Аспирантский минимум

the only heaven I'll be sent to is when I'm alone with you hozier — take me to the church

***

настоящее время. февраль. В это утро все снова происходит по заученному сценарию: дверь хлопает ровно в половину восьмого, Арсений сквозь сон поднимается с кровати, идет поворачивать ключ в замке, возвращается в постель, чтобы доспать свои двадцать минут. Такие дни он особенно ненавидит, но отказаться от них не может. Дальше план всегда один и тот же: душ, кофе, поиск чистой рубашки. Порою Арсений забывает свою сумку в спальне и тогда ему приходится сделать за ней крюк по квартире. И каждый раз на пару секунд он замирает в проходе, оглядывая комнату. Сегодня тоже. Антон должен заехать вечером — на диване лежит его стопка вещей для театра: провода, ноутбук, какие-то папки со схемами для каждого спектакля. Он жертвенно клялся, что перестанет нагло оккупировать чужую квартиру, забывая то свои провода, то рубашки, но профессор ответил, что все в порядке. Сейчас ему казалось, что все давно было не в порядке. Сложившаяся стабильность стала провоцировать тревогу — неопределенность била под дых, но заводить разговоры, которые могли бы что-то прояснить, казалось безумной идеей. То ли Арсений боялся сломать свой шаткий покой, то ли опасался, что все рухнет, если начать расставлять точки над и. Весь день прошел, как на иголках: студенты задавали чересчур много вопросов, Львовна наседала с документацией, а Сережа Борисыч отпускал язвительные шутки — последние три недели он находился в состоянии перманентного ужаса, наблюдая за состоянием своего коллеги. Нужно было отпустить ситуацию и позволить себе простую человеческую радость — чувствовать, но для Арсения это было еще той задачкой. Уезжал он из института в прострации. Теперь стрелка на часах шагала прямиком к часу ночи: уже никто не мог вспомнить, кто и во сколько приехал, говорили ли о чем-нибудь, успели ли поужинать. Арсений смотрел в потолок, переминая край одеяла в руках. Ему было не по себе — уже и ночь наступила, а мысли одолевать не перестали. Марево из тревоги не только не отпустило к вечеру, но и спровоцировало белые пятна в воспоминаниях. Когда Антон позвонил в звонок, профессор точно не знал. Когда они легли в одну кровать, не обсудив, останется ли тот на выходные, профессор не помнил. Впервые за долгое время ему хотелось закурить, но на тумбочке валялись чужие сигареты. Все, как всегда. «Вот во что превратилась твоя жизнь, Арсений Сергеевич», — точил внутренний голос. Арсений Сергеевич больше не мог бороться с собственными демонами, которые раздирали все сильнее и сильнее. Может быть поэтому он бросился в омут с головой, произнеся шепотом: — Антон, — тот лежал, отвернувшись, — Ты уже уснул? — Нет, но хотел бы — завтра куча дел днем, а мне еще нужно как-то до работы дотянуть, — фразу поймали на половине пути. — Ты спишь с кем-то еще? В секунду повисла склизкая тишина. За годы практики преподаватели начинали ее ненавидеть — в такие моменты хотелось встать и выйти из аудитории. Профессор схватил эту мысль за хвост — ему ужасно хотелось уйти из собственной квартиры. — Что? — голос упал куда-то к желудку. Антон развернулся. Следом — приподнялся на локте от удивления. — Просто ответь. — Нет, — и в замешательстве покачал головой, — Ты? — Тем более, — Арсений чувствовал — на него смотрели, но он боялся зрительного контакта больше смерти — потолок в качестве собеседника ему нравился в разы сильнее, — Тогда, может, просто встречаешься? Свидания там и прочее. — Только диссертация и работа, — брови медленно взлетели наверх, — К чему спрашиваешь? И вдруг сердце треснуло, потому что кончились возможности ходить вокруг да около. В гостиной стояла сушилка с мокрыми вещами — часть из них принадлежала Антону. Даже в спальню доносился запах ополаскивателя и порошка: хлопок, пачули, немного пудры. Бежать было некуда — профессор и аспирант уже делили один ополаскиватель для белья на двоих. — Пытаюсь понять, что мы из себя представляем, — Арсений все-таки решился перевести взгляд, — Я пару дней назад по привычке достал две тарелки, когда готовил ужин. Не сразу вспомнил, что мы не договаривались встретиться. Стало странно — моей квартире теперь будто бы неуютно без тебя, — преподавательская выдержка лопнула, — Сейчас подумал о том, что мы спим только друг с другом, не ищем партнеров, строим какие-то планы на