Мёртвые кварталы

Моя подруга Кейтли очень любит курить. Я привожу её домой, пьяную, пахнущую какой-то настойкой из трав, от которой хочется только воротить нос. Закрываю дверь и кидаю её с собственного плеча внутрь. Она, перебирая ногами уже по инерции, падает на стулья, пытаясь схватиться за стол, и молчаливо, с грохотом заваливается на голый пол. Несколько бутылок на столе падают вместе с ней, разбиваются, заставляя меня зажмурить глаза, словно передо мной кто-то замахивается дубиной, собираясь ударить по лицу. Следом, естественно, идёт разочарованный, усталый, на краю терпения, вздох. Я снимаю ножны с пояса и ставлю их у входа. Затем на крючок идёт офицерский костюм, грузный, неудобный, парадный. Я кратко бросаю взгляд на себя в зеркале — снова пошла щетина. Пройдясь по ней замёрзшими от сильного ветра пальцами, заодно прибрав слегка закрученные коричневые волосы, которые постоянно падали на правый глаз, я подумал, что надо будет это всё подправить. Негоже офицеру стражи, хоть и бывшему, ходить неряшливо. Кейтли пошевелилась, и я нашёл её глазами, стоящую на четвереньках в темноте, между сваленных стульев и стола. Она ползала среди осколков стекла в маленькой кухне, отгороженной от зала стойкой. Скривив лицо, подходя ближе, я наклонился и попытался её поднять. Схватив за живот, я наконец ставлю её на ноги, ботинком отметаю большие осколки стекла в угол, и держу девушку перед собой, смотря в глаза. Чёрные слабые кудри до подбородка были чем-то облиты. Голова шаталась, бледная тонкая шея наклоняла её то влево, то вправо. От серой рубахи тоже пахло. Её левая рука попыталась взяться за моё плечо. Правая же потянулась в карман штанов, доставая с невиданной ранее ловкостью пачку сигарет. — Кейтли, — гулко, грозно проговариваю я, уже зная, чего она хочет. — Убери сигареты. Она улыбается мне, светло, и я прекрасно вижу её лицо в лунном свете, бьющим сквозь окно. Шаг вперёд, второй, и вот сигарета уже между зубов, а руки держат спички. А я выскакиваю за ней на красивый, отделанный красным деревом балкон. Я хочу схватить её за руку, вырвать пачку из ладони, выкинуть в окно, смяв в кулаке. Все спички я хочу сжечь и оставить в мусорке. Но не могу. Уже один раз, в самом начале, я дал ей по губам. Тогда одного взгляда, настолько унылого, измученного, мне хватило, чтобы понять, что ей это каким-то образом надо, действительно надо. Она говорит, что ей помогает, и пытается объяснить, но я не понимаю, о чём она. — У меня последняя, — её хрипловатый после всех песнопений на каком-то сборище таких же алкоголиков, как и она, голос выдался ещё и низким из-за дыма внутри. Даже если ей завяжут руки, опустят в ящике под воду, она всё равно найдёт способ зажечь эту сигарету и затянуться. А за окном ничего не меняется. Многолетняя разруха, никем не тронутая, неприкасаемая, отданная только времени на растерзание. Мёртвый квартал. Балкон выходил на улицу, залитую водой, грязью, сочившимися из мусорных баков помоями. Между невысокими домами виднеется выход к воде: попытки облагородить пляж не увенчались успехом, и стекла, съестные отходы и бумажные пакеты полностью покрыли песок. И окурки, окурки, везде чёртовы окурки. Под нашим домом, на пляже, мимо контейнеров у стен всех зданий. На собрании алкоголиков, в пепельницах у аристократов. У Кейтли в руке. — И что? — я опираюсь на балкон, хмурясь, и неотрывно смотрю на горящую сигарету. Тьфу ты. Я же сам ей покупаю их. Сам говорю, что больше не буду, и сам иду и покупаю. Иногда дешёвые, сухие, отвратительные на запах. Иногда дорогие, с даже на мой вкус оригинальным, интересным ароматом, в котором не стыдно оставлять край одежды. — ...