяется к Альберту в стремлении размазать его самооценку по полу.
Кристиан в этом отношении занимает прямо противоположную позицию — про Бернарда он знает больше, чем кто бы то ни было, а чего не знает точно, о том догадывается, но не копит ни обиды, ни компромат, не подкапывает под Бернарда или его отца (вряд ли только из уважения к своему, который поддерживает с Альбертом общение), даже не угрожает — просто ограничивает себя стеной ледяного презрения и, в крайнем случае, может поделиться с Деви. Бернард интуитивно это чувствует, и действует назло ему не столько из безнаказанности, сколько из смутного ожидания, что Кристиан или потеряет контроль над своей тщательно выстроенной безукоризненностью (а разрушение его идеальности, даже на уровне эмоции, для Бернарда уже подарок — к идеальности ведь нельзя приблизиться, а значит, и шансов у него нет), или припрёт его к стенке. Не исключено, кстати, что второе даже предпочтительнее, чем первое. У Суинфорда есть даже какая-то навязчивая потребность постоянно прощупывать почву в отношениях с ним, постоянно если не прямо, то хотя бы намёком спрашивать, всё ли в порядке (= не готов ли Кристиан перестать окончательно поддерживать хотя бы внешнее подобие связей), не держит ли тот на него обиду. Вероятно, это не лицемерие и не наигранная уязвимость, а самая настоящая тревога — авторитет Кристиана для него, конечно, не равен, но хоть в какой-то мере сопоставим с авторитетом отца, а, в отличие от Альберта, принимающего старания Бернарда как должное и отчитывающего за недостаточные, лорд де Клер хотя бы отдаёт ему должное. Пусть и в совершенно нелестных характеристиках.
При этом важно отметить — Бернард поражения отцу не желает и неприязни к нему не питает. «Победить» его значит не сокрушить или занять его место, а на деле опровергнуть его убеждение относительно неспособности сына добиваться результата. Ему именно что хочется заполучить — нет, не одобрение или гордость отца (Альберт не сделает этого хотя бы из принципа — чтобы отпрыск не расслаблялся) — а такую же внутреннюю убеждённость в своём праве выносить суждения, как у Суинфорда-старшего. В глазах Бернарда Альберт именно что прав, отчитывая и не доверяя ему — просто в моменте обидно это всё выслушивать. А ещё сознавать, что перенять эту невозмутимость (ещё раз — Альберт никогда не ошибается. Вообще. Это какой-то запредельный для Бернарда уровень) значит оттуда, из прекрасного будущего, посмотреть на себя нынешнего с такой же досадой, с какой сейчас отец смотрит на него — боже, неужели я мог быть т а к и м?..
Это тяжело. Поэтому чужое не осуждающее присутствие рядом Бернарду необходимо. Но, по крайней мере, в этом можно положиться на Оскара. Ему от своего господина тоже достаётся, но гораздо скромнее — его мягкий характер и полную неспособность к агрессии, даже какое-то смятение перед ней Бернард ценит куда больше его умения составлять корреспонденцию — Оскар всю его уязвимость видит, знает о ней, но никогда ей не пользуется, поэтому и располагает максимально возможным доверием Суинфорда. И если это доверие по какой-то причине треснет, для Бернарда это будет, пожалуй, даже более болезненным ударом, чем собственная неудача — к тем он хотя бы привык.
А вот Клара в этот доверенный круг, вероятнее всего, не входила (за всё время истории он с ней даже ни разу не разговаривает) — на откровенность Бернард почти не способен, а уж обнаружить слабость перед сестрой — себе дороже. Лучше демонстративно игнорировать и снисходительно отпускать какую-то тираду о женских и неженских интересах, почерпнутую из отцовской риторики, которую всё равно втайне считает образчиком человеческой мудрости — увы, пока ему недоступной — хотя и порядком устал от неё.