призрачное завтра. Это похоже… — Антон договорить не дал. Он закрыл лицо руками и откинулся на подушку. — На отношения, — следом — уставший вздох, — Это похоже на отношения. — Слышу обреченность в твоем голосе. — Ага, она на месте, — и уже чуть тише, — Мы ведь не можем. Арсений посмотрел на него въедливо. Он так чертовски устал крутится в этом бессмысленном колесе ограничений: словно хомяк, у которого один смысл — бежать. Хомяки ведь частенько умирают от остановки сердца, потому что слишком сильно разогнались в своем колесе. — А ты хотел бы? — сорвалось с губ быстрее, чем профессор успел подумать. — Нам стоит начинать этот диалог? — Если я спрошу… — на него не смотрели — наверное, так было даже лучше, — чисто гипотетически, хотел бы ты быть со мной. Найдешь, что ответить? — Арсений, прошу тебя… — в голосе послышалось что-то между мольбой и стоном. Антон выглядел так, будто над ним сейчас кто-то возвышался с орудием пыток. — Если ты сейчас скажешь: «не придумывай», я сойду с ума. И это не фигура речи. — Подожди накручивать, — он сел на кровати — сердце стучало как бешеное, — Я просто не понимаю, как собрать мысли в кучу. Дай мне минутку, — только у Арсения этой минутки не было — уровень тревоги уже пробил потолок, — Колеблюсь где-то между признанием в любви и желанием убедить тебя, что этот разговор — плохая идея. Вещи, в целом, равноценные. Больше ничего не получалось, кроме как смотреть глупым взглядом. Пожалуй, только что прозвучали три главных слова, упакованных в умелую обертку. — Прямо так? — А ты удивлен? — Антон, не слыша ответа, тут же повернулся вполоборота, — Я вижу, что удивлен. — Да как-то… Конец фразы так и повис в воздухе. — Это всегда была очевидная штука, разве нет? — Арсений смотрел немигающим взглядом — разговор, определенно, шел не туда, — Я давно завяз, и как показывает время — надолго. Так откуда эффект неожиданности? От стен отразилось непроговоренное «в тебе». Профессор не хотел себе в этом признаваться, но он слышал в отзвуке, что ему признавались в содеянном. «Я давно завяз в тебе», — говорила пустота. «Я не знаю, что теперь делать», — отвечал профессорский голос. — Мы никогда не говорили об этих вещах серьезно. — Ты только что завел разговор про отношения. Фитнес-браслет завибрировал. Это он так предупреждал, что пульс зашкаливал и стоило сделать передышку в занятии спортом. Лучше бы Арсений прямо сейчас бежал кросс. Бегать он любил, говорить — не очень. — Потому что с ними или без них ты нужен мне, понимаешь? — он оперся затылком об изголовье кровати, — Пока я чертовски боялся привязанностей, ты уже стал путать, где чья футболка. — Я знаю, что сейчас на мне твоя. — И я знаю, Антон, — смотреть в глаза стало невыносимо — страх увидеть там отказ подползал к горлу, — Еще знаю, что мне это нравится. Твои вещи в коридоре, зубная щетка в стакане, кружка, которая стала твоей, потому что ты отломал ей кусок ручки, — вдруг пальцев коснулась теплая рука, — Последнее время, когда я слышу, как хлопает дверь, меня тут же накрывает тяжким осознанием, что я… — Антон тут же заставил его развернуться. — Арсений, умоляю, не говори то, что ты хочешь сказать, — он тут же попытался оборвать фразу, лишь бы не сойти с ума окончательно. Ему на это только покачали головой. — Что я нуждаюсь в тебе, — глаза Антона хаотично забегали по его лицу, — Ты, наверное, поспоришь со мной, а заодно и с Фроммом, как споришь с Шопенгауэром и Хайдеггером, но это чувство — больше любви. Оно — тотальное, пожирающее и совершенно иррациональное. Так что я принимаю свою капитуляцию. Антон долго с ответом не думал — он подался ближе, кладя руку на колкую щеку и дотрагиваясь лбом до лба. Ему хотелось одного — быть рядом. Арсений не до конца понимал, как реагировать, поэтому просто целовал: бесстрастно, с долей отчаяния и тихой безысходности. Он не знал, в какой момент эта диссертация стала для него эмблематической. И когда началось медленное падение в бездну. Сейчас он не думал о том, что в понедельник должен был прийти к своим аспирантам вести лекцию, как ни в чем не бывало, а потом объяснять Сереже Борисычу, что хотел бы попросить его взять на себя часть семинарских занятий. Не думал и о том, что на май стояла предзащита. Пока теплые руки скользили по его острым лопаткам, прижимая все ближе и ближе, думать не получалось. Антон смотрел сверху вниз, разглядывая профессора, утопающего