Смех при наказании

Всё началось с попытки Паука научить Ло’ака одному абсолютно бесполезному человеческому трюку. Ходить на руках. Ну, или хотя бы просто простоять на них пару секунд у стены. В теле на’ви, с его другим центром тяжести и пропорциями, это выглядело и было нелепо до абсурда. Ло’ак, упёршись ногами в стену хижины и тщетно пытаясь удержать равновесие на прямых руках, напоминал гигантского, неуклюжего жучка, которого перевернули на спину. Его хвост судорожно дёргался, пытаясь помочь, а лицо налилось кровью от усилия. —Ты… ты уверен, что люди делают это добровольно? — выдавил он, уже начиная крениться вбок. —Это же просто! — хохотал Паук, наблюдая за мучениями брата. — Надо просто оторвать ноги от стены и поймать баланс! Типо как на ветке! —Какой ещё баланс ветки?! Я сейчас носом пол поцелую! Или врежусь! И он врезался. Мягко, так как был почти у пола, но эффектно. Он плюхнулся на спину, беспомощно разбросав руки и ноги, и издал глухой стон. Картина была настолько комичной, что Паук расхохотался ещё сильнее. —Я тебя ненавижу! - потирая нос, прошипел без злобы Ло'ак. Ло’ак, лежа на полу, начал смеяться сам над собой. Сначала тихо, потом всё громче. Он пытался встать, но очередная волна смеха снова валила его на пол. Они смеялись уже не над трюком, а над всей ситуацией в целом: над глупостью затеи, над выражением лица Ло’ака вверх ногами, над его беспомощным падением. И тут началось то, что они позже назовут «цепной реакцией идиотизма». Ло’ак, заливаясь смехом, начал икать. Не тихо, а громко, с надрывом: «Ик!» — пауза, дрожащий смех, — «Ик-ик!». Икота смешивалась со смехом, создавая дикий, неконтролируемый звук, похожий на чихание гиппопотама. Вид и звуки Ло’ака, который, хохоча, вынужден был прерываться на эти дурацкие «ик!», добили Паука. Он скорчился на полу, держась за живот, потому что от смеха у него уже начало сводить мышцы пресса. Слёзы текли у него по щекам ручьями. —Пере-ик-стань! — пытался сказать Ло’ак сквозь приступ, но это только усугубляло всё. Он икал, смеялся, пытался говорить, и всё это вместе звучало так нелепо, что Паук зашелся в новом витке ржача, уже почти беззвучного, потому что воздуха не хватало. И тут... Паук почувствовал странную боль в челюстях. От непрерывного, судорожного смеха у него свело скулы. Буквально свело, как судорогой. Его лицо, искажённое гримасой дикого веселья, вдруг замерло в странной, болезненной ухмылке. Он не мог разжать челюсти! Он попытался что-то сказать, но издал лишь невнятное мычание, тыча пальцем в свои щёки. Ло’ак, увидев это, полностью потерял остатки самообладания. Его брат, красный как варёная креветка, со сведёнными скулами и полными слёз глазами, мычал и показывал на своё лицо, в то время как он сам икал через каждые три секунды. Это было слишком. Ло’ак рухнул на пол рядом с Пауком, сотрясаясь от хохота, который теперь прерывался не только икотой, но и удушливыми всхлипами. Он плакал. Буквально. Слёзы катились по его щекам и капали на пол. Он пытался дышать, но вместо этого ловил воздух короткими, икающими рывками. Паук, всё ещё неспособный разжать челюсти, бил брата ногой. Слабо, потому что сил не было. Пытаясь привлечь внимание к своей проблеме, что только добавляло абсурдности. Они лежали рядом на полу хижины: один — с икотой и истерическими рыданиями, другой — со сведёнными скулами и немым, полным мольбы взглядом. Так их и застал Джейк, заглянувший узнать, не снесли ли они хижину в процессе «обучения». Он увидел двух своих взрослых сыновей, корчащихся на полу в состоянии полной, абсолютной физиологической капитуляции перед силами смеха. Он постоял секунду, оценивая картину: икающего, рыдающего Ло’ака и Паука с лицом, застывшим в маске комического ужаса. —С вами... всё в порядке? — медленно спросил Джейк. Ло’ак, услышав его, попытался ответить, но вместо этого выдал долгую серию: «Ик-ха-ха-ик-ух-ик!». Паук отчаянно замотал головой, указывая на свои челюсти. Джейк вздохнул. Он подошёл к Пауку, аккуратно взял его за подбородок и виски и мягко, но уверенно надавил на определённые точки возле ушей, как когда-то показывал ему один из старых солдат для снятия стресса. Мускулы на лице Паука дрогнули, и он наконец смог открыть рот, издав долгий, хриплый выдох. —О. О. Ауч. Спасибо, — прохрипел он, растирая онемевшие скулы. Ло’ак, увидев, что брат «освобождён», начал успокаиваться. Икота понемногу отступала, сменяясь глубокими, прерывистыми вздохами. Он лежал, уставившись в потолок, изредка вздрагивая от остаточных смешков. —Объяснитесь? Трюк был слишком хорош? — спросил Джейк, садясь на корточки рядом. Они попытались. Сбивчиво, перебивая друг друга, снова заливаясь коротким смехом при попытке описать ходьбу на руках и последовавший за ней крах. Джейк слушал, и вскоре его собственные губы начали дрожать. Он не засмеялся громко, но его плечи слегка подрагивали. —Ладно, — сказал он, когда они более-менее успокоились. — Вывод такой. Некоторые человеческие навыки лучше оставить людям. А если что-то смешно настолько, что сводит скулы и вызывает икоту… может, стоит сделать перерыв? Братья, усталые, счастливые и до сих пор икающий Ло’ак и потирающий челюсть Паук, кивнули. Они не нашли великой истины и не совершили подвига. Они просто посмеялись так, что едва не разобрали себя по частям их собственной физиологии. И в этом был свой, особый, очень глупый и очень братский кайф. Они знали, что будут вспоминать этот день ещё долго. Особенно тот момент, когда Ло’ак, икая, пытался говорить, а Паук не мог разжать рот, чтобы ответить. Это был их личный, маленький, идиотский шедевр. А Джейк, молча смотря на это все с маленькой улыбкой, понимал, что его сыновья - лучшие артисты немого цирка, которых нельзя оставлять наедине с старейшинами, плотами, архивами и человеческими трюками.