И, возможно, эта усталость касается не только Бернарда — вспоминая слова Альберта о собственной убитой дочери, сказанные им Деви — «не смогла дать отпор, потому что оказалась слабее, а прав тот, кто сильнее», трудно предположить, что при жизни Клара наслаждалась отцовской заботой и нежностью, пока Бернард выслушивал в подробностях, что он — величайшее пятно на гербе графов Суинфордов за все время существования их рода — велика вероятность, что её постоянная взвинченность и готовность сорваться на ком-то ещё вызвана отнюдь не появлением Деви в качестве невесты Кристиана, а той же обстановкой в семье, где мать — бесцветная, почти невидимая фигура, даже на похоронах дочери и даже наедине не позволяющая себе показать разъедающее её изнутри горе (не столько от аристократической сдержанности, сколько из мысли о муже, которому точно не всё равно, как на них смотрят и что могут сказать об их семье), на которую Клара, как девушка, не может не оглядываться, думая о собственном будущем, а отец — единоличный властелин, не допускающий возражений. И… что в такой ситуации делать? У неё даже нет возможности как-то «объединиться» с братом — Бернард сам не захочет — лучше сделает вид, что у него всё под контролем, как раз сейчас работает над ситуацией, чем повесит на себя ещё и проблемы сестры (ему своих, что ли, не хватает?), которые, к тому же, решать не умеет, единственное решение, которое он знает — «ну, соберись там как-нибудь, не будь ущербным». Клара и отдаляется туда, где ей не могут ничего посоветовать — в «своё, женское». Лилу она ведь третировала (когда Деви встречает их впервые) не потому, что та как-то не так исполнила её требование — она не удержала коробки. А коробок было много. Почему? Кларе специально хотелось нагрузить девочку, чтоб посмотреть, как та будет сгибаться под тяжестью? Конечно, нет. Ноша Лилы не была тяжёлой — она была очень многочисленной. Клара вообще не занимала себя вопросом, что это всё нужно нести до экипажа — она просто основательно затоварилась. Скорее всего — больше, чем планировала (иначе взяла бы с собой не Лилу, а пару взрослых горничных, которые бы точно ничего не уронили и всё сделали бы аккуратно), а может быть, и не планировала вообще. Просто галантерейная лавка или магазин — это такое прекрасное место, где для того, чтобы почувствовать себя королевой мира, достаточно просто иметь хорошо набитый кошелёк. Можно представить себе удовольствие от покупки, особенно если вокруг там ещё хлопотала, обхаживая тебя, пара модисток, четыре помощницы и один продавец. Искушение повторить велико. А искушение повторять вновь и вновь, чтобы порадовать себя хоть чем-то — и, к слову, подольше не появляться дома — ещё больше. К тому же, за это Кларе вычитывать никто не будет — скорее всего она и выросла с убеждением, что главная её обязанность перед обществом — быть красивой. И демонстрировать тем самым богатство семьи, конечно же. А для этого конфликтовать с собой, как брату, не надо. От Бернарда-то требуется почти неосуществимый подвиг — каким-то волшебным образом перенять (лучше, конечно, приумножить, но не будем требовать от него слишком много) хватку Альберта. Поэтому он и ищет поддержки — Клара же на такое даже не рассчитывает (а зачем? Разве её кто-то к чему-то принуждает? У неё же не несчастливый брак? Не десять детей, которых не на что кормить? Ну так в чём проблема?), поэтому ограничивается придирками к тем, кто ей не возразит. Лилу она не истязает и не бьёт ради собственного удовольствия — она на ней срывается, а удары и затрещины идут уже от избытка эмоций. Альберт ведь говорил, что девочка в их доме выросла, а не появилась недавно — она и сама привыкла к выходкам Клары и даже не сильно на неё в обиде — ей просто больно, что у неё самой нет возможности куда-то деться или ответить. Она устала, но не считает хозяйку какой-то исключительной фурией и в принципе до момента допроса никогда не чувствовала, что её жизнь в опасности. Да и сама Клара с подобным страхом не знакома — это в видении она понимает, что её сейчас убьют, и умоляет этого не делать — в реальности, когда Дивия, как одержимая, с остервенением наносит ей удар за ударом, явно не контролируя себя, всё, что делает Клара — это призывает её к благоразумию — как она не понимает, ей же больно! И на лице у неё — не ужас, не отчаяние, а именно недоумение, прямо как у Бернарда, увидевшего её тело. Да что с ней происходит? Ради бога, пусть остановится. Дикая какая-то. Клара даже не умирает, а «принимает ласковые объятия смерти». Нежная, почти убаюкивающая смерть. Не за какие-то особые проступки, а просто для того, чтоб запустить цикл, ради которого была возвращена к жизни сама Дивия. В этом тоже ощущается какая-то тайная симпатия, как и в том, что Кали является её глазам именно через леди Суинфорд — мать Клары, горе которой о дочери сливается с горем богини о своих детях (уже не Бернарда и Клары, а всех тех, кто убивает друг друга, прикрываясь её именем). И вряд ли случайность, что, дав Деви увидеть скорбь и отчаяние матери, не способной уберечь своих детей, богиня почти дословно повторяет слова отца Клары: справедливости не существует, а зависит всё от того, кто окажется сильнее.
