На поводке

      Тэхён был из тех, кто после бурной «ночи любви» любил выкурить сигарету. Прямо в кровати, небрежно стряхивая пепел на пол — «не парься, уберут». Никакого душа, не сразу, он просто лежал, свесив голову, и курил, выпуская дым в потолок и поглаживая липкого от пота Юнги свободной рукой. Иногда Юнги казалось, Тэхён не сигаретный дым вдыхает, а его — тлетворного. Затягивается, вынимая из души Юнги всё, что должно убить, пропускает через лёгкие и делает протяжный выдох, посмеиваясь, наслаждаясь. Тэхёну вкусно. Тэхёну хорошо — это всё убьёт не сразу, напомнит о себе некоторое время спустя. Юнги тоже хорошо, но на лице это не написано.       Его лицо похоже на холодный мраморный камень: будто из него высосали весь стыд — губами Тэхёна, — оставляя лицо и тело обескровленными, матово-белыми, а сердце — бесчувственным. Все чувства он извлекал из себя на сцене. Оркестровая яма взрывалась звуками, и, прыгая по нотам, Юнги гнулся подобно гибкому тростнику, складывался пополам, замирал, как натянутая тетива, в шпагате, кружился как юла и, отдаваясь всецело музыке, вскрывал грудную клетку — обнажал душу перед рукоплещущим зрителем. Там и оставлял их — хороня под светом софитов и бурей оваций.       Распластанный под Тэхёном, не менее гибкий и подвижный, Юнги язвил, нагим было тело, но не душа. Оркестр в их постели играл музыку похоти, созданную из шлепков голых тел и грязных тэхёновских разговоров, и перекрыть саркастичность Юнги Тэхён не мог, не хотел — ему нравилось, что тот не молчит. Всегда хриплый голос, будоража, заползал в уши, заставлял волоски на загривке вставать дыбом, резонировал в глубине желудка, щекотал в межреберье. Доводя его до исступления, Тэхён обнажал его сам, сцеловывал извечную манерность и заставлял опустить носик, на кончике которого тоже легко оставлял поцелуи, кляня себя и благодаря всех известных ему богов — светлых и тёмных — за эту дозволенность, о которой раньше только мечтать и смел.       Мечтал и молчал о желании, а встречи их, между тем, происходили постоянно, словно оба были связаны одним поводком-своркой: сватовство брата Тэхёна к сестре Юнги, затем их свадьба, рождение детей одного за другим, меж этим — семейные праздники — судьба сводила их лицом к лицу и, будто в насмешку, держа на расстоянии вытянутой руки, каждый раз давала понять, что между ними слишком много «но». Почти родственники, оба мужчины и такие разные, что только неисправимый романтик мог представить их вместе как пару.       Но однажды Тэхёну удалось перехватить ручку скрепляющего их поводка и вручить её Юнги, и всё произошло подобно ожившей серии кадров из кинематографической картины, что, щёлкая, сменялись, приближая Юнги и Тэхёна, как главных героев, друг к другу неотвратимо и беспощадно.       Декорацией послужил императорский святочный бал, все послевоенные балы были похожи, с той лишь разницей, что для двух людей этот бал изменил всё. Балетная труппа, лишённая возможности сменить наряды после постановки, была приглашена в полном составе; прима и дамы к ней приближённые без умолку щебетали о том, кого же из них пригласит «знаменитый капитан Ким», который в своём отнюдь не почтенном для капитанства возрасте был увешан медалями, как рождественская ель шарами, и снискал себе славу, идущую далеко впереди него. Юнги не хотел ни на бал идти, ни наблюдать жалкую картину охмурения несносного капитана, от необычной, какой-то прямоугольной — словно выверенной по линеечке — улыбки которого подкашивались коленки у всех особ женского пола. И почему-то у Юнги…       Он категорично отрицал это, ловя в зеркале отражение вспотевшего, с тяжёлым дыханием, одетого как принц молодого мужчины, чьи колени не должны были быть подобны коленям кукол на шарнирах, но упирающаяся в стену ладонь выдавала его и уравнивала с очарованными капитаном дурочками; сердце из-за этого шалило, делая позу неустойчивой. В воздухе искрило чувство опасности, жалости к себе, отчаянное желание спрятаться. Спастись. Но всё, что мог он позволить себе — это опоздать и прийти тогда, когда все кавалеры, как и дамы, будут разобраны, опоздать и вцепиться в бокал шампанского, сливаясь с интерьером, опоздать и… уткнуться носом в грудь капитана Ким Тэхёна, который тоже решил опоздать. И принять наконец, что спасения нет.       Юнги считал началом именно этот бал, а если чувства — или, вернее, искорки, глупые предвестники, — и появлялись раньше, он предпочитал их не замечать — непотребно.       «Репутация!» — напомнил ему строгий голос матери в голове, когда ладони уже жадно вцепились в обтянутые тканью форменного пиджака кажущиеся стальными предплечья. У Юнги икры словно стальные, и эта схожесть его рассмешила, он икнул, но рук не убрал. Стальной — Юнги в тот же вечер узнал, что у того не только мускулы на руках из стали — капитан пригласил его на танец.       Согласиться — и лишиться репутации, сказала бы мать, но времена были другие. Юнги оглянулся на танцующих, поймал глазами других мужчин, которым не нашлось дам…       Под звуки тающего фокстрота       Один — из взвода, один из роты,       Он заменяет собой кого-то,       Из тех, которых не дождались.       …и кивнул.       И тогда из искр разгорелся пламень, в его ярком сиянии не заметить своих чувств стало нельзя. Юнги понял — отрицать это с ума сводящее влечение, отражение которого находил в истовом взгляде Тэхёна, просто невозможно. И глупо. И может, Юнги глуп, но он позволил утянуть себя в танец, позволил вести и позволил себе быть ведомым под чужие завистливые взгляды.       Для Тэхёна же всё началось гораздо раньше. Настолько раньше, что он мог бы и не вспомнить уже увлечение шальной юности, коим ему казался в ту пору младший брат его названной невесты (что тогда, что сейчас было модно устраивать брачные союзы детей), но мгновения-воспоминания о Юнги не стёрла даже страшная контузия — подарок врага, сохранённый в секрете от родственников и от Юнги, — которая несколько лет назад надолго «выбила его из седла». От недуга Тэхён излечился, от тянущего чувства в груди — нет. Смирился, позволил ему быть и рвать внутренности от невозможности быть вместе.       Именно это чувство некогда заставило его разорвать помолвку и уйти в военные: разворачивалась военная кампания, юнцы требовались как пушечное мясо — лучшей возможности избавиться от запретного чувства, лишившись жизни на поле боя, и представить было нельзя. К счастью, место жениха занял старший брат. К счастью, хотя Тэхёну тогда казалось, что к огорчению, он выжил и упорно выживал на протяжении всей войны, попутно получив «героя», но не получая удовлетворения, ведь героя ему хотелось совершенно другого, и не на грудь, а глубже — в самое сердце. Но этот герой танцевал на сцене принцев и был недоступен так же, как недоступна Луна на усыпанном звёздами небосводе — смотреть можно, трогать нельзя; и наблюдать его Тэхён мог так же не часто — лишь когда не было туч. Что глупо, но тучи эти Тэхён создавал сам: разочарованный дарованной ему тараканьей живучестью, по окончании войны он по собственной воле пошёл служить в специальные императорские войска, что сводило количество встреч с Юнги к минимуму.       Он и на святочный бал идти не хотел — лишь потому что желал увидеть Мин Юнги так сильно, что боялся — сорвётся, а Юнги, конечно, остановит его полным презрения взглядом и скажет, что это моветон. Не услышь Тэхён те волнительные разговоры между рядовыми, не передумал бы, но в это время женщин на балах было меньше, чем мужчин — солдат; и те, что с чинами, первыми разбирали всех прелестниц, остальным оставались в пары однополчане…       Он приглашает, ведёт и кружит,       Вмиг становясь женихом и мужем…       Он без жены — значит, безоружен.       Война не знает ни нот, ни лиц.       …или, как в тот день, — артисты балета, и споры за них велись нешуточные.       Ким Тэхён решил, что ни один из них танцевать с Мин Юнги не будет. Так и случилось — он выследил его и пригласил сам, а Юнги кивнул. Юнги, что был манерен до тошноты, слишком возвышен и куртуазен до манекенности, позволил ему вести и увести себя после наверх, в комнаты — все «но» рухнули.       После этого памятного бала нужды себя сдерживать больше не осталось. Встречи — долгожданные, страстные, недолгие — стали глотками свежего воздуха в смрадной духоте будней. Но всякая жаркая ночь заканчивалась тем, что они разбегались под утро: каждый, оставив в остывшей постели частичку себя, спешил вернуться к собственному курсу жизни; куда вели их эти курсы — оба уже не знали, былая уверенность в жизни, которая была до этого бала, осталась там — «до». «После» было зыбким и хрупким, но таким настоящим, что в его надёжности сомневаться не приходилось. Единственное, Юнги просил придерживаться лишь одного крохотного правила — совершенная секретность, и Тэхён, который в этом был настоящим профессионалом, покорно исполнял его.       