Мёртвые кварталы

Я не могу вспомнить, когда я пришёл сюда. Помню только то, что выпил первую пинту двумя руками. Запах перегара, спирта и хмеля забился в нос так сильно, что, кажется, я буду дышать им ещё неделю. Кто-то рядом со мной курит что-то очень пахнущее, и краем глаза я вижу, как дым поднимается наверх. Наверное, это Сара. Тянет свои любимые папиросы из самого дешёвого табака, что есть. Она пришла со мной вместе, как и Оливер. Я уверен, что он тоже где-то рядом. Может, просит у официанта помощи. Я лежу на столе, приложившись к тарелке, где придавлен моим опухшим и красным лицом салат из кальмаров, которых поймали буквально вчера. Что-то ядовитое заставляет теплеть левый рукав порванной рубахи в красную клетку. Заелозив по столу, поднявшись, как смог, опираясь на правую ладонь, я с усилием повернулся, стараясь держать глаза открытыми. На левой части стола течёт ручей из моей рвоты, смешанный с тем самым салатом. Немаленькая лужа уже успела застыть и пойти на пыльный барный пол. От такого вида меня тут же потянуло ещё раз. Прежде чем согнуться под стол, боковым зрением я успел заметить измученное лицо Сары. Её сощуренные глаза уставились прямо на меня, аккуратные пальцы держали тонкую папиросу, а пышные чёрные волосы были самой аккуратной её частью в сегодняшнем виде. — Свинья ты ебучая. Сара всегда умела давать самые ёмкие оценки. Внутри всё вывернулось наизнанку. Меня содрогнуло во всём теле, перехватило дыхание, и прежде чем меня вырвало, я отчаянно пытался схватить ртом хотя бы немного воздуха. В этот раз всё полилось на мягкий диван и под стол. Моя подруга оперативно отвернулась, не меняя лица и лишь устало вздыхая, продолжая держать сигарету у губ. Тошнит. Ужасно тошнит, словно в катафалке, крутящейся вокруг своей оси, подпрыгивая на любом камешке и грозящей перевалиться на любом повороте. Трудно дышать, глаза слезятся и в глазах двоится, невозможно сконцентрироваться ни на чём. Я коротко поднимаю глаза на Сару и вижу пачку салфеток в её руке. Сообразил я вообще не сразу, но у меня хватило сил достать из пачки одну штуку и пройтись ею по грязному лицу. С волос при взмахе головой упали остатки кальмара и гороха. Запахло ещё сильнее. Я нашёл десятки чужих взглядов всех сортов, прикованных ко мне изо всех углов мерзкого бара. Кто-то смеялся в полный голос, показывая пальцем, кто-то демонстративно качал головой. Кому-то было плевать. Смотрите на меня, все. Я бухаю без паузы. Я выпил всё, что смог найти на барной стойке. Любые коктейли, любые смешивания и жидкости, до каких только дотянулась рука. Я и так выгляжу как мерзавец и разбойник, но теперь я ещё и в собственной рвоте, еде и грязи. Я не знаю, смогу ли я выйти наружу. Может, кто-то вынесет меня на руках, но скорее всего ко мне никто не притронется. От меня разит. Какие-то люди уже ушли, когда всё это началось. А я даже не могу вспомнить, когда я сюда пришёл. Я отключаюсь от окружающего мира и настойчиво пытаюсь вспомнить, как я сюда попал и что происходило. Сейчас для меня это самая важная вещь в мире. Первый напиток был мягким. Ответственный вечер для неопрятного парня. Мы собрались с товарищами выпить по неизвестному никому из нас поводу. Скорее всего мы махнули на это рукой и решили пить без повода вовсе. У нас было