И на эту неявную, но всё же заметную симпатию сценаристки к семейству Суинфордов, очень хочется надеяться в грядущем финале, потому что надеяться на то, что провернуть в чужой стране то, что не удалось провернуть в своей, честно признаюсь, лично мне сложно. Как и на то, что уже ставшая традиционной для мира Кали резня в этот раз не станет продолжением конца I и II сезонов по схеме «много-много врагов вокруг — Дивия сражается как львица одна с десятью головорезами». Я понимаю, что всё идёт к этому, но хочется верить, что нас ждёт что-то ещё помимо кровищи. Она просто уже не производит впечатления — формат новеллы в принципе достаточно сложен для погружения в атмосферу боя, поэтому имеем, как правило, словесное нагромождение ужасов (привет вселенной «Секрета небес»), которое приедается очень быстро. А ещё это очень сложно воплотить технически. Вот положа руку на сердце — вы хорошо представляете себе людей конца викторианской эпохи (в Лондоне уже лет сорок как существует метрополитен, звонят телефоны, снимают кино, через пару лет появятся самолёты, до Первой мировой осталось чуть больше десяти лет), которые бы предпочли огнестрельному оружию холодное? Я вот не очень. И как это осуществить? В первой части сама богиня вводила своего рода запрет на использование огнестрельного оружия как оскорбительного для её храма, но в «Пламени Сансары» никакой нужды именно в храме нет. В конце первого сезона одно такое кровавое нападение в Гималаях уже было (с ведома и благословения графа Суинфорда), но, честно говоря, понимаю, почему сам Альберт называет его «маленьким походом» — было бы нападавших больше, потери Дюжины не ограничились бы парой десятков жертв. Камал называет смерть от пули позорной, но по большому счёту горстка стрелков в надёжном укрытии вполне в состоянии положить пару сотен вооружённых до зубов противников, ни разу не вступив с ними в прямое противостояние. Я всё понимаю, резня со вспоротыми животами смотрится эпичнее и красочнее, но с точки зрения англичан — это авантюра с абсолютно неоправданным риском (про существование взрывчатых веществ, кажется, они вообще не осведомлены), повторять которую в конце истории как минимум странно. По-хорошему, если позволить нашим бравым воякам из Дюжины и дальше махать саблями, эффектное противостояние получится только если Бернард и его компания всерьёз хотят играть по их правилам и максимально усложнять себе задачу (а ради чего?). Во всех остальных случаях получается неравенство сил, которое ещё больше усилится, если в планы Бернарда не входить корчить из себя Кортеса, покоряющего Мексику (а скорее всего не входит, человек он не воинственный, и ни одна заварушка не принесёт ему такого удовольствия, как хорошо сделанная пакость) и его вполне устроит тихая, но ощутимая диверсия вместо бурной канонады. Вторая, конечно, больше порадует его сердце, жаждущее чего-то грандиозного, чего-то громогласного, что физически нельзя проигнорировать, но хочется верить, что холодная расчётливость в Бернарде всё же одержит верх над чисто юношеским желанием устроить на месте битвы фейерверк.
