И даже смерть не разлучит нас. Часть 2. За гранями петли

      

Глава 7.

             Их перебросили на новую базу — дорогу обратно в Америку Луис мог просто не пережить — его переместили в изолятор медблока, но на этот раз протоколы были жёстче. К нему не подпускали никого без костюма химзащиты уровня «Биоопасность-4». Каждые два часа брали кровь, сканировали мозговую активность, проверяли распространение прожилок. Они уже дошли до колена.       Доктор Вандер появилась на второй день за стеклом, с планшетом в руках. Она выглядела серьёзнее обычного.       — Луис, — её голос звучал в динамике мягко, но без обычной лёгкости. — Мы анализируем образцы, которые вы принесли. И… образец, который вы теперь представляете собой. Прогрессия медленная, но стабильная. Мы ищем противоядие на основе данных Харлана. Но нужно время.       — Сколько? — его собственный голос прозвучал хрипло, чужим.       — Мы не знаем. Держитесь. И… постарайтесь сохранять спокойствие. Стресс может ускорить процесс.       Конечно. Сохранять спокойствие, пока твоё тело медленно превращается в инкубатор для биологического кошмара. Fácil. (Легко).       Вечером этого же дня дверь в предбанник изолятора открылась. Вошёл не медик. Вошёл Леон. Он был в простой тёмной одежде, без знаков отличия. На его лице читалась усталость, но он был чист, подстрижен, будто только что вернулся из краткого отпуска, а не из ада.       Он подошёл к стеклу. Луис, сидевший на койке, поднял на него взгляд. Они молча смотрели друг на друга через толстое, небьющееся стекло. Луис видел в глазах Леона то же напряжение, что и на площадке эвакуации. И что-то ещё. Что-то, что он не решался назвать.       Леон поднял руку и приложил ладонь к стеклу. Простой, немой жест. Estoy aquí. (Я здесь.)       Луис медленно, будто его конечности были из свинца, поднял свою руку и прижал ладонь к стеклу с другой стороны, напротив ладони Леона. Холодное стекло было единственной преградой.       Они просидели так, может, минуту. Может, пять. Не говоря ни слова. Не нужно было. Всё было сказано в тишине, в этом жесте, в усталом понимании в их глазах. Они прошли через огонь. Один из них теперь нёс в себе пепел. Но они были живы. И они были вместе. По разные стороны стекла, но вместе.       Леон первым опустил руку. Он кивнул Луису — коротко, твёрдо — и развернулся, чтобы уйти. У самого выхода он обернулся и бросил через плечо, глядя прямо на него:       — Держись, Серра. Мы тебя оттуда вытащим.       И вышел. Луис остался сидеть, глядя на пустое место у стекла, где только что была его рука. Холод внутри, казалось, отступил на сантиметр. Не из-за лекарств. Из-за этих слов. Из-за этого обещания, произнесённого тем низким, хриплым голосом, который он слышал и в кошмарах, и в моменты спасения.       Он лёг на койку, уставившись в потолок. Красный глаз датчика по-прежнему светил. Но теперь он знал: за стенами этой стерильной клетки бьётся не только безличная машина BSAA. Там бьётся чьё-то сердце, полное той же ярости и решимости, что и его собственное. И пока это сердце бьётся — у него есть шанс.       Он закрыл глаза, впервые за долгое время позволив себе не думать о патогене, о Харлане, о боли. Он думал о тёплой ладони на холодном стекле. И этого, как ни странно, было достаточно, чтобы уснуть.       Дни в изоляторе слились в монотонную череду уколов, сканирований и бессонных ночей. Фиолетовые прожилки на ноге Луиса остановили свой рост на середине бедра, словно встретив невидимый барьер. Но они не исчезали. Они пульсировали тусклым, зловещим светом при определённом освещении, напоминая о том, что внутри него дремлет инородная, чуждая жизнь. Медики говорили о «стабилизации», но в их глазах читалась тревога. Они никогда не видели ничего подобного.       