в подушках. — И тебя не пугает это все? Арсению не нужно было объяснять — он знал, какой непроговоренный подпункт содержался в вопросе. — Смотря что именно. — Что я сейчас скажу не то, чего тебе хотелось бы, — в темноте было не видно, но подбородок у парня задрожал. Тогда ладонь легла на его щеку — профессор понятливо кивнул. — Думаешь, как мягко мне отказать? — Скорее, как так согласиться, чтобы нам обоим академическую жизнь не поломать. — Раньше тебя это смущало меньше всего. — Раньше я не мог подумать, что нас так далеко заведет моя диссертация, — Антон прикрыл глаза, прижимаясь к теплой руке, — А теперь, приобретая отношения, я благополучно теряю независимое лицо в виде научного руководителя. Арсений вдруг рассмеялся. — Антон, ты спишь со своим научным руководителем, просто напоминаю, — на этот пассаж сложно было найти внятный ответ, — Я никогда не был независимым лицом, даже, когда мы с тобой только начинали работать. За эти годы я видел разных студентов: кто-то удивлял, радовал, кто-то нервировал. Но вот интриговали очень немногие. Таких всегда боишься упустить, потому что им открыты дороги, о которых они сами не подозревают. — На первом курсе аспирантуры я был раздолбаем, о чем мы говорим. — Не спорю, но блестящий ум никто не отменял. Хотя гораздо важнее — индивидуальное мировоззрение. Оно всегда цепляет, — Арсений тяжело вздохнул, — а порою еще и очаровывает. Но это уже — показатель непрофессионализма. — Я так и знал, — Антон вдруг поднялся, взглянув бешенным взглядом — он победно улыбался, — По крайней мере, я был уверен, что ты рано или поздно признаешься. — Что я сознательно пошел на этическое преступление? — Что ты изначально был мной очарован. Ему на это только фыркнули. — Послушай, ты однажды вырядился в костюм, заставил меня с тобой танцевать, а потом сохранил один секрет, случайно ставший общим, — Арсений развел руками, — Еще бы я не был очарован. Антон перекинул руку через профессорскую грудь, прижимая его к постели своим весом. Так и выглядела его личная форма допроса. Только ни капли уверенности в происходящем не было — руки тряслись. — Ты сможешь довести диссертацию до защиты? — громкий голос сменился полушепотом, — И хотя бы попытаться на эти несколько месяцев забыть, что я — это я? — А чем я, по-твоему, занимаюсь уже безумное количество времени? — Арс, — от неожиданной вариации имени профессор перестал моргать, — я знаю, что случилось с моей научной статьей: знаю про твое рекомендательное письмо, про то, что ты закрыл мне половину зимних пропусков, и про несвойственную тебе дотошность в правках тоже знаю, — его застали врасплох, — Мне довелось поболтать с магистрами. Люди говорят, что ты бросаешь их в свободное плавание, чтобы они «думать научились». Охотно верю. — Хочешь, чтобы я объяснился? — Хочу, чтобы мы развели наши две сферы жизни по сторонам, если уж деваться некуда, — Антон наклонился ближе — его дыхание опалило покусанные губы, — Умоляю, оставь мою исключительность для… — и ведь голос дрогнул — озвучить это оказалось сложнее, — отношений. Арсений откинул подушку, касаясь носом носа — высшая точка интимности была достигнута. — То есть…«да»? — Разумеется «да», но в эту квартиру я больше не привезу ноутбук с диссертацией, — Антон дотронулся губами до чужого подбородка, — Я уже не могу сначала слушать критику моих суждений о Гегеле и судорожно править текст, а потом снимать с тебя майку как бы за «между прочим». Не должны секс и диссертация стоять в расписании друг за другом. — По-моему, когда я без одежды, материал у тебя усваивается лучше. — Я ведь серьезно. — Я понял, — Арсений сомкнул руки за шеей парня, прижимаясь ближе, — Пора соображать новое расписание внеурочных часов? — Видимо придется, — стоило устроиться поудобнее, как край футболки пополз наверх, — Не знаю, как по-другому заставить тебя проявить хоть капельку беспристрастности. — А в твою сторону какие-то меры будут приниматься? — Антон запутался в рукавах футболки, — Или не было такого, что я прихожу в обычной рубашке, и ты уже половину лекции упускаешь. — Во-первых, не в обычной, а в шелковой, — больше не получалось говорить складно — теплые пальцы огладили голую спину, — во-вторых, сожги ее, пожалуйста. Такой компромисс устроит? Арсений готов был согласиться на что-угодно, лишь бы эта утопия не заканчивалась. Майка незамедлительно полетела в том же