Эта внутренняя борьба в нём эффектного и эффективного, так же, как и затаённое сомнение в себе и сложные отношения с Альбертом очень интересны, но, опять же, создают потенциальную для него уязвимость — а по сравнению со своими противниками из Дюжины, которые находятся на родной земле, ожидают сражения и готовятся к нему, и в любом случае превосходят численностью любой отряд, Бернард и так достаточно уязвим как противоборствующая сторона сам по себе, даже без внутренних мотивов, которые делают его персонажа ярче — как он поведёт себя, если окажется проигравшим полностью? если поймёт, что сейчас погибнет? если потеряет всё? а если столкнётся с чужим пониманием? если Кристиан, которому не близка жестокость, захочет повлиять на него? что для него будет самым сильным триггером? а если, наоборот, окажется на коне — принесёт это ему удовольствие больше, чем на минуту? почувствует ли он себя действительно увереннее, если, допустим, сам займёт место генерал-губернатора? как быстро рухнет его внутренняя защита? — все эти вопросы очень интригуют, но сильно диссонируют с намечающимся настроением финала истории. Насколько нужно для сюжета ослаблять его сторону ещё больше? Бернард, конечно, чувствует себя увереннее, когда он при деле, когда над ним никто не стоит, но в то же время действовать абсолютно ни на кого не оглядываясь он не может — ему нужны или трофеи, или признание его значимости, или что-то ещё — по-хорошему, он всегда действует или ради кого-то, или против кого-то (основные его мотивы — развлечение / месть / амбиции), но внешний ориентир ему необходим. То, что он тянется именно к Кристиану — он воспринимает его и как желаемый идеал, ту самую крепость, неприступные стены которой осматриваешь почти с любовным ожиданием, как будет восхитительно их обрушить, и вместе с тем — как «безопасного» противника, который при всей взаимной неприязни во-первых, не опустится до грубой мести (и не будет испытывать удовольствие, растоптав чужую жизнь), во-вторых, понимает его мотивы, даже если не говорит об этом вслух, а Бернард, как уже было сказано, идти против всех и обходиться исключительно своими силами не умеет, ему важно, чтобы кто-то был на его стороне — хотя бы на том минимальном уровне, когда ты можешь рассчитывать на послабление / снисхождение. Отсутствие такой возможности напрягает его само по себе — так, Доран, в причастность которого к смерти сестры Бернард не верит (Палачу, известному своей воинственной натурой, убивать безоружную женщину, которая даже при огромном желании ничего ему не сделает — себя не уважать), рассматривается им как потенциально «виновный», которого за неимением настоящего преступника можно и назначить на эту роль, именно из-за свойственной Дорану привычки решать все вопросы оружием. Бернарда эта немедленная готовность к пролитию крови не то, чтобы страшит, но как-то напрягает — ему самому важнее не столько уничтожить противника, сколько удовлетворить (если не прямо потешить) своё самолюбие, а кровь… Кровь — это побочный эффект. Не главное. Далеко. И вообще, с Калькуттой у него ещё есть дела, и поважнее, чем какая-то резня — он же не воин, в конце-то концов. Ему семейное дело содержать надо. XX век, между прочим, начался, капитализм на подходе, такие дела.
Поэтому у меня пока смешанные чувства. И хочется увидеть эту треснувшую броню Бернарда, на чью уязвимость у нас очень много намёков, что придаёт ему какой-то человечности (в том смысле, в котором нам нравится всякое несовершенство), из-за которой его становится сложнее считать просто противником, которому желаешь только скорейшего поражения, и переживаешь, чтобы она не ослабила его и так отнюдь не несокрушимую позицию окончательно. Наверное, больше всего хочется ожидать слома привычного сценария, какого-то иррационального поступка или просто сюжетного поворота, который обманет ожидания от финала, может быть, даже возмутит (как может возмутить неверный шаг за миг до триумфа, который перечёркивает все усилия), или ещё чего-то неправильного и непоследовательного. Словом, чего-то… во вкусе лорда Суинфорда.
