Непогасимые

Вулкан Дымящихся Гор ревел, как раненый зверь. Из трещин, рассекавших его склоны, сочился не лава, а нечто иное — липкая, фиолетовая субстанция, пожирающая камень с тихим шипением и испускающая запах гниющих снов. Юшенг стоял на самом краю кальдеры, босыми ногами на раскалённом туфе. Его руки были вытянуты, пальцы сжаты в кулаки. Он работал. Медленно, с жестокой концентрацией. Его огонь, обычно такой дикий и необузданный, сейчас был тонким, хирургическим инструментом. Алые волны энергии проникали в трещины, не взрывая, а выжигая чужеродную скверну слой за слоем. Дым поднимался столбом — чёрный, густой, дым испепеляемой гадости. Это была колоссальная работа, требующая феноменальной точности. Один неверный импульс — и полгоры взлетит на воздух. Но его мысли были далеко. Лиран. Имя всплывало в сознании не громом, а лёгким, ледяным дуновением, от которого сжималось сердце. Он вспоминал, как тот смеялся — звук, похожий на шелест листьев в далёкой роще. Вспоминал, как они парили над облаками, и Лиран рассказывал ему истории, которые ветер нашёл на краю света. Вспоминал, как однажды, в редкую тишину, Лиран коснулся его запястья, не обжигающим пламенем, а просто — чтобы удержать равновесие на узкой ледяной глыбе, парящей в небесах. Его пальцы были прохладными, почти невесомыми. Юшенг тогда замер, боясь шелохнуться, боясь, что его собственный жар растопит этот лёд или спугнёт это прикосновение. Тоска по тому пониманию, по той лёгкости, была физической болью. Той самой, что гложет изнутри, когда теряешь часть своей сути. Это была несвойственная ему тихая, горькая влюблённость в тень, в эхо. Он злился на него за исчезновение. И ненавидел себя за то, что не сумел… что? Удержать ветер? Привязать его? Глупость. Но от этого не легче. И тут же, как ядовитый противояд, в голову врывался Михаил. Не его свет — а он сам. Его голос, грубый и самоуверенный. Его ослепительная, раздражающая красота. Его тупая, прямолинейная вера в собственную правоту. Ненависть к нему была настолько плотной, настолько насыщенной, что её можно было пощупать. Она грела изнутри иначе, чем пламя — не созидающим теплом, а лихорадочным жаром. Она сводила челюсти в оскал, заставляла кровь бежать быстрее. И самое отвратительное — она тянула. Физически. После их стычек на облачной галерее всё его существо ещё несколько часов помнило близость того тела — сильного, твёрдого, пахнущего не дымом и страстью, а озоном и… чистотой. Это было невыносимо. Он хотел разбить эту чистоту в кровь и синяки. Хотел видеть, как тот ледяной, надменный взгляд помутнеет от ярости, от боли, от чего угодно. Он хотел доказывать ему, тыкать ему в лицо его же слабости, снова и снова, пока один из них не сломается. Эта тяга была похожа на зуд обожжённой кожи, которую хочется разодрать в клочья. —Сука, — мысленно выругался Юшенг, сжимая кулаки сильнее. Огненный луч, вырывавшийся из его ладони, на мгновение дрогнул и выжег в скале лишнюю тонну породы. — Концентрируйся, идиот. Сожги эту дрянь и убирайся отсюда. Но мысли плутали по замкнутому кругу: прохлада ветра… ослепляющий свет… лёгкость, которая улетела… тяжесть, которая вечно маячит на горизонте и не даёт покоя. Он вспомнил, как однажды Лиран сказал ему, улыбаясь: —Ты, друг мой, похож на костёр в лесу. Яркий, горячий, притягивающий. Но если подойти слишком близко — обожжёшься, а если уйти слишком далеко — замёрзнешь. Сложная штука. А Михаил… Михаил был похож на солнце в зените. Неизбежное. Неотменимое. От которого не скрыться, которое видно отовсюду, и которое считает, что весь мир должен радоваться его присутствию. —И какой из них хуже? — пронеслось в голове. — Отсутствующий ветер, по которому тоскуешь? Или навязчивое солнце, которое ненавидишь всем существом, но чьё отсутствие сделало бы день… пресным? С грохотом, который заставил содрогнуться окрестные долины, последний пласт скверны был испепелён. Фиолетовое свечение угасло, оставив после себя лишь нормальную, тревожную красноту раскалённых недр. Работа была сделана. Идеально. С хирургической точностью, которой позавидовал бы любой бог ремесла. Юшенг опустил руки. Дым окутывал его, но не смел коснуться. Он стоял среди хаоса, который сам же и усмирил, чувствуя пустоту куда более глубокую, чем кальдера вулкана. Усталость была не физической — его силы черпались из веры. Усталость была душевной. От вечной войны на два фронта: с памятью о том, кто был ему близок, и с ненавистью к тому, кто был ему невыносимо нужен, чтобы эту пустоту хоть как-то заполнить. Он взглянул на небо. Ни намёка на знакомый, игривый вихрь. Только бесконечная, холодная синева, которую так любил тот, другой. И где-то там, за этим небом, в своих позолоченных чертогах, наверняка сидел Михаил, уверенный в том, что он — центр вселенной. Юшенг плюнул в потухшее жерло. Пепел зашипел. —Чёрт с вами обоими, — пробормотал он вслух, но без прежней злобы. С какой-то новой, тяжёлой обречённостью. И, превратившись в столб багрового пламени, рванул прочь, не чувствуя ни победы, ни покоя. Лишь знакомое, неутолимое жжение внутри. Несколько дней без Юшенга в Чертогах Бессмертных должны были бы стать благословением. Воздух казался чище, разговоры — разумнее, ничто не взрывалось ядовитыми репликами и не искрило бессмысленной яростью. Для Михаила это было пыткой. Он принимал доклады от своих жрецов в тронном зале, сидя в позе, отточенной веками для максимального эффекта. Солнечный свет, падающий через высокие окна, ласкал его золотые волосы, делая их жидким огнём. Жрец, молодой и робкий, расписывал успехи нового храма на севере. —…и число паломников утроилось, Озаряющий! Они молятся о твоём благословении для урожая… —Скучно, — перебил его Михаил, щёлкнув ногтями по подлокотнику. — Говори о чём-то важном. О победах. О закладке новых алтарей в завоёванных землях. Урожай — это удел богов земли. Я — бог победы. Жрец сглотнул и засеменил, переходя на отчёты о военных успехах вассалов. Михаил слушал вполуха. Его взгляд блуждал по залу, по пустующему трону из чёрного обсидиана напротив. Он обычно сидел там, вытянув ноги, с насмешливым прищуром, и через пять минут обязательно вставил бы какую-нибудь едкую ремарку. «О, смотрите, наш полководец опять путает победу с массовой резнёй. Как оригинально». Или что-то про зеркала. От этой мысли зубы Михаила сжались. Он сконцентрировался на жреце. —…и после твоего знамения в небе, враги бросили оружие и… —Какое знамение? — холодно спросил Михаил. Жрец замер. —Э-э… сияющий лик в облаках, о Великий! —Я не давал знамений в той долине, — отрезал Михаил. Его голос, чистый и режущий, как лезвие, заставил жреца задрожать. — Ты лжёшь, чтобы угодить. Лжец недостоин служить мне. Убирайся. И передай своему архиерею, что если я ещё раз услышу выдумки вместо фактов, я погашу солнце над его епархией на год. Жрец, бледный как смерть, попятился и убежал. Михаил откинулся на трон. Вот. Именно этого не хватало. Не было рядом того, кто бы тут же, с места в карьер, заявил: «Ну вот, напугал щенка. Теперь он побежит и всем расскажет, что бог Дневного Света — самодур с комплексами. Поздравляю, уронил свой культ ещё на полпункта». И пришлось бы оправдываться, доказывать, спорить. А это… заряжало. Вызывало адреналин. Заставляло чувствовать себя живым, а не просто прекрасной статуей. Он встал и подошёл к огромному зеркалу в нише. Его отражение было безупречно. Каждая мышца, каждый завиток волос. Сила, воплощённая в самой совершенной форме. Он знал, что прекрасен. Но знание это сейчас не грело. Оно было… плоским. Неожиданно в памяти всплыло другое лицо. Не женское, не мягкое. Острые скулы, тёмные, почти чёрные волосы, собранные в небрежный узел, и эти глаза — медовые, горящие насмешливым, яростным интеллектом. Михаил моргнул, пытаясь отогнать наваждение. Юшенг. Он. Уродливый, низкорослый, вспыльчивый выскочка. …изящный. Стремительный, как огненная кошка. Своенравный. Хищный. —Чёрт, — Михаил вслух выругался, отвернувшись от зеркала. Он подошёл к столу с картами, развернул свиток с планами новых военных кампаний. Нужно сосредоточиться на деле. На том, что важно. На завоевании веры, на расширении влияния. Но линии на