Луис стал изучать сам себя как образец. Он требовал доступ к своим анализам, строил графики, сравнивал белковые маркеры с данными из архива Харлана. Работа стала его якорем. Пока его мозг был занят решением задачи, страх отступал. Он обнаружил странную аномалию: его иммунная система не атаковала патоген. Она… игнорировала его. Как будто признавала частью себя. Como si siempre hubiera estado aquí. (Как будто он всегда здесь был.)       На седьмой день карантина дверь в предбанник снова открылась. Вошёл Крис Редфилд, а за ним — Леон. Оба были в чёрном, без каких-либо опознавательных знаков. Лица серьёзные. Деловые.       Крис приложил свою карту к панели, и в стекле изолятора открылось небольшое окошко для передачи предметов, снабжённое герметичными перчатками. Он положил внутрь планшет, на экране которого горели знакомые генетические последовательности и… новая, усовершенствованная формула ингибитора.       — Мы расшифровали основную часть архива, — сказал Крис без предисловий. — Харлан не просто усиливал патоген. Он встраивал в него триггеры. Ключи. Один из таких триггеров — определённая комбинация нейромедиаторов, вырабатывающихся при сильном стрессе или… острой эмоциональной боли. Это то, что заставляет его «просыпаться» и атаковать память.       Луис взял планшет, его глаза быстро бегали по строкам. Он понял. Es una cerradura. (Это замок). А его собственная травма, его петля… Es la llave. (Это ключ.)       — Значит, я… идеальный носитель, — тихо произнёс он.       — Не только носитель, — вмешался Леон. Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Судя по данным, ты — стабилизатор. Патоген в тебе не мутирует хаотично. Он… успокаивается. Находит равновесие. Харлан, возможно, искал кого-то вроде тебя годами. Кого-то с уникальной травмой, которая могла бы усмирить его творение, а не быть уничтоженной им.       Луис посмотрел на прожилки на своей ноге. Не как на болезнь. Как на… симбиоз? От этой мысли стало муторно. ¿Me estoy convirtiendo en parte de esto? (Я становлюсь частью этого?)       — Новая формула, — продолжил Крис, указывая на планшет, — это не просто ингибитор. Это «переключатель». Теоретически, он должен не убивать патоген, а заставить его войти в состояние перманентной «спячки». Отключить триггеры. Сделать его безвредным. В том числе и в тебе.       — Теоретически, — повторил Луис.       — Протестировать можем только на тебе, — прямо сказал Крис. — Других живых носителей с таким уровнем интеграции нет. Риск велик. Если формула не сработает или вызовет обратную реакцию…       — Это может меня убить, — закончил Луис. Он отложил планшет. В кабине воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом оборудования. Он посмотрел на Леона. Тот стоял, скрестив руки, его взгляд был прикован к Луису, но лицо оставалось непроницаемым. ¿Qué piensas? (Что ты думаешь?)       — Выбор за тобой, — сказал Крис. — Мы не можем приказать. Это не операция. Это медицинский эксперимент.       Луис закрыл глаза. Он видел лица жителей Хейвен-Спрингс. Видел искажённое «лицо» того существа в вентиляции. Видел пустые глаза призрака в камере Харлана. Этот патоген был раковой опухолью на теле мира. И он, Луис Серра, по чудовищной иронии судьбы, мог быть единственным, кто носил в себе не только болезнь, но и ключ к её излечению.       — Сколько у меня времени? — спросил он, не открывая глаз.       — Прожилки стабильны, но мы не знаем, что будет дальше, — ответил Крис. — Дни. Недели. Месяц, если повезёт.       Луис открыл глаза. Он смотрел не на Криса. Он смотрел на Леона.       — ¿Y tú? (А ты?) — спросил он тихо. — ¿Qué debo hacer? (Что я должен сделать?)       