много денег, особенно у меня. Могу дать руку на отсечение, что сейчас я обнаружу все свои карманы пустыми. Может, у меня уже давно всё украли. Второй напиток был вежлив. Мы уже кучу времени не собирались, поэтому нам было важно, что брать. Мы подняли тару за прошлое разгильдяйство, но я не могу вспомнить, сколько мне лет. Помню только то, что всю жизнь прожил в очень тёмном закоулке в старом доме, стены которого уже давно пошли трещинами. В мёртвом квартале. Третий напиток был памятным. Эти старые времена были подняты под текилу с лаймом. Наша троица смеялась, как в детстве, радостно, задорно и искренне, не скрывая голоса в шумном и пропахшем баре. Многие завидовали нам, слыша наш смех. Здесь много кто уже не помнит, когда последний раз улыбался по-настоящему. Я даже никогда не работал, кажется. Или работал. Впрочем, какая разница? Неделя была тяжёлая. Четвёртый напиток был.. Сара, успокойся, пожалуйста. У меня была тяжёлая неделя и я заслуживаю отдыха. Мне позволено согреться, не так ли? Я не понимал, почему она так на меня смотрит. Ведь Оливер уже тогда ушёл, а я хотел найти его после. Ну и пусть. Я буду пить без него. Даже если Сара ушла бы, я бы пил. Но по какой-то неведомой причине она захотела остаться. Налейте мне пятый. Побалуйте меня! Я вижу «Олд-Фешн» на верхней полке и тяжело указываю на него пальцем. Бармен в замешательстве, но я кладу пачку денег и все вопросы у него отпадают моментально. Сегодня я буду тратить, как будто важничает сам Господь. В баре людно, и толпа делает вид, будто им хвсё равно, но я знаю, что эти гады завидуют. Тому, насколько хорошо я себя чувствую и тому, сколько у меня денег. Я пью шестой. Я устрою бунт и буду бунтовать, жаловаться, драться, паясничать и язвить всем, кто попадётся под мой горячий язык, пока меня не выкинут за входную дверь. Но никто не собирается этого делать. Сара тянет меня за рукав, чтобы я сел обратно на диван. У неё очень грубый и резкий голос. Он впивается мне в уши, словно отвёртка, и я успокаиваюсь. Спустя минуту мне снова хочется совершить любое преступление мира. Это восьмой. Я сбился со счёта? И вот сейчас я не могу вспомнить, что я выпил и сколько. Кажется, тут я исчез, моё сознание сломалось, испортилось, залилось до краёв тем самым, что называется алкоголь. А меня вообще берёт? В голову приходит слово «смерть». Кто теперь узнает, желал ли я смерти себе или кому-то другому? А разве это плохо, когда ты пьяный и не хочешь быть не пьяным? Почему люди трезвеют? Если бы каждая ночь была такой, в которой я бы тратил больше, чем мог себе позволить, может, мир был бы лучше? Мне было настолько скучно, или я просто не уверен в себе? Одиннадцать или двенадцать? Пелена закрыла глаза и мир погас. Я ощутил только крепкий подзатыльник, стук моего лба об тарелку и ком в горле, который вскоре вырвался наружу, обдав всё вокруг массой моего недовольства. Меня вырвало. Ничего не понимаю. Хочется удариться лбом об стену, но вместо этого нахожу очередной бокал. Что-то стеклянное падает и разбивается, осколки царапают лицо и запах попадает в нос. Я даже могу определить, что это. Сара громко ругается и поднимается, выбрасывает сигарету в пепельницу и рычит, шипит сквозь зубы моё имя. Я его не слышу. Бутылка виски со льдом и стопкой кашасы.

