good (hand)job

Минхо и мысли не допускает, что что-то пойдёт не так, пока легонько поглаживает задницу Джисона за кулисами. Он пропускает, в какой момент их шуточная перепалка перерастает в совсем не дружеские лапанья и жадные поцелуи вдали ото всех под какой-то занавеской. И что будоражит сильнее всего — Джисон нападает первым, лихорадочно шарит по его телу, покрывает поцелуями лицо, шею, ключицы. Игривый настрой улетучивается, заменяя себя агрессивной потребностью.              — Боже, давай хотя бы не здесь?.. — Не могу терпеть... Минхо улыбается хитро, довольно, хоть в глазах и сквозит спрятанная тревога. Возбуждённого Джисона несёт как гормонального подростка, он не контролирует ни руки, ни голову. Лезет под ремень, ослабляет, дёргает собачку на молнии вниз. Минхо цедит сквозь зубы короткий выдох и затягивает их обоих в какое-то помещение для персонала. Слава всем богам, здесь есть тусклая лампочка и мгновенно защёлкнувшийся замок. Джисон нетерпеливо хватает за шею Минхо, роняет на свои губы, уже не в силах ждать дольше. В паху болезненно горит, в воспоминаниях плавают картинки произошедшего на съёмке. Ебучие пеперо. Джисону тяжело держать имидж, когда все вокруг считают его милашкой, носятся и относятся, словно к какой-то принцесске. В общем-то, Хан сам виноват, что всегда одобряет эти сравнения, дуется, милашничает, прячется за спину хёна, точно за стену. Минхо сканирует его как рентгеном, мысленно напоминая себе, что они неистово целуются в комнате, едва ступив за порог общаги. Двуличность Джисона его бесит ровно настолько, насколько возбуждает напор и инициативность, поэтому Минхо просто вливается и позволяет чужому языку насиловать свой рот. Джисон вжимает его в себя, максимально, сильно; до той степени, что ощутим пульс в грудной клетке. Что дышать тупо нечем от недостатка кислорода и пространства. Что становится очевидно: в кармане явно не микрофон. Джисон выдыхает в губы Минхо, неосторожно задевает зубами, взглядом приклеивается к зрачкам напротив. Это больше не те милые просящие глазки оленёнка, это чёртовы глаза совратителя в овечьей шкуре. Полуприкрытые веки не скрывают громкого, жадного вожделения. Прямо сейчас Минхо хочет сделать то, что сделал несколькими часами ранее на сцене: закрыть их ладошкой от греха подальше. Джисон, конечно, совершенно другого мнения и вот настолечко от того, чтобы совершить — нет, прыгнуть с головой в этот грех. — Сам виноват, — усмехается он, стягивает куртку и бесцеремонно ползёт под рубашку Минхо руками. — Это ты меня позвал играть, — пытается парировать Минхо, но сразу же забывает, о чём вообще спор. Уже откровенно плевать на причины; важно лишь то, насколько нежные пальцы Джисона на его животе и как тело жаждет ощутить их чуть ниже, буквально на несколько сантиметров. И всё же, Минхо давится тяжёлым воздухом, едва его желание приводится в действие. Джисон резко стягивает штаны Минхо вниз, вместе с бельём и остатками логического страха. Сомнения испаряются по щелчку; это ничтожно и ненужно, ведь пальцы Джисона горячие, умелые. Ведь его бесстыдный взгляд смеет раздевать Минхо без его ведома. Ведь весь такой послушный мальчик Хан Джисон прямо сейчас ласкает его член. — Сумасшедший... — сипит Минхо и пытается — безуспешно — отодвинуться, оттолкнуть, вразумить. Джисону не просто всё равно: ему кристально похуй. Он лишь прижимается сильнее и стягивает неуклюже, одной рукой, свои джинсы. — Не будь занудой, — шепчет он, берёт ладонь Минхо и тянет к себе, направляет так, как надо; как будет приятнее и полезнее пустой болтовни. — Хан-ни... Ну, неудобно же... — всё же пытается отвертеться Минхо, краснея до шеи. Смущение жонглирует стыдом и похотью, заставляя барахтаться на обрыве. Джисон раздражённо цокает, рывком поворачивая Минхо задницей к себе. Так, действительно, удобнее, только вот и ещё более неловко в разы. Кипяток шпарит по ушам, но Минхо покорно опирается на стену, наконец отвлекаясь от препирательств. Ладонь Джисона влажная, в смеси смазки, слюны и пота, но именно