Леон замер. Казалось, даже воздух вокруг него перестал двигаться. Он медленно разжал скрещённые руки. Его взгляд, голубой и невероятно уставший, был полон такого сложного коктейля эмоций, что Луис не смог расшифровать и половины. Была ярость. Была беспомощность. Была та самая стальная решимость, которую Луис видел в самые тёмные моменты. И что-то ещё… что-то глубокое, личное, что Леон никогда не выпускал наружу.       — Debes vivir (Ты должен жить), — сказал Леон, и его голос прозвучал хрипло, с усилием, будто эти слова рвали ему горло. — Tienes que sobrevivir. Contra viento y marea. (Ты должен выжить. Вопреки всему).       Это не был ответ. Это была молитва. Приказ. Кредо. Всё, что у них было.       Луис глубоко вдохнул. Он взял планшет и снова посмотрел на формулу. Сложную, элегантную, смертельно опасную. Mi propia creación. (Моё собственное творение, в некотором роде.)       — Хорошо, — сказал он, глядя на Криса. — Делайте.       Крис кивнул, его лицо не дрогнуло, но в его глазах на мгновение мелькнуло уважение.       — Подготовка займёт двенадцать часов. Нужно синтезировать препарат в стерильных условиях. Ты получишь седацию. Процесс будет контролироваться.       Он развернулся и вышел, оставив Луиса наедине с Леоном.       Молчание повисло тяжёлым, неловким покрывалом. Луис снова посмотрел на свою ногу, на эти зловещие фиолетовые линии. Mi nuevo tatuaje. (Моя новая татуировка.)       — Parece que siempre termino en una jaula (Кажется, я всегда в клетке), — пробормотал он.       — Эта клетка пытается тебя спасти, — тихо сказал Леон. Он сделал шаг ближе к стеклу. — В отличие от других.       — Думаешь, сработает?       — Должно.       Луис фыркнул.       — Это не ответ.       — Это всё, что у меня есть, — отрезал Леон. Он помолчал, его взгляд блуждал по стерильным стенам, будто ища слабое место, выход, решение. — Ты… важен. Для миссии. Для… — он запнулся, с силой сглотнув. — Ты важен.       «Para ti. (Для тебя)», — мысленно закончил Луис, но не посмел сказать вслух. Вместо этого он кивнул.       — Знаю. Gracias por… — он махнул рукой, включая в этот жест и спасение в джунглях, и ладонь на стекле, и эту немую поддержку сейчас. — Por todo. (Спасибо за все)       Леон не ответил. Он просто стоял, и его молчание было красноречивее любых слов. Он смотрел на Луиса так, будто пытался запечатлеть каждую черту, каждый оттенок кожи, каждую прожилку, каждую тень под глазами. Как будто боялся, что это видение в последний раз.       — Мне нужно идти, — наконец сказал он, голос снова стал ровным, профессиональным. — Подготовка. Буду рядом. Когда… когда это будет происходить.       — No me dejes solo (Не оставляй меня одного.), — вырвалось у Луиса, прежде чем он смог остановиться.       Леон встретил его взгляд, и в его глазах что-то дрогнуло, сломалось, а затем снова скрылось за стальной броней.       — Никогда, — сказал он тихо, но так, что слова, казалось, отпечатались в самом воздухе. И развернувшись, он ушёл.       Луис остался один. Но на этот раз одиночество не было таким всепоглощающим. Оно было наполнено тихим гулом подготовки за стенами, тяжёлым весом предстоящего испытания и эхом одного-единственного слова, сказанного с той невероятной, сокрушительной серьёзностью, на которую был способен только Леон Скотт Кеннеди.       Nunca. (Никогда.)       Двенадцать часов спустя в его изолятор вошли четверо медиков в костюмах химзащиты. Они подключили его к датчикам, ввели седативные препараты. Мир поплыл, стал мягким и безразличным. Последнее, что увидел Луис перед тем, как сознание поглотила белая пелена, — это силуэт за стеклом. Высокий, прямой, неподвижный. Стоящий на посту.       И он позволил тьме забрать себя, зная, что, когда он проснётся — если проснётся — этот силуэт всё ещё будет там. Ожидая. Потому что он обещал. Nunca.

***

      Сознание возвращалось не резко, а медленно, словно всплывая из густой, тёплой смолы. Сначала пришло ощущение тела — тяжёлого, ватного, пронизанного странной, глухой болью, будто после долгой лихорадки. Потом звуки: монотонное пиканье кардиомонитора, шипение кислорода, приглушённые голоса за стеклом.       Луис попытался открыть глаза. Веки были свинцовыми. Он сделал усилие, и мир проявился перед ним размытым, залитым слишком ярким светом. Он был всё в той же изоляционной камере, но теперь к нему было подключено ещё больше трубок и проводов. В груди тупо ныло место, куда, вероятно, вводили препарат.       Он медленно повернул голову. Прожилки. Он посмотрел на свою правую руку, лежащую поверх стерильного одеяла. Фиолетовые линии всё ещё были там. Но… что-то изменилось. Они не пульсировали. Их цвет казался тусклее, приглушённым, словно выцветшим. Он попытался пошевелить пальцами. Получилось. Боль, та ледяная, гложущая боль в ноге, отступила, сменившись глубокой, костной усталостью.       За стеклом, в предбаннике, заметно движение. К нему подошла доктор Вандер в защитном халате, её глаза за очками внимательно изучали показания на планшете, а затем — его самого. Она что-то сказала в микрофон, и её голос, искажённый динамиком, прозвучал в камере:       — Доктор Серра? Вы меня слышите?       Он кивнул, и это простое движение вызвало лёгкое головокружение.       — Sí… — его собственный голос был хриплым шёпотом. — Сработало?       — Показатели стабильны, — ответила она, избегая прямого ответа. — Активность патогена резко снизилась. Биомаркеры стресса и нейронной возбудимости в норме. Прожилки… демонстрируют признаки регрессии. Пока рано говорить об успехе, но… это многообещающе.       Regresión. (Регрессия). Значит, не убит. Усыплён. (Dormido). Спящий. Как и планировалось.       Он закрыл глаза, позволив слабому облегчению омыть его. Он не умер. Пока нет. И кошмар внутри него, кажется, уснул.       — Побочные эффекты? — спросил он.       — Сильная слабость, возможны головные боли, тошнота. Ваш организм пережил мощный химический и нейрологический шок. Вам потребуется время.       Время. У него, кажется, его снова появилось предостаточно.       Дверь в предбанник открылась, и внутрь вошёл Крис Редфилд. Он обменялся с доктором Вандер несколькими тихими фразами, кивнул, а затем подошёл к стеклу. Его взгляд, привычно тяжёлый, изучал Луиса.       — Ты сделал это, Серра. Данные, которые ты принёс… они уже используются для создания протоколов нейтрализации остаточных очагов. Хейвен-Спрингс начинают зачищать. Без новых вспышек.       Это была высшая похвала, на которую был способен Крис. Луис кивнул, не в силах улыбнуться.       — А… Харлан?       — В бегах. Лабораторию мы взяли штурмом через час после вашего ухода. Пусто. Он всё предусмотрел. Но теперь у нас есть его архив, его образцы и… ты. Живое доказательство того, что его «шедевр» можно остановить. Рано или поздно мы его найдём.       Луис снова кивнул. Мысль о том, что Харлан на свободе, была как осколок льда в груди. Но даже этот лёд таял под грузом усталости.       Крис что-то ещё сказал доктору Вандер и вышел. Луис остался наедине с тиканьем аппаратуры и собственными мыслями. Он снова посмотрел на свои руки. Спящий патоген. Он всё ещё был внутри. Часть его. Навсегда? Quizás. (Возможно). Но теперь это была не бомба замедленного действия. Это был… шрам. Уродливый, опасный, но шрам. След битвы.       Он снова начал проваливаться в сон, когда заметил движение у стекла. Он заставил глаза оставаться открытыми.       Леон стоял там. Он был в простой тёмной футболке и штанах, без оружия на виду. На его лице была та же усталость, что и у Луиса, но в его глазах горел странный, новый свет. Не торжество. Не облегчение. Что-то вроде… признания. Глубокого, безмолвного признания.       Он не стал говорить через динамик. Он просто стоял и смотрел. А потом снова, как и тогда, поднял руку и прижал ладонь к стеклу.       Луис, собрав последние силы, медленно высвободил свою руку из-под одеяла, преодолевая сопротивление слабости и трубок, и прижал свою ладонь к стеклу с другой стороны. Напротив руки Леона.       Никаких слов. Никаких улыбок. Только холодное стекло, тёплая (или это ему казалось?) тень ладони напротив, и тишина, полная всего, что они не могли и никогда, возможно, не смогут высказать.       Так они простояли минуту, другую. Потом Леон опустил руку. Он кивнул Луису — коротко, твёрдо — и развернулся, чтобы уйти. Но на пороге он обернулся и бросил один-единственный взгляд. В нём было столько всего: и «держись», и «я здесь», и «мы справились», и что-то ещё, такое личное и обжигающее, что Луису пришлось закрыть глаза.       Когда он снова их открыл, Леона уже не было. Но ощущение… ощущение присутствия осталось. Как и обещание, данное не словами, а молчанием. Никогда не оставлю.       Луис позволил себе расслабиться. Больше не нужно было бороться. Не сейчас. Сейчас можно было просто быть. Дышать. Чувствовать, как тяжёлый, ядовитый холод внутри медленно отступает, сменяясь простой, человеческой усталостью.       Он смотрел в белый потолок, слушая ровный звук своего сердца на мониторе. Estoy vivo. (Я жив.) И, кажется, впервые за очень долгое время, это «жив» не было проклятием или временной передышкой между кошмарами. Это было просто фактом. Горьким, несовершенным, но фактом.       Он снова закрыл глаза. На этот раз сон пришёл не как шанс сбежать, а как награда. И в нём не было ни петель, ни цепей, ни шепчущих теней. Был только глубокий, тёмный покой. И далёкий, но неотступный шум вертолётных лопастей где-то на краю сознания — звук мира, который продолжался. Мира, в котором у него, Луиса Серры, против всякой логики, всё ещё было место.       Восстановление было медленным и мучительным. Слабость не отпускала, как будто патоген, усыплённый, вытянул из него всю жизненную силу. Прожилки на коже побледнели до почти невидимых сиреневых теней, но не исчезли. Они стали частью ландшафта его тела, как шрамы — напоминание, но не угроза. Медики называли это «стабильной ремиссией». Луис называл это «хрупким перемирием».

***

      Через неделю его перевели из гермоизолятора в обычную палату медблока. Дверь теперь открывалась без шипения, окно (пусть и с решёткой) пропускало настоящий солнечный свет. Свобода в квадратных метрах. Он мог вставать, делать несколько шагов до кресла у окна. Мир за стеклом был тем же — база BSAA, заборы, патрули, — но теперь он смотрел на него не как узник, а как… пациент.       Леон появлялся каждый день. Ненадолго, молча. Он приносил вещи: свежую одежду, которая не была стандартной униформой, книгу стихов на испанском, термос с тем самым правильным кофе из кафетерия наверху. Он ставил всё это на тумбочку, кивал и либо уходил, либо садился в угол на стул, погружаясь в тишину или в отчёты на планшете. Его присутствие было не тягостным, а… прочным. Как стена, о которую можно опереться.       Однажды, когда Леон, поставив кофе, уже повернулся к выходу, Луис не удержался.       — Не надоело навещать калеку?       Леон остановился, не оборачиваясь. Плечи его были напряжены.       — Нет, — коротко бросил он и вышел.       «Qué hombre más extraño. (Какой странный человек)», — подумал Луис, но на душе стало тепло. Теплее, чем от кофе.       На десятый день к нему пришла доктор Вандер с папкой в руках. Её выражение было деловым, но не бесстрастным.       — Доктор Серра, ваши показатели позволяют говорить о переводе вас в статус амбулаторного пациента. Вам будет выделена комната в жилом блоке для персонала, но с обязательным ежедневным медосмотром. И… — она сделала паузу, — …капитан Редфилд просил передать, что, когда вы будете готовы, у него есть предложение. Касательно вашей дальнейшей работы в BSAA.       Сердце Луиса ёкнуло. Работа. Не каторга в лаборатории «Дельта». Предложение.       — Какого рода?       — Это вам лучше обсудить с ним лично. Но, судя по тону, речь идёт не о калибровке спектрометров.       Она улыбнулась ему — впервые за всё время — и ушла.       Ещё через три дня его выписали. А через день они вернулись в Америку.       Луис стоял в той же серой комнате в жилом блоке, но теперь она казалась ему просторной. На столе лежала та самая книга стихов и маленькое, крепкое комнатное растение в горшке — герань. Без открытки. Но он знал, от кого.       На следующее утро он надел новую, купленную кем-то (Леоном? Эшли?) одежду — простые штаны и тёмно-синюю рубашку — и пошёл в кабинет Криса. Его шаги по коридорам были неуверенными, но твёрдыми. Люди, которых он встречал, теперь смотрели на него иначе. Не с опаской, а с любопытством, а некоторые — с кивком, граничащим с уважением. Слухи о «Проекте Хронос» и его роли в нём, видимо, просочились.       Крис сидел за столом. Увидев Луиса, он отложил бумаги.       — Серра. Садись. Как самочувствие?       — На ногах, — ответил Луис, опускаясь в кресло.       — Этого пока достаточно, — Крис откинулся на спинку. — Я буду краток. Твои знания, твой… уникальный опыт, твоя работа по расшифровке данных Харлана — бесценны. Но держать тебя в лаборатории за микроскопом — расточительство.       Луис замер, не дыша.       — Я формирую новое подразделение. Быстрое реагирование на биологические угрозы нового типа. Те, что связаны с нейро-патогенным воздействием, с целенаправленными мутациями. Полевые аналитики, которые могут работать в эпицентре, рядом с оперативниками. Оценивать угрозу на месте, предлагать решения в режиме реального времени, — Крис смотрел прямо на него. — Я хочу, чтобы ты возглавил научную часть этого подразделения. Не в чине. По сути. Твоя задача — отбирать и обучать специалистов, разрабатывать протоколы, выезжать на сложные вызовы. В паре с опытным полевым агентом.       Луис почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Возглавить. Выезжать. Не винтик. Un arquitecto. (Архитектор.)       — Агент… — начал он.       — Кеннеди, — закончил Крис. — Он уже согласен. Говорит, вы… нашли общий язык. И доказали, что можете работать в одной упряжке.       «¿En una misma jaula, querrás decir? (В одной клетке, хочешь сказать?)» — мелькнула мысль, но Луис лишь кивнул. Сердце забилось чаще, но на этот раз не от страха. От предвкушения.       — Это… большая ответственность.       — Именно поэтому я предлагаю это тебе, — сказал Крис. — Ты знаешь врага изнутри. Ты прошёл через его ад. И ты выбрался. Таких людей мало, — он помолчал. — Подумай. Ответ нужен через два дня.       Луис вышел из кабинета, и его мысли путались. Возглавить. Учить. Ездить в самое пекло. С Леоном. Это был шанс не просто искупить вину, а превратить её в оружие. В защиту. Это была дорога вперёд. Длинная, опасная, но его дорога.       Он не пошёл сразу в свою комнату. Он поднялся на три этажа выше, в тот самый кафетерий. Было поздно, зал был почти пуст. Он взял два кофе у стойки и сел за столик у окна, смотря на закат, окрашивающий базу в оранжевые и багровые тона.       Через десять минут к его столику подошёл Леон. Он был в чёрной куртке, выглядел так, будто только что вернулся с тренировки или короткой вылазки.       — Редфилд говорил с тобой, — сказал он не как вопрос, а как констатацию, садясь напротив.       — Sí.       — И?       — И я думаю.       Леон кивнул, взял предложенный ему стакан с кофе. Он пил молча, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за окно, где садилось солнце.       — Это будет тяжело, — сказал он наконец. — Чаще, чем хотелось бы, мы будем лезть в такие дыры, как эта лабораторитя. И хуже.       — Lo sé. (Я знаю).       — И ты не будешь сидеть в тылу. Тебе придётся быть на линии. Со мной.       — Eso también lo sé. (Это я тоже знаю.)       Леон перевёл на него взгляд. В его глазах не было вызова. Была та же усталая серьёзность, что и всегда, но теперь в ней читалось… партнёрство. Равное.       — Тогда зачем думать?       Луис улыбнулся. Первый раз за долгое время — по-настоящему, без горечи.       — Para darle emoción. (Чтобы добавить драматизма.)       Леон фыркнул — коротко, почти неразличимо. Уголок его рта дрогнул.       — Idiota. (Идиот.)       Слово прозвучало почти по-дружески. Луис рассмеялся, тихим, хриплым смехом, от которого заныли рёбра. Он откинулся на спинку стула, глядя на Леона, на его невозмутимое, вечно напряжённое лицо, освещённое закатом.       — Está bien. (Ладно.) Acepto. (Я согласен.)       Леон медленно кивнул. Он поднял свой стакан с кофе, как бы в молчаливом тосте. Луис последовал его примеру. Они выпили. Кофе был горьким, крепким, идеальным.       — Когда начинаем? — спросил Луис.       — Как только доктора тебя отпустят окончательно. А пока… — Леон достал из внутреннего кармана куртки плоскую, металлическую флешку и положил её на стол. — Первое задание. Архивы «Прометея». Выделить ключевые направления исследований Харлана, которые он мог продолжить в других местах. Составить список вероятных целей.       Луис взял флешку. Она была тёплой.       — ¿Ya mandando órdenes, jefe? (Уже командуешь, шеф?)       — Alguien tiene que hacerlo. (Кто-то же должен), — парировал Леон без тени улыбки, но в его глазах мелькнула искорка. — И не называй меня так.       — Como quieras, Leon. (Как скажешь, Леон), — сказал Луис, и имя прозвучало легко, естественно, без титулов и фамилий.       Они допили кофе в тишине, наблюдая, как последние лучи солнца скрываются за горизонтом. Впереди была ночь. А за ней — новое утро. И в этом утре, впервые за бесконечно долгое время, Луис Серра не видел клетки. Он видел точку старта. И человека рядом, с которым предстояло пройти долгий, опасный путь. И этого, как ни странно, было более чем достаточно.