направлении, что и футболка. Вот и поговорили. Антон целовал медленно, размеренно, переходя с плеч на ключицы, шею и обратно. Безумный мир за окнами не волновал, потому что теперь можно было провести пятерней по светлым волосам, впечататься губами в губы и забыть напрочь про рутинную жизнь. — Любой компромисс устроит, если он будет означать, что ты останешься со мной. Парень лишь на секунду поднял голову — посмотреть в голубые глаза, чтобы увидеть в них ответы на все свои вопросы. Он глубоко вздохнул, наклонился к чужому уху и произнес, опалив шепотом скулу: — Боюсь, мы повязаны с Вами, Арсений Сергеевич, — тот вздрогнул, — Диссертацией, институтом, Гегелем с Кантом, постелью, Ирвингом Берлингом, наукой, отношениями, — последние слова раздались беззвучно, — И этими странными чувствами, что уж там. Арсений хотел что-то сказать, но уже не мог. Слишком много ощущений на него накатывало одним махом. Оба вроде как собирались спать, но теперь хотели лишь одного — хотя бы немного побыть друг с другом в тихом спокойствии: когда не надо никуда бежать, ничего решать, ни о чем думать. Они накрылись пледом с головой и сплелись в одном объятии, бережно касаясь друг друга. Так и разгоралось тихое счастье двоих. — Значит, решили? — послышался тихий профессорский голос. — Ты сказал, что я буду спорить с Фроммом, но я с ним согласен, — Антон оставил поцелуй на горячей щеке, — Если любить кого-то — это и вправду суждение, обещание и решение одновременно, то значит, решили. В эту ночь больше ни о чем не говорили — лишь молчали, чувствуя размеренное дыхание друг друга. На обеденном перерыве в понедельник Сережа Борисыч задал своему коллеге только один вопрос: «ты же не соберешься теперь увольняться?». Арсений Сергеевич сказал, что пока не выпустит своих аспирантов, останется на своей должности. Еще сказал, что Сережа всегда был прав. Тот только улыбнулся, произнеся тихое «черт с вами», и ушел готовиться к лекции. А в мае была предзащита, потом — напряженное время подготовки к защите. Многому суждено было случиться, чтобы через полгода, после сложной подачи документов и диссертационного совета, Антон получил свой заслуженный статус кандидата искусствоведения. Арсений в тот день ничего не сказал. Сдержанно поздравил парня после формальной церемонии и оставил его с коллегами. Вечером он приехал домой на странном взводе: прошел прямо в пальто в гостиную и положил связку ключей вместе с конвертом прямо перед Антоном. — Это — твой дубликат, в конверте — билеты, — Арсений оперся о комод, проводя руками по лицу — он свое уже отнервничал, — Планировал даты так, чтобы улетать уже после приказа о выдаче диплома. — Не понимаю, — во взгляде парня взгляде читалось недоумение, — У меня же есть ключи от твоей квартиры уже черт знает сколько времени. — Помнишь, мы с тобой просто листали объявления на случай, если дотянем до «гипотетического будущего»? — Антон приподнялся с дивана, теперь понимая, к чему все шло, — Тебе понравилась та квартира у сквера с прудом. — Допустим помню. — Такие решения не очень хорошо принимать, не посоветовавшись, но я на днях заключил договор, — внутри все начало дрожать, — Если хочешь… — То есть ты мне предлагаешь съехаться? — И слетать в Валенсию. — Да уж… Антон развел руками — он так делал всегда, когда у него заканчивались слова. Следом — встал с дивана и подошел ближе, бережно снимая с Арсения пальто. — Я знаю, это все внезапно… — фразу тут же оборвали. — Давай-ка выпьем, — Антон коротко поцеловал его в уголок губ и направился к холодильнику, — А заодно закажем мне нормальный чемодан. Арсений так и остался стоять у комода, не понимая, как правильно реагировать. Он ожидал любой реакции, но явно не такой. — И это… — брови поползли верх, — все? Дверца холодильника хлопнула. Антон стоял возле нее в рубашке, расстегнутой наполовину, крутил в руках бокалы и улыбался. Ему чертовски шла эта довольная улыбка. — Я догадывался, что ты что-то такое выкинешь — твои запросы все еще отображаются в истории поиска, — он нашел штопор в ящике и принялся открывать бутылку вина, — В конце концов, давно нужно было решиться — я устал мотаться туда-сюда. — Ты подозрительно спокоен. — У тебя запонки с моими инициалами, вся квартира в моих вещах, общая фотка на обоях телефона, а теперь еще и твоя фамилия на формуляре моей диссертации. Почти штамп в паспорте, — он разлил вино по бокалам и сделