Непогасимые

Утро в Зале Бессмертных было неприятно оживлённым. Солнечный свет, который Михаил обычно направлял так, чтобы выгодно подчеркнуть свои черты, сегодня казался ему слишком ярким, слишком обнажающим. Он занял свой трон, стараясь излучать привычное величие, но внутри всё клокотало. Он заметил, как пара богов ремесла — тот самый Хейдэ и богиня гончарного круга — перешёптывались, бросив на его трон быстрый, странный взгляд. Не почтительный, а… оценивающий. Смеющийся. Когда он повернул голову, они мгновенно замолчали, приняв безобидные выражения. — Есть новости? — громко, с вызовом спросил Михаил, обращаясь ко всему залу. — Или вы все разучились говорить в моём присутствии? Наступила неловкая пауза. Затем поднялся Фебас, бог поэзии и вина, вечно немного поддатрый и бестактный. — О, Великий Озаряющий! Как раз новость интересная! По мирам ходит новый хит! Бард из Степей Теней, какой-то гений, ей-богу! Сочинил балладу про… э-э… про вечную борьбу богов! Очень… страстно! Михаил почувствовал, как по спине пробежал холодный мурашек. — Про борьбу богов? — его голос прозвучал опасной медлительностью. — Ну да! — Фебас, не замечая нарастающей бури, радостно продолжил. — Про Огонь и Свет! Очень… образно! Метафорично! Народ в тавернах просто рыдает! Особенно куплет про «золотого быка» и «чёрного дракона»… ну, ты понял. И припев! «Ой, да не штырьём, так клинком, да не словом, так словцом — сходятся в схватке не на жизнь, а в постель под шелковцом!» В зале повисла гробовая тишина. Фебас наконец осознал, что сказал, и побледнел. Михаил сидел не двигаясь. Всё его тело наполнилось ледяным, а затем мгновенно сменившимся на раскалённый, огненным гневом. Его пальцы впились в позолоту трона, оставляя вмятины. — Повтори, — тихо сказал он. Так тихо, что было страшнее любого крика. — Я… я просто передаю творчество масс, — залепетал Фебас. — Повтори припев!! Фебас, дрожа, пробормотал похабные строки. Каждое слово было как пощёчина. «Сходятся в схватке не на жизнь, а в постель…» Его. Его! Бога войны, света, победы, полководца, не знавшего поражений — сводили до… до участника грязного блуда с этим… с этим… — Кто?! — рёв Михаила сотряс зал. Он вскочил, и свет от него погас, сменившись лиловым от ярости сиянием. — Кто этот нищий бродяга? Где его найти?! — Никто не знает, Озаряющий! — запищал кто-то из задних рядов. — Песня как вирус! Её поют уже в десятках королевств! Она… она очень запоминающаяся! Именно этого Михаил и боялся. Его образ, его безупречная, солнечная легенда — запачкана грязными сплетнями, превращена в дешёвый похабный анекдот. И самое мерзкое — эта песня сводила их многовековую, серьёзную, настоящую вражду к пошлому флирту. К постельным намёкам. И, если вчитываться в куплеты, которые уже начали всплывать в его памяти (слухи, долетавшие и раньше, но которые он игнорировал), в этих намёках он оказывался в роли… того, кого пытаются завоевать. «Золотой бык, упёрся рогом, а дракончик ловок и гибок…» Это невыносимо. Это осквернение. — Найти его! — прошипел он, обращаясь не к кому-то конкретно, а ко всем. В его голосе была такая беспощадная жестокость, что даже старые воины среди богов потупили взоры. — Найти этого барда. Привести ко мне. Я лично вырву ему язык и прожигаю им его же похабные свитки. А каждого, кто будет петь эту мерзость — лишу света. Навеки. Он обвёл зал взглядом, полным безумной ярости. Его взгляд упал на пустой трон Повелителя Огня. — И он… — Михаил сказал это слово с таким концентрированным презрением, что казалось, воздух закипит. — Где он? Прячется? Наслаждается славой? Или, может, это его рук дело? — Повелитель Огня в своих покоях, Озаряющий, — тихо, но твёрдо сказал Гораций. Старейшина наблюдал за спектаклем с каменным лицом. — Он восстанавливает силы после тяжёлой работы. И вряд ли причастен к творчеству смертных бардов. Но Михаил уже не слушал. Упоминание Юшенга, его нынешней слабости, которое вчера вызывало тревогу, сегодня лишь подлило масла в огонь. Всё смешалось: унижение от песен, ярость от того, что его связывают с этим существом таким образом, и странное, неистовое желание, чтобы он был здесь. Прямо сейчас. Чтобы сорвать на нём всю эту ярость. Чтобы доказать, дракой, кровью, чем угодно, что между ними — война, а не… не это. — Я найду эту тварь, — объявил Михаил, и в его голосе звенела уже не просто ярость, а одержимость. — И я сотру эту песню из памяти вселенной. А того, кто посмел её сочинить… его имя станет синонимом абсолютной тьмы. Он сошёл с возвышения и тяжёлыми шагами направился к выходу. Боги расступались перед ним, как трава перед лесным пожаром. По пути его взгляд ещё раз скользнул по чёрному обсидиановому трону. И в этот момент, сквозь бешенство, прорезалась другая, ещё более ядовитая мысль: а что, если он уже слышал? Эти похабные куплеты? И что, если… ему плевать? Или, хуже того, он смеётся? Эта мысль была последней каплей. Михаил вышел из Зала, и дверь за ним не захлопнулась, а взорвалась от вспышки слепящего света, оставив после себя оплавленные петли и запах озона. Внутри воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь сдавленным кашлем Фебаса. А в своих покоях, за толстыми дверями, за которыми царила звенящая, усталостью тишина, Юшенг, возможно, и не слышал этого взрыва. Но если бы и услышал — у него, наверное, не нашлось бы сил даже на язвительную улыбку. У него были свои призраки, с которыми нужно было разбираться. И похабные песенки смертных были самой малой из его проблем. Хотя, будь он в силах, он наверняка нашёл бы, что сказать. Что-нибудь вроде: «Наконец-то хоть кто-то уловил суть наших милых бесед, светоч». Но сил не было. И мир, лишённый его острого языка, казался Михаилу вдвойне оскорбительным и неправильным. К вечеру в Чертогах снова запахло озоном и гарью. Воздух в коридорах, ведущих к покоям Повелителей, вибрировал от знакомого, почти успокаивающего напряжения. Михаил, облачённый в новые, ещё более ослепительные доспехи (он потребовал у Эолы вплести в них золотые нити, отражающие свет под особым углом), шёл на встречу с Горацием. Он всё ещё носил в себе яд тех похабных куплетов, но теперь это был холодный, концентрированный гнев, готовый выплеснуться на первого встречного. И, конечно, судьба подбросила ему именно того, на ком он жаждал его выместить. Из-за поворота, грациозный и восстановившийся, появился Юшенг. Он шёл легко, почти невесомо, но в глазах снова плясали те самые насмешливые огоньки. Он выглядел отдохнувшим, собранным и… чертовски довольным собой. — О, — протянул он, замирая. — Личное солнышко. Идущее, должно быть, жаловаться старшим, что его кто-то назвал… как там? «Золотым бычком» в народном творчестве? Михаил остановился как вкопанный. Гнев, холодный и тяжёлый, мгновенно воспламенился. — Ты. Ты слышал эту мерзость. — Сложно не услышать, — Юшенг пожал плечами, делая шаг навстречу. Его голос был сладок, как мёд, и ядовит, как цикута. — Она уже в головах у половины слуг в Чертогах. Напевают под нос. Очень ритмичная, кстати. Запоминающаяся. Особенно про «упрямого быка» и «гибкого дракончика». Поразительно точно подмечено, не находишь? Михаил шагнул вперёд, сокращая дистанцию до минимума. — Это твоих рук дело? — прошипел он. — Нанял какого-то бродягу, чтобы осквернить моё имя? — О, будь у меня столько свободного времени и такая же убогая фантазия, — усмехнулся Юшенг, его глаза бесстыдно блуждали по фигуре Михаила, — я бы сочинил что-то… поинтереснее. С большим количеством деталей. И менее романтизированное. Но, увы, я был занят тем, чтобы не дать горе разворотить континент. Извини, что разрушаю твои конспирологические теории. — Заткнись, — Михаил был так близко, что чувствовал исходящий от Юшенга жар, уже не слабый, а полновесный, обжигающий. — Я найду этого барда. И когда вырву ему глотку, может, заодно узнаю, кто его вдохновил. — Ищи, солнышко, ищи, — парировал Юшенг, не отступая ни на миллиметр. Его губы изогнулись в вызывающей улыбке. — Только вот что интересно… Тебя больше бесит, что о тебе сплетничают, или то, что сплетничают о нас вместе? Что нашу священную, многовековую вражду сводят к… как это там? «К походу в одну постель под шелковцом»? Это был очередной удар ниже пояса, но нанесённый с такой язвительной точностью, что у Михаила перехватило дыхание. Он ненавидел его в этот момент неистово, страстно. И эта ненависть была такой яркой, такой живой, что на мгновение затмила всё — и унижение от песен, и ярость. Он видел только эти насмешливые медовые глаза, эти тонкие губы, изрыгающие отраву. — Между нами нет ничего, кроме желания увидеть, как другой сгниёт в бездне, — выдохнул Михаил, но его собственный голос прозвучал хрипло, не так убедительно, как хотелось бы. — Конечно, конечно, — Юшенг кивнул с преувеличенным пониманием. — Именно это я и читаю в твоих прекрасных, ясных, как горное озеро, глазах. Чистую, незамутнённую ненависть. Без единой тревожной мысли о том, как бы этот упрямый бык… ну, там… сломался. Его шёпот был похож на прикосновение раскалённой проволоки. Михаил неосознанно дёрнулся вперёд, его рука схватила Юшенга за предплечье. Не для удара. Чтобы притянуть ближе, остановить этот ядовитый поток слов, заставить замолчать любым способом. Юшенг не сопротивлялся. Он позволил себя притянуть, и его улыбка стала ещё шире, ещё опаснее. — Вот видишь? — прошептал он. — Не словом, так… захватом. Очень по-твоему. Прямолинейно. Предсказуемо. Они замерли, грудью почти касаясь груди, дыхание смешалось — горячее и учащённое. Пространство между ними искрило так, что, казалось, вот-вот ударит молния. Это был их привычный танец, но сегодня в нём была какая-то особая, лихорадочная острота, обострённая обидными слухами и тем фактом, что один из них недавно был на грани падения, а другой… другой это заметил. Именно в этот момент, когда казалось, что конфликт вот-вот перерастет во что-то совершенно неконтролируемое, в воздухе между ними материализовались три символа: треснувший камень, капля воды и язычок пламени. Они слились в холодную, влажную сферу, из которой прозвучал голос Айлы, лишённый всякой интонации: «Юшенг. Михаил. К нам. Сердцевина. Немедленно. Найден след Ветра.» Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь, проколотый ледяной иглой. Юшенг резко отстранился, и все насмешки слетели с его лица, сменившись настороженной серьёзностью. Даже Михаил, всё ещё кипящий от ярости и чего-то ещё, отпустил его руку, почувствовав ледяной укол важности момента. След Ветра. Лиран. Юшенг даже не взглянул на Михаила. Он просто развернулся и быстрыми, решительными шагами пошёл в сторону Сердцевины, его плащ развевался за ним, как тёмное пламя. Михаил остался на секунду, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Ярость никуда не делась, но она была оттеснена на задний план чем-то более острым — инстинктом воина, почуявшего настоящую угрозу, и странным, неприятным пониманием, что для Повелителя Огня сейчас существует что-то куда более важное, чем их вечная склока. Он фыркнул, поправил доспехи, придав лицу привычное выражение надменности, и двинулся вслед. Но внутри всё ещё клокотало. От песен. От его слов. От этой внезапной, леденящей серьёзности, которая ворвалась в их личную, ядовитую вселенную и напомнила, что за её пределами есть мир, и в нём — проблемы поважнее их грязного флирта под видом вражды.