Точка

      Что самое странное - поначалу Дрейк не произвёл на меня никакого впечатления. Меня не умиляли ни мягонькие жирки, ни трогательные косточки, а Малфой был худым, бледным, да ещё и курил. Мальчик из "старых денег", не глупый, но безразличный, он учился, спустя свои Армани на свои же Ролексы. Весь первый год мы пересекались почти постоянно, и мне показалось, что он самовлюблён и надменен.       Летом мы встретились на вечеринке, на которую бы меня никогда не позвали, учись я так же блестяще, но в долг. Не скажу, что перебрал, а всякими травками я никогда не баловался принципиально. Я вышел на балкон, оглянулся и увидел его у цветущей лианы. Блондин курил, с мрачным лицом, капризно изогнув губы, процитировал какого-то тоскующего поэта, откинул со лба волосы, мелькнув в сумраке белым пятном тонкого запястья, и вот мы уже целуемся в облаке приторно-сладкого запаха, и горечь с его губ переходит на мои.       Мы встречались то у него, то у меня, трахались в ночных клубах и туалетах каких-то галерей с непонятными инсталляциями и дурацкой мазней. Арт-хаусное кино, сводящее зубы, иммерсивные спектакли, дорогие магазины и дешёвые притоны; мой кругозор ширился на глазах. Я сходил с ума от него, без него и от непонимания того, что я в нем нашёл. Острые скулы, серые глаза, цепляющая линия ключиц, разве этого достаточно? Оказалось, да, для сумасшествия, но не для счастья.       Мы постоянно ссорились, и почти всегда из-за пустяков, и всегда виноват был только я. И мириться первым приходилось мне, иначе бы мы расстались уже через неделю, а мне тогда показалось, что я такого не переживу. Чем дальше, тем хуже; ощущение, что меня используют, превратилось из догадки в уверенность. Он использовал моё время, моё тело и мои деньги, предлагая взамен возможность отсосать свой член, трахнуть свою жопу и покатать меня на эмоциональных каруселях до физической тошноты. Родители Дрейка называли нашу связь "мальчику надо перебеситься" и ждали, когда же отпрыск возьмётся за ум и обратит взор на девушек из приличных семей, чтобы объединить капиталы. Впрочем, из оговорок любовника, особо не следившего за языком, я понял, что, если бы сам был "приличным мальчиком", то старшие Малфои приняли бы этот взбрык гораздо более спокойно.       Ещё чуть позже меня начало раздражать буквально всё: лежание в постели "звездой", истеричность, несдержанность, тщеславие, грубость и расизм. Я понял, что этот человек максимально далёк от меня, и надо заканчивать. Тихий голос внутри уговаривал очнуться и посмотреть трезво, и даже приводил в пример тетушку Мардж, хрипло кричащую: "Да я рядом с ним своей собачке посрать не дам!". Но бОльшая часть меня обмирала от ужаса и выклянчивала себе ещё разочек, ну ещё, пожалуйста, прошу, я же не могу разорвать сразу, давай отпиливать себя от него по кусочкам.       В октябре я проснулся посреди ночи от пикающих фэйсбучных уведомлений. Раньше я всегда спал с беззвучным режимом, но однажды Дрейк не смог до меня дозвониться - не по вопросу жизни и смерти - и закатил страшный скандал. "Пользователь сменил фото", "Пользователь сменил статус", - наябедничал телефон и показал Малфоя с Гринграсс, засунувшей язык ему в гланды. Новые аватары украшали оба профиля, и всё стало ясно. Я пошёл в душ, потом долго пил кофе, уткнувшись головой в стекло и удаляя переписки и фотографии. Потом вдруг вспомнил, что не бегал по утрам уже почти полгода, потому что у меня не было сил. Их словно высосали через трубочку, как сладкий коктейль, а пустой стакан бросили мимо урны.       Я переоделся, спустился и побежал, а мелкий дождь был очень кстати. Потом лежал в ванной, а потом пошёл в кино, купив себе бургер, попкорн и колу. Смотрел и ел, и мне нравились и "Суррогаты", и облизывать сладкие пальцы. Дрейк бы скривился, назвав такие развлечения плебейскими, но я бы уже не обиделся. Я и есть плебей, я не голубая кровь, не белая кость; даже став богатым для себя, я все ещё был беден для него и для его мира. Все ещё недостаточно хорош, и никогда не буду.       Я чувствовал лёгкость и боль. Боли было много, но я знал, что баланс будет изменяться и однажды я проснусь свободным. Я уже свободен, просто ещё не совсем выздоровел. На следующий день Эмма окинула меня внимательным взглядом и погрустнела: - Помирились? - Расстались. - Ну наконец-то!!! Как ты? - Лучше. - Это надо отметить!       И мы отметили, и жизнь продолжилась. Однажды утром, привычно сидя на широком подоконнике с чашкой в руках, я увидел, что небо необыкновенно красивого цвета, облака похожи на маленькие встрепанные комочки ваты, которые кто-то отщипывает от большого спрессованного куска и по несколько штук подкидывает ветру, а зелень деревьев такая яркая и сочная, какой бывает только в начале весны. Я чувствовал лишь спокойствие и радость, для проверки взял телефон, нашёл запретный аккаунт и пролистал последние фото.       Ничего. Я не почувствовал ничего, словно смотрел на каких-нибудь Пэнси и Крэйга, и это было абсолютно волшебно.       В последний год обучения из нас выжимали не только соки, но, кажется, и кровь, и душу. Времена зачитывания теории закончились, трехчасовые пары состояли из семинаров, интерактивов и ролевых судебных процессов - практика, практика и ещё раз практика, а если я заканчивал готовиться к завтрашним занятиям до полуночи, то посмертно называл себя героем.       Диплом, в котором говорилось, что мы - доктора юриспруденции, дал нам право только выпить, июль надвигался с неотвратимостью того самого айсберга, нарушившего огромное множество планов, а вместе с ним и "Bar Exam". Двухдневный тест на всё - практические умения, харизматичность, убедительность, быструю реакцию и блестящие знания не менее, чем в двадцати областях права. Ты или получал лицензию на самостоятельную практику, или нет; либо пересекал сегодня невидимый, а раньше реальный барьер, либо оставался на той стороне. Мы с Эммой сдали, Рон завалил, и, как мне показалось, не особо расстроился. Работа в семейном бизнесе ему и так была обеспечена, а амбиции мамы - это амбиции мамы, их жюри не предъявишь. Мне показалось, что даже если он попробует ещё раз в феврале, то, скорее, для ублажения семейства, и, не сдав, успокоится окончательно.       Дядя знал, что я нашёл способ доучиться без его помощи, но подтвердил, что готов помочь мне как с трудоустройством, так и со стажировкой в таких высоких организациях, что от закидывания головы на спину ломило шею. Он приехал на вручение докторского диплома, поздравлял, обнимал и восхищался; и сколько я не всматривался, не мог разглядеть второго дна, а реакция семейства Малфоев даже порадовала. Родители сначала онемели с вытаращенными глазами, а затем послали сыночку вопросительно-испепеляющие взгляды, на которые Дрейк ответил только непонимающе-беспомощным подёргиванием цыплячьих плечиков.       Александр Пирс вновь повторил мне все свои заманчивые предложения, и если бы не посткриптум, я бы, конечно, согласился. Но округлые ровные буквы с небольшими хвостиками стояли перед глазами, как выжженные на сетчатке, и я только поблагодарил. Сказал, что хочу попробовать себя в выбранном направлении, нюхнуть, так сказать, реальных дел и сделать выводы. Окончательно определиться со специализацией, выбрать тему диплома. Сделать годовую паузу в работе, чтобы вдумчиво пройти программу LLM - и надо ещё подумать, в каком университете, а затем, после получения степени магистра... Вот тогда я, наверное, смогу попробовать, не опозорить, оправдать и так далее. - Не могу перестать восхищаться твоей рассудительностью! - снова обнял меня дядя и укатил, и мы продолжили общение в прежнем режиме - поздравления с днём рождения и с Рождеством, только открытки теперь были электронные, а деньги я вкладывал себе сам.       Отпуск я провёл в турне по США, потому что не был нигде, кроме Нью-Йорка и Гавайских островов. Вообще, надо составить себе список интересных мест и потихоньку изучать мир, потому что голодная смерть мне не грозит, даже если люди вдруг совсем перестанут совершать преступления.       К окончанию учёбы у Эммы уже были офферы, в том числе и от одного очень серьёзного бюро, поэтому свое предложение я делал в шутливой форме и со словами "я все понимаю, вот когда я стану круче их..." Но жизнь внесла свои коррективы в виде незапланированных двух полосок. Подруга рыдала, Рон пошёл в ювелирный магазин и сделал всё, как полагается. Проплакавшись, Эмма пришла ко мне, сжала губы, шмыгнула носом и сказала, что в моей ещё не созданной фирме она готова работать уборщицей, секретарём и PR-менеджером прямо до родов, и потом ещё не меньше года, но только не сидеть дома, одной рукой поглаживая животик, а другой - жаря панкейки.       Всё закрутилось и завертелось - бумаги, визитки, офис, ремонт, размещение рекламы. Первый клиент, неожиданно, пришёл к нам от Теодора Нотта. Его контора занималась гражданскими делами, но обстоятельства всегда могут измениться, деяния переквалифицироваться, и тогда уже требуется специалист другого профиля. Поначалу это была мелочевка, не доходящая даже до судебного представительства, что и неудивительно, но потом пошли дела посерьёзнее. Ещё пару клиентов подкинул Нил Лонгботтом, а потом, наконец, начало работать и сарафанное радио.       Эмма родила девочку, рыжую и синеглазую, и сказала мне, что изменилась навсегда. Она собиралась выйти на работу через двенадцать недель после родов, и мы впервые поругались. Она кричала, что не имеет права даже на такой отпуск, потому что проработала меньше года, а я его ещё и оплатил, как будто она нищая. Я орал, что закон не запрещает работодателю оплачивать декрет. Рон бубнил, что способен прокормить семью и нуждается не в деньгах, а в жене для себя и матери для своих детей. Эмма шипела, что никогда не собиралась быть домохозяйкой, и он об этом знал. В конце концов мы договорились, что через эти проклятые двенадцать недель она выйдет на полдня, и будет работать по двадцать часов в неделю до ребёнкиного года. - А если переработаешь хоть минуту, я тебя уволю!       Эмма ещё чуток порыдала, успокоилась и мы обмыли наше соглашение, кому чем можно было. Дела в конторе шли отлично, и мы даже подняли расценки. Три часа в неделю, раньше в будни, а потом в субботу, я проводил бесплатные консультации: разъяснял права и обязанности, писал исковые заявления, иногда просто выслушивал и утешал. Это была моя добровольная десятина, уж не знаю, богу или какому-нибудь мирозданию, и я не собирался от неё отлынивать.       Почти сразу после моего двадцать седьмого дня рождения от дяди пришло письмо с приглашением на юбилей. Девятнадцатое августа было воскресеньем, но гости могли остаться и на понедельник, чтобы отдохнуть от празднования. Я проверил, нет ли у меня на двадцатое судебных слушаний или серьёзных встреч, посмотрел прогноз погоды и купил билет на самолёт.       Новые знакомства никогда не повредят начинающему адвокату. Не могут же все, абсолютно все гости быть членами какой-то преступной группировки или подпольной секты?