Всегда хорошо, когда есть на что положиться, — шепчет она. Да она издевается! Что это вообще такое значит — положиться? Я могу положиться на своих товарищей, на свои меч с пистолетом. Я верю в них, и в то, что они могут делать. А что может сделать сигарета? — Тебе бы тоже начать, Альваро, — она говорит это с такой уверенностью, будто думает, что я тут же соглашусь. Её тонкие, длинные пальцы бережно обхватывают сигарету, несут к губам и кладут её в них. Она делает вдох, глубокий, даже слишком, закрывает глаза и опирается на балкон, всё ещё опасно шатаясь из стороны в сторону. Я на всякий случай поднял руки повыше, готовясь её ловить. Она у меня бармен. Правда, пьяный бармен — плохой бармен. Выпускается дым, далеко вверх, лёгкий ветер поднимает его выше и несёт с собой. А затем ещё, и ещё, пока у сигареты остаётся только фильтр. А затем она просто выкидывает её, следя за ней глазами, полуприкрытыми от общей усталости. Окурок падает вниз, под окно, где уже собралась их куча, падает в лужу, тушится, издав знакомый, каждый раз напрягающий, краткий шипящий звук, словно фитиль бомбы. — Это для здоровья плохо, — отрезаю я наглухо. Опять же, это не первый раз, когда она предлагает мне это. Ещё ни разу я не соглашался даже на её любимое “одну”, “чуть-чуть”. — зачем мне это? Только травиться. Она наклоняется, отклоняя объёмные бёдра в чёрных брюках назад, потягивается, всё так же шатаясь; её глаза закрыты, и её губы, искусанные в приступах большого стресса, превращаются в неуверенную, неряшливую улыбку, когда я всё-таки беру её за талию и поднимаю, боязно посматривая на её руки, которые норовят отпустить ограду и съехать за неё, вниз. С опаской быстрым шагом иду и беру лежащий на полу кухни маленький деревянный стул, приношу его на балкон, толкая в дверной проём, пытаюсь посадить Кейтли, пока она никуда не грохнулась. Она садится, закидывает ногу на ногу и вальяжно смотрит на меня, подперев голову кулаком, поставив локоть на подоконник. На этот раз она говорит тихо и мягко, почти как сквозь сон. — Зато с людьми разговаривать научишься. Друзей найдёшь.. — Не нужны мне такие друзья. Кучка идиотов. — Поэтому ты из стражи ушёл? Из-за идиотов? — Не ушел, а выгнали. Из-за идиотов. Выслуживался ведь, как никто другой. Ботинки, бывало, лизал, со стороны тошно смотреть было. Зато из сержантов сразу в офицеры. А когда подумал, что могу распинаться громко и важно — внезапно осёкся. Грубил всем, указывал больше, чем надо. Не любили меня, в общем. Пригрозил туповатому рядовому палашом, а у парня сердце слабое было — взял и умер. Посмотрели капитаны на мою хорошую службу, да поставили мне жалобное превышение должностных полномочий. У меня и так товарищей не было, своих подчинённых я таковыми назвать уж точно не могу. А после этого совсем отделился — посчитали хоть и справедливым, но жестоким. Но тогда я уже сам решил согласиться на полноценный уход. Продолжать мне начальство категорически не советовало. Вышибалой в провонявшем пабе — пожалуйста, а офицером королевской гвардии — никак нет. Вот идёт вторая. Наврала про последнюю, значит. Обычно я теряю терпение, когда она хватается за третью. Она точно будет, но позже. Те же самые действия: спичка, щелчок, дым. Я встаю к ней боком, неотрывно смотря на горящую сигарету. Она косо смотрит на меня в ответ, видимо, понимая моё недовольство. Да она уже давно должна понять. Тут она резко выдаёт фразу, достаточно чётко, как будто она её заготавливала давно, специально для меня и для этого момента. — Ты такой как сейчас много всё равно не проживёшь. Мог бы и начать. Она ведь права, да? Я совсем не хочу признавать это, но она ведь права. К сожалению, о моей личности теперь наслышаны. Даже если я подамся на самую последнюю работку, меня узнают и явно не захотят иметь со мной дел. Если бы в мёртвых кварталах была хоть какая-нибудь подработка, наверное, прогнали бы и тут. Разве что тот самый вышибала. Но попробуй-ка найти бар, где он нужен. Всех уже давно рассадили по местам, всех бугаев и бывших моряков-алкоголиков. Как Кейтли. Даже несмотря на это, я отказываю. — Рановато меня хоронить, Кейтли. Я ещё покопчу небо. — Дымом? У меня сами оскалились зубы, но после я выпустил воздух из носа с усмешкой. Неплохо. — Я ловлю тебя на... слове. Кейтли проговаривает это с трудом, издавая какой-то странный, надменный смешок. — Это ведь магия такая.. тебе понравится. Попробуй. Я здесь только из-за неё. Не к кому больше идти. Нет у