Покорность — черта Тэхёна, которая Юнги пленила и заставляла шалеть. Да, он был красив — красив до безобразия, в не меньшей мере вульгарен, охоч до брани и распущен, что в аристократическом, сахарном Юнги отзывалось смятенной, восторженной вибрацией, желанием говорить дикости в ответ, раскрыть себя — раскрыть свои пламенные чувства перед Тэхёном, но вот тот говорил новую пошлость, и настроение Юнги менялось, и лишь послевкусие от лишних признаний, так и не сказанных, вязало язык и саднило горло. Но ни красота, ни языкастость и рядом не стояли с тем, как покорлив был Тэхён. Как он был предан. Верен, как-то даже по-собачьи: ей палку кинь, она обязательно вернётся с нею, заливая слюной ноги хозяина. Ноги Юнги Тэхён не заливал слюнями. Искривлённые, выгибающиеся «горкой», некрасивые, он целовал их, ласкал, нежил, не брезгуя, — боготворил, повторял: «Ваша Светлость», — и пьяно улыбался, будто испытывал от этого неразумное счастье. Это умиляло и вызывало в душе Юнги некую неотвратимую печаль, но вместе с тем и гулкое биение сердца.       Потому что сегодня Тэхёна здесь быть не должно было, он был в какой-то горячей точке — а может в холодной — географически, которая всё равно была горячей — с огнестрелами и бомбами, — но он, наверняка нарушив устав, бросил всё и прилетел. Потому что о падении премьера со сцены кричали везде, даже до очередной тайной миссии Тэхёна докричались.       Глупо. Всё произошло быстро и глупо: чужой пируэт вышел за рамки своей зоны, задел стоящего к нему спиной Юнги, и дальше всё было как в замедленной съёмке — потерявший равновесие, он раскинул руки, как птица, и ласточкой, двигая ногами-хвостом словно ножницами, полетел вперёд, больно зацепился за край сцены, кувыркнулся с неё и умудрился красиво приземлиться в яму перед ошеломлёнными музыкантами, словно он не балетом всю жизнь занимался, а цирковой акробатикой. Зрители были в восторге — такое шоу. Юнги собой был недоволен, вывихнутая лодыжка лишь добавила мрака в убитое настроение и отправила его на больничный.       Он не тянул за поводок, но Тэхён, он чуял его, как пёс чует зарытые в земле кости. Не прислал телеграмму, не предупредил через кого-то, просто появился на пороге его номера — Юнги привык жить в отелях — и, кинув рюкзак у дверей, вскинул бровь, мол, «какого чёрта ходишь, дверь мне открываешь сам, и вообще». Ничего из этого Тэхён не сказал, но Юнги прочёл всё в его больших, тёпло-карих, подёрнутых сразу и тревогой и заботой глазах верного пса, и когда Тэхён подхватил его под ягодицы, прижимая спиной к противоположной стене узкого коридора, не стал оправдываться — запустил пальцы в короткие волосы, язык — в его рот и забыл, что у него что-то болело. Тэхён был нежен — он всегда нежен — и молчалив. После — курил и стряхивал пепел на пол, другой рукой водил по подвёрнутой ноге выше наложенного бинта — вдоль икры, под коленом, сжимая и разжимая бедро, — смотрел так, словно травма эта произошла по его вине.       Юнги знал, что это только на поверхности, в глубине Тэхён корил себя о большем: в невозможности раскрыться и быть вместе так, как могли другие — другие, которым подобное было дозволено и даже поощрялось. А что ждёт их, если они оступятся или будут неосторожны? Тэхёна — разжалование и казематы, Юнги — свержение со сцены и место где-то рядом, на соседних нарах. Ничего хорошего. Хорошо сейчас, когда Тэхён гладит его по ноге и выпускает в потолок густые клубы дыма, Юнги ищет его глазами, продираясь сквозь эту завесу, к своему облегчению находит, губы сами расползаются в кроткой, удовлетворённой улыбке. Никакого душа, не сразу. Они просто лежат, потные и липкие, и наслаждаются этим коротким «вместе», а Юнги кажется, Тэхён не сигаретный дым вдыхает, а его — тлетворного. Затягивается, вынимая из души всё, что должно его убить, пропускает через лёгкие и делает протяжный выдох, посмеиваясь, наслаждаясь. Ему вкусно. Ему хорошо — это всё убьёт их не сразу, напомнит о себе некоторое время спустя.       Но сейчас — сейчас их время. Время, когда на мраморные щёки наползает застенчивый румянец; словно припушённые алой пыльцой, они округляются, добреют, и сердце стучит так гулко, так громко, что невозможно не услышать. Тэхён слышит, и безошибочная улыбка украшает его лицо. Не хочется язвить или пошлить: хочется раскроить грудную клетку и вытащить своё сердце, отдать в чужие руки, которые всенепременно будут с ним бережны; хочется забыть всё, что есть за стенами этой комнаты, сжечь дотла неприветливый мир и воздвигнуть памятник их любви — единственному настоящему, что обоим известно; хочется обратиться в мельчайшую пыль, раствориться в сигаретном дыму и так стать единым целым навсегда — одно большое желание, неделимое, но разделённое меж двумя людьми.       И всё, что остаётся им, — клясть и благодарить всех известных им богов — светлых и тёмных — за эту невозможность и за эту дозволенность, о которой никто и никогда не узнает.

The end