карте расплывались. Он видел не стратегические точки, а вспомина́л, как Юшенг, на одном из прошлых советов, одним движением угля нарисовал прямо на этой карте альтернативный маршрут, разбив его, Михаила, план в пух и прах. —Ты своих людей через болота поведешь, герой? Чтобы они там сгнили, пока ты будешь сиять на холме? Гениально. Он был невыносим. Но он был… точен. И в своей язвительной правоте — неотразим. Михаил швырнул карту на пол. Раздражение, тлевшее в нём с утра, разгоралось. Куда, к чёрту, подевался этот огненный урод? Почему его нет здесь, где он должен быть — под рукой, чтобы можно было в любой момент сорвать на нём злость, доказать своё превосходство, увидеть в этих медовых глазах вспышку ответной ненависти? Эта ненависть была… яркой. Честной. В ней не было подобострастия, не было слепого обожания. Она была вызовом. И Михаил, сам того не признавая, жил этим вызовом. Он вышел на балкон, выходивший в сады Гестии, богини домашнего очага. Там, среди роз и фонтанов, несколько молодых богов и богинь предавались легкому флирту. Увидев его, они замерли, затем начали почтительно кланяться. Одна из богинь, нимфа источников, послала ему робкую, полную обожания улыбку. Раньше это его забавляло. Сейчас — раздражало. Её восхищение было таким… простым. Прямолинейным. «Ты красив, ты силён, я твоя». Скука. Его мысли опять, предательски, вернулись к нему. К той стычке на облачной галерее. К тому, как близко они стояли. Как пахло от Юшенга — не духами, не прахом, а жаром. Диким, опасным, живым. Как его тонкие, сильные пальцы впивались в его доспех. Вспышка чего-то острого и запретного кольнула Михаила ниже живота. Он резко отвернулся, схватившись за каменные перила так, что трещины поползли по мрамору. Нет. Это не… это не то. Это просто ярость. Желание сломать, унизить. Чистая, непересечённая ненависть. Мужчины… мужчины его не интересовали. Никогда. У него были любовницы, толпы их, самые красивые женщины мира. Это — естественно. Правильно. А это… это извращение, порождённое многовековой враждой. Следствие того, что они слишком долго знают друг друга. Слишком много видели. Но даже себе он не мог солгать до конца. В глубине души, в том тёмном уголке, куда не пускал даже собственный ослепительный свет, он знал: Юшенг красив. Не в классическом, солнечном смысле. А как красиво лезвие, как красиво пламя, как красива опасность. В его ярости была страсть, в его изяществе — сила. И это сочетание… возбуждало. Вызывало желание не обладания, а столкновения. Физического, жестокого, где можно было бы свести все эти века ядовитых слов в одну всепоглощающую схватку, где граница между ударом и прикосновением исчезнет. —Ублюдок — прошипел Михаил себе под нос. — Ничтожная, огненная тварь. Вернись, чтобы я мог выбить из тебя эту дурь. Он не скучал. Он жаждал конфликта. Это было благороднее. Правильнее. И уж точно безопаснее для его идеальной, выстроенной вселенной, где он был центром, солнцем, и всё вращалось вокруг него, а не вокруг отсутствия какого-то вспыльчивого Повелителя Огня. С силой оттолкнувшись от перил, он прошёл обратно в свои покои, решив погрузиться в тренировки до изнеможения. Может быть, физическая усталость выжжет из него эту гадость. Это раздражение. Это странное, ненужное чувство, что мир стал пресным и невыносимо правильным, когда в нём не было той одной, единственной, неправильной и безумно раздражающей искорки. Юшенг вернулся в Чертоги не вспышкой пламени, а тенью. Он материализовался в коридоре недалеко от своих покоев, опершись о стену, чтобы не осесть на пол. Внешне — почти неизменен. Тот же изящный стан, те же тёмные волосы, пусть и выбившиеся из узла. Но глаза, обычно пылающие насмешливым огнём, были потухшими, словно покрытыми пеплом. Под ними лежали густые синеватые тени. Аура, обычно ощутимая как жар раскалённой дровяной печи, теперь была едва тёплой, прерывистой. Силы действительно были не бесконечны — они черпались из веры, но их применение, особенно такое масштабное и точное, истощало саму суть. Он сделал несколько шагов, борясь с головокружением, и