Водка

Сакэ-камикадзе. Вишнёвый бренди, егермейстер, пунш

шампанское, лафройг и бурбон

самбука беллини

Мартини. Негрони

Бейлис

палома

Калуа.

мохито. буравчик

лонг-айленд Текила Сухой вермут

Гиннесс. санрайз.

отвёртка кроваваямэри пина колада май тай? Я плечом к плечу с кем-то. Ещё чуть-чуть, и я проигрываю важнейшую битву с землёй. Подружившись с каким-то курильщиком снаружи, я понимаю, что я не в вертикальном положении. Я не вернусь в эту атмосферу обиды. Внутри я смешиваю спиртное, теряя друзей. Я не вижу Сару. Меня вырвало ещё раз, и я почти захлёбываюсь, но кто-то пихает меня толчком ноги на бок. Мне кажется, я ослеп. Эту ночь пучит и я веду её в ванную. Перегар будто аура. Идёт пар. Перед глазами в стакане плескается джин. Моя черепная коробка разорвалась на миллиард частей. Может быть, я ужасно пьян. Пьян так, как ещё не видел никто. Но мои мысли трезвее доброй половины всех в этом месте. Мой губы просто не хотят складываться в нужные узоры, и ощущение голосовых связок давно меня покинуло. Не могу издать ни звука, который был бы мне нужен. Лишь только когда то, что ещё осталось в моём желудке, спешит вырваться наружу, я слышу себя и чувствую, как оно задевает глотку: жарко, душно, обжигающе. Остатки недолговечны. Я вижу перед собой что-либо только хлопками. Хлопок, искра света в глазах, и я иду в бар, обнимая Сару за левое плечо. Она недовольно хмурится, но всё жмётся и идёт рядом. Хлопок, и я пью то, что попало под мою горячую руку. Хлопок, и я, пошатываясь, ведомый кем-то неизвестным за руку, выхожу, и воздух ударяет мне в лицо. Хлопок, и я тут, валяюсь на пыльном асфальте, с широко раскрытыми глазами смотрю на огонь фонарного столба. Поднятие диафрагмы в попытках вдохнуть отдаётся вспышками света. Руки и ноги словно забились ватой, я стал тяжелее раз в десять. В свете фонаря я вижу, как надо мной кто-то собирается. Я чувствую их смутные мысли. Никто из них не хочет мне искренне помочь. Может ради того, чтобы закинуть себе копеечку в кошелёк кармы. “Сегодня я сделал что-то доброе, значит я молодец, меня стоит хвалить.” Конечно, ради выгоды. Зачем же ещё? А потом я закрываю глаза, потому что не могу больше терпеть яркие всплески фонаря, мигающего между чёрными, как смоль, силуэтами, и опускаюсь в полную бездну, вместе со своей дурной головой, которая напряжённо пытается расслабиться, попадая в законченное беспамятство. Я был сам не свой, когда обнаружил себя дома. Вялый, подавленный и с огромным желанием поспать. Казалось, что наконец я смогу выспаться и забыть. Но проблемы, начавшись с первого стакана, не кончились и до сих пор. Сна нет от слова совсем. Глаза закрываются, организм буквально молит о сне, а мозг попросту не отключается. Да еще и эта долбанная музыка в ушах, черт бы его побрал. Что-то явно трезвонит, хочет достать до моей головы через какофонию, случайный набор звуков, которые хочется назвать музыкой. Эхом по черепной коробке отдаются возгласы и крики посетителей бара, которых давно уже нет рядом. Рядом сидела Сара. Спрашивать про то, как она нашла ключи от моего дома и как вообще попала внутрь я не стал. Услышав, как я грузно и тяжело поднялся с жёсткой кровати, она обернулась на кресле. Я совершенно ничего не помнил, и меня удивил её беспокойный взгляд. Подобные эмоции моя подруга проявляет очень редко, и я даже не могу вспомнить, когда я видел на её лице поднятые брови с широко распахнутыми глазами. — Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь? Ну тут даже я опешил. Пошатываясь, понимая, что всё это дело выветрится из меня совсем не скоро, я растопырил пальцы на ладони и покрутил кистью из стороны в сторону. “Так себе”, проговариваю я у себя в голове, потому что горло забито чем-то непонятным и открывать рот не было сил и желания. Я побоялся, что из-за этого кома внутри мне захочется ещё раз выплеснуться, но пока к этому ничего не подводило. На крайний случай я могу попробовать сам сунуть два пальца в рот. Саре мой ответ понравился не очень. Она вздохнула, положила руки на колени и устало посмотрела на меня. Ей не обязательно было мучаться со мной. Кто знает, может, если бы не она, меня бы сейчас не было здесь в более или менее адекватном состоянии. — Придурок ты ёбаный. — кратко бросила Сара, подставив щёку под кулак, локтём опершись на мой вычищенный от вещей рабочий стол. Верю. Я абсолютный мудак. Даже сейчас от меня пахнет рвотой, сигаретами и алкоголем, и всё вместе, даже я это чувствую. — Тебе обязательно надо вымыться, выпить простой воды и отдохнуть. Обязательно, слышишь? Тоже верю. Я даже не знаю, сколько сейчас времени. За пыльной занавеской в окне уже светало. Я не помню, были ли у меня наручные часы, но я инстинктивно поднял левую руку, чтобы посмотреть предполагаемое время. На запястье, конечно же, было пусто. Только царапины на коже. На носу тоже жгло, и я вспомнил, что влепил своё лицо в осколки стакана с неизвестным мне более наполнением. Прежде чем я собрал сам себя и уже хотел было направиться в сторону ванной комнаты, не сомневаясь в том, что Сара сегодня останется у меня дома, она высказала свою каверзную надежду. — Надеюсь, ты больше не будешь так делать. Я коротко кивнул, сам не зная, что я думаю по этому поводу. Если уж я ощущаю себя мерзко, и ничего на ум кроме этого прилагательного не приходит, где-то внутри себя чувствуя, какой я низший человек, может, я действительно откажусь от этого всего раз и навсегда? Думая над тем, хочу ли я быть каким-либо примером, и хочется ли мне чтобы люди были как я, кратко заваривающие себе рай, но оставаясь в аду так или иначе, я упал в горячую воду, как в спасительный круг. Не будьте как я. Через неделю всё повторилось.