меня никого больше. Семья уже давно умерла. Друзей у меня не было. Она сама пригласила. Я ожидал, что рано или поздно окажусь тут, в этих кварталах, после потери работы на службе, но я отмазался от беспричинного нахождения здесь вот этим поводом, что сидел передо мной, рассунувшись, качая головой, доставая пачку сигарет снова. Уж лучше с кем-то, пусть и в таком месте. Я не смог бы один. Она смотрит на меня внимательно, подняв нос, выпуская дым в небо, в голове у себя ставит где-то неподалёку камеру и старается дать этому невидимому оператору лучший кадр, что есть, закрывая глаза немногим позже, где единственный свет — тлеющая сигаретка. Моя улыбка сама собой едва смещается вбок и становится чуть шире. Неравномерная, но естественная, смакующая. Даже наблюдая «за кадром» можно и нужно подмечать все эти вальяжные и грациозные изгибы, перепады, контуры, огоньки, перемигивания. Я сам клонюсь в бок, упираясь локтем об ограду, ставлю голову к руке и всё смотрю. Неслышимо вздохну, потянусь, не разгибаясь, и всё смотрю. Иногда ещё пытаясь держать нос там, где посвежее. Кейтли наклоняется ко мне, перебирая губами, перекатывая их, покусывая зубами. Затем медленно, бережно перекладывает сигарету в пальцах, теперь держа, зажимая пальцами фильтром ко мне. Подмигивает, чертовка. Я едва успеваю сделать непримечательный вид, повернуться вполоборота к городу лицом, подпереть лицо ладонью под щекой, как будто ничего не вижу и не желаю видеть. Но она напрягается, тянется дальше и тыкает мне фильтром в щёку. Я очень, очень устало вздыхаю. Мой взгляд фокусируется на сигарете, от которой только начал исходить дым. — Ради меня, — она едва слышно проговаривает, уже уверенная в успехе своей задумки. Как будто я сейчас просто не отмахнусь и вытолкну её на улицу. Но я действительно не отмахнусь. — Это будет первая и последняя сигарета, которую я попробую. Невзирая на всё, я удивлённо сам себе мнусь, но всё же хватаю фильтр зубами. Издавая хрипловатый задумчивый звук, я поднимаю брови к сморщивающемуся лбу, провожу по голове ладонью. Прокашливаюсь. К таким поцелуям я точно не привык. Но, с другой стороны, от вдоха не сдохну. Немного выпятив губы, я перехватываю фильтр. Хмурюсь. Разумеется, я не умею курить. Придерживая сигарету пальцами, сначала просто выпускаю из себя воздух, затем целенаправленно вдыхаю, стараясь заполучить хоть что-то. Пока что из последствий только шуршит по мягкому нёбу и тяжелеет в верху груди. А она довольна. Посмотрите на неё, как она довольна. Кейтли поправляет рубаху, её волосы, чем-то облитые, вспушились как-то по странному, заставляя её походить на тупицу-неформала из переулков ещё больше. Её довольная улыбка становится ещё шире со временем, и она ждёт, терпеливо выжидает процесс, получая заметное наслаждение. Тихий смех, щуря очи. Как хорошо, что она долго курится, думает она. Горько. Нет, даже горкло. Хотя терпимо. Возможно из-за её присутствия рядом. За глазами теплеет, и хочется их закрыть. А над городом дым. Большая труба вдалеке всё смолит и смолит без устали, поглощая уголь, выпуская дым. Такой же, как и у меня сейчас. Да, чернее, плотнее в несколько раз, идущий по всему городу, а не только над балконом одной из лордом забытых жилых домов. Дым от трубы закрывал вечно мёртвые кварталы от горящего света в небе кварталов живых, расцветающих, не потерянных, где люди нормально живут, а не цепляются за жизнь каждый раз, выходя из дома. Мне самому уже не раз приходилось вспоминать, чему меня учили в гвардии. К Кейтли приставали, я два раза доставал её из каких-то настолько тёмных переулков, что можно было закрыть глаза и ничего бы не изменилось. Она нигде не зарегистрирована, бумаг нет, и путь через единственные ворота с кучей стражи ей был заказан. Свои апартаменты я сдал почти сразу же, как вышвырнул сам себя со службы — сразу понял, что нормального дохода вряд ли теперь найду, до этого и так в долгах был. Со всеми расквитался, сохранил что есть, а потом получил каким-то образом весточку от Кейтли. Почтальон от меня сразу дал драпу, как только