почти наткнулся на грудь, закованную в знакомые позолоченные доспехи. Михаил. Он стоял посередине коридора, будто караулил. Его лицо, увидев Юшенга, сразу же скривилось в привычной гримасе презрения. — Наконец-то. Решил вернуться из своей песочницы? Уже думал, ты там окончательно подгорел, — его голос прозвучал громко, напыщенно, но в нём не было привычной мощи. Юшенг медленно поднял на него взгляд. — О, смотри-ка… Зеркало с ногами вышло на прогулку, — он выдавил слова, и даже язвительность в них была какая-то плоская, обескровленная. — Прости, что заставил скучать без повода для очередного высокомерного монолога. Он попытался пройти мимо, но пошатнулся. Рука инстинктивно потянулась к стене. Михаил, уже открывший рот для очередной колкости, замер. Его взгляд, обычно скользящий по противнику с оценивающим превосходством, теперь зацепился за детали. За нездоровую бледность под смуглой кожей. За едва заметную дрожь в тонких пальцах, сжимающих складки плаща. За эту неестественную, пугающую тишину вокруг него, где всегда вился жар. — Что с тобой? — спросил Михаил, и тон его был всё ещё резок, но уже без огня. Скорее, требователен. — Выглядишь, как выжатый в бою рекрут после первой сечи. — Озаботился моим видом? Тронут, — Юшенг усмехнулся, но это получилось как-то хрипло и неубедительно. Он снова попытался двинуться. — Отстань, Михаил. Не в настроении я сегодня для твоих… твоих дурацких дрязг. Он назвал его по имени. Без «светоча», без «сиятельства». Просто «Михаил». И от этого что-то ёкнуло у того в груди — не яростью, а чем-то острым и неприятным. — Я не озаботился, — рявкнул Михаил, но это прозвучало фальшиво, даже для его ушей. Он шагнул на пути, не давая пройти. — Ты что, там, в этих своих горах… с кем-то дрался? Нарушил запрет? — А тебе-то что? — в голосе Юшенга на миг вспыхнули искры былой злости, но они тут же погасли, оставив лишь усталое раздражение. — Решил, наконец, доложить Горацию и избавиться от меня? Сейчас самый подходящий момент, герой. Я даже… даже сопротивляться сильно не буду. Он говорил это, глядя куда-то мимо, сквозь него. И эта отстранённость, это отсутствие привычного вызова бесили Михаила сильнее любой насмешки. Но бесили странно. Без прилива адреналина, а с каким-то холодным, тошным осадком. — Не неси чушь, — пробормотал Михаил. Его руки, обычно сжатые в кулаки при виде Юшенга, повисли плетьми. — Ты… просто вымотался. Как последний смертный. — Гениальное наблюдение, — Юшенг закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами. Когда он их открыл, в них не было ни насмешки, ни ненависти. Была только глубокая, костная усталость. — Теперь пропусти. Или убей. Но быстро, ладно? Мне… мне нужно лечь. Последняя фраза была сказана почти шёпотом, и в ней прозвучала такая беспомощность, что Михаил отступил шаг назад, будто от удара. Он смотрел, как Юшенг, не глядя на него, буквально прополз мимо, придерживаясь за стену, и скрылся за дверью своих покоев. Дверь захлопнулась не с огненным шипением, а с глухим, беспомощным щелчком. Михаил остался стоять один в пустом коридоре. Гнев, который он лелеял все эти дни, ожидая возвращения врага, куда-то испарился, оставив после себя странную, неприятную пустоту и ту самую тревогу, которую он отказывался признать. Он вспомнил, как выглядел Юшенг в ту ночь у реки, много веков назад, — так же вымотанный, так же опустошённый, но тогда в его глазах горело хоть что-то. Сейчас — ничего. —Чёрт с ним, — мысленно выругался он, с силой сжимая ладони. — Ему просто надо выспаться. Впитать молитвы. И завтра он снова будет той же ядовитой тварью. Но почему-то эта мысль не принесла облегчения. Напротив, холодная тревога сжала желудок. Он резко развернулся и зашагал прочь, но его шаги, обычно такие уверенные и гулкие, теперь звучали неуверенно. Он даже не заметил, как свернул не в сторону своих сияющих покоев, а к садам Гестии, где тень была гуще, а шум воды в фонтанах мог заглушить нежелательные мысли. Мысли о том, насколько хрупким и… человечным может выглядеть тот, кого он считал вечным, неистребимым раздражителем