это так сильно нервирует сердце и желудок. Минхо старается дышать ровно, но хаотичные, даже грубые движения Хана дёргают его дыхание то вверх, то вниз, то в стон, то в чёрт-те что. Джисон знает, что делает; знает, что хочет сделать и, сука, делает. Даже если особо и не старается. Минхо пятой точкой чувствует его эрекцию и снова, снова и снова краснеет. Зашкаливший пульс глушит последние оставшиеся мысли. Минхо теряет связь с реальностью и хоть какое-то самообладание, когда Хан трётся об него сзади. Это так сильно, ужасно смущает, что даже злиться нет сил. Всё, на что он способен, — это обернуться и бросить сердитый взгляд. Конечно, Джисон его игнорирует, продолжает ласки ладонью и покачивания телом. Минхо не хочет думать, что эти движения словно синхронно подстраиваются друг под друга, возбуждая и вгоняя в краску одновременно. — Ах... — нечаянно роняет Минхо, тут же кусая губу и усилием затыкая себя. Затылком он ощущает издевательскую улыбку Джисона, но не может — не хочет — препятствовать. Вообще ничему, ни подступающему удовольствию, ни блядским пальцам Хана. Кожа, раздразнённая, разгорячённая, будто пульсирует, вбирает ещё больше жара. Чувствительное место сладко ноет, разгоняет мурашки по животу и лаву по венам. Минхо накрывает ладонь Джисона своей, безмолвно прося остановиться, пока не поздно. Удивительно, но тот подчиняется; даже не спорит, когда Минхо разворачивается и берёт дело в свои руки. Он выглядит и чувствует себя уже увереннее, зная, что сейчас Джисон в ловушке собственного желания и предвкушения и ничего не сможет с этим сделать. Он лишь прикрывает глаза и отпускает контроль полностью, практически навалившись на Минхо. — О-ох... — доносится до слуха жалобное. Минхо вскидывает голову, встречая поплывший, затуманенный взгляд. Сведённые к переносице брови, раскрасневшиеся щёки, призывно раскрытый рот — выглядело бы мило, если бы не творящееся прямо сейчас снизу. — Х-хён... Минхо хмыкает, резко замедляясь, и Джисон глотает горячий воздух. Не придумав — даже не пытаясь — ничего лучше, он впивается губами в мокрую от пота шею Минхо. Грубый поцелуй тотчас же зализывается, словно это поможет засосу исчезнуть. — П-пожалуйста... — умоляюще шепчет Хан; его ладонь скользит вниз и обхватывает Минхо. — Продолжай... За какую-то долю секунды вся его напористость сплетается с жарким дыханием и превращается в мольбу. Беззвучную, но всё ещё бесстыдную; его пальцы продолжают массировать, тереть, сжимать. Ещё более беспорядочно, сумбурно; ведь приходится следить и за своим вожделением, чтобы не взорваться раньше времени. Минхо ходит по грани на цыпочках. Хан вжимает его в стену, рваный ритм делает до безумия, неправильно хорошо. Горячие губы лишь подливают масла в огонь, смазывая едва слышный стон и пряча его в чужом рту. Кажется, Минхо трясёт от восторга, когда они соприкасаются внизу, всего на мгновение, ведь Джисон просто устал держать равновесие. Ладонь накрывает другую, в жаркой связке с плавящей воздух похотью выдержка рассыпается на осколки. Джисон медленно, как назло, ведёт пальцами ниже, ласково щекочет; опускает голову и шумно, ощутимо горячо выдыхает. Минхо не понимает, кто кончает первым; да и не всё ли равно. Между становится влажно, липко и грязно; внутри — невыразимо странно. Стыдно, неловко, но, чёрт возьми, так запредельно охуительно. Джисон поднимает своё вспотевшее лицо на раскрасневшегося Минхо и устало, но счастливо улыбается, по инерции всё ещё наглаживая его пах. Минхо хочется просто сесть: мышцы ноют, содрогаясь в остаточных конвульсиях. Хан протягивает ему тут же найденные салфетки и мимолётом чмокает в уголок губ. — Классно, а? — хрипло доносится от него. — Тебе же понравилось. — Я бы предпочёл, чтобы он твердел в твоём рту, — роняет Минхо и исчезает за дверью, оставляя Джисона наедине с мыслями и запоздалыми возмущениями. И хорошо, что съёмки закончены, ибо объяснять, почему у Хана опухшие губы и откуда у Минхо засос на шее абсолютно нет желания. Впрочем, никто и никогда не спрашивает...