отдал письмо, испугался. Опять же — лучше вместе с ней, единственной, кому было всё равно на мои выходки, чем одному. С верхов в самые низы. Ниже нуля. Я бы взял штурмом эти чёртовы ворота, и легко бы разделался с четырьмя, пятью разгильдяями сразу, что стоят там и ничего не делают, ничего не зная. Но теперь, после всего неуважения, старых товарищей не дают подвести ошмётки чести да совести. — Ну, как тебе? — раздаётся где-то со стороны усталый голос Кейтли, которая смотрит на меня, как врач на больного чумой, осматривая и смотря сквозь, подмечая что-то пьяной головой, которая иногда чует больше, чем трезвая. Я ничего не ответил, просто затянулся ещё раз. Машинально присогнувшись, с характерным свистом воздуха я закашливаюсь, хватаюсь за живот, поперхнувшись из-за жжения в горле, резкого, как подзатыльник от начальства. Надо же, даже метафоры стали в голову лезть со службы. Не пора ли уже забыть? — Почему, Кейтли? — я спросил с какой-то безнадёги, смотря на тлеющую папиросу у меня в двух пальцах с каким-то ощущением того, что я могу этому доверять. Вроде бред какой-то. Так они и работают? Кейтли усмехнулась. — Был третьим на моих свиданиях. Вытаскивал меня подышать на вечеринках, с ним я сдавала тесты в школе. С ним я оставалась наедине в неприятные моменты, с ним я работаю и ночую в своем баре. Повод начать диалог. Да что там, свое первое успешное собеседование я прошла в курилке. Тебе, Альваро.. когда-нибудь доводилось моститься к стене во дворе бара, рассказывая про себя, где босс и сотрудники вместе сидели на лестнице и слушали с сигареткой? А потом, не успев докурить, сходу получать согласие на работу? Мне доводилось. Она как будто быстро протрезвела. Стёклышки в глазах пропали, взгляд стал ясен, хоть и не полностью. Должно же быть всё наоборот.. Я докурил свою первую сигарету. Понял я это, когда жжение усилилось при приближении к фильтру. Я посмотрел на этот огрызок, потом вопросительно поднял бровь на неё. — И что с ней делать? — Как хочется, так и делай. Не забивай голову слишком сильно. А что мне хочется? Я подумал, подумал и кинул окурок с балкона, не глядя. Всё равно это мёртвая земля. Кейтли кивнула. — Пойдём ко мне в бар, Альваро. Вышибалой. Я скривил лицо, согнув губы. — У тебя же там уже есть бугай. И очередь из идиотов и недоумков на неделю вперёд. — Плевать, — она отмахивается рукой. — Я договорюсь с боссом. Он найдет место. — Ну, раз найдет... а платят сколько? — А ты что, деньги считать в этом месте собрался? Я замолчал. Истину глаголит. Постояв ещё минут десять на балконе молча, мы скрылись в комнате до скорого утра. Грязный бетон, панельный дом, сокрушительный запах алкоголя разнообразных сортов, странные и страшные люди. Я вышел во двор, где стояла Кейтли и владелец заведения. Очень коротко постриженный, крепкий, на вид, одетый в костюм настолько с иголочки, что аж тошно. Он посмотрел на меня, шмыгнул носом, вытирая испарину со лба. — Альваро Камачо? — голос командирский. Ужасно походил на моего полковника. — Так точно, — по привычке ответил я, суя руки в карманы. — Кейтли мне много рассказала. Мне плевать, чего ты там делал со своими рядовыми. Ты подходишь, даже слишком. Будешь хорошо работать у нас — будет монета. Только не облажайся, чтобы не жалко было выкинуть на улицу того бандюгана, чёрт бы его побрал. Всё как обычно. Не хотелось ощущать себя сродни бандиту, но здесь другого выбора не имелось. Босс похлопал себя по карманам, влажно кашляя. Всё, как рассказывала Кейтли, точно по сценарию. — Кейтли, родная... я пачку оставил в кабинете. Ты можешь.. Я сделал шаг вперёд, рука в кармане сжалась и вытащила толстую пачку сигарет, нераскрытую, только что купленную, протянула ему. Владелец бара раскрыл глазёнки и издала негромкое «хо-хо». — «Биг мад». Моё любимое. Втроём мы стояли под лестницей на чьё-то окно. Спичка зажгла все три сигареты, и босс, и Кейтли смотрели то на меня, то друг на друга с лёгкой, расслабленной улыбкой. Он повернулся ко мне и крепко пожал мне руку. — Думаю, объяснять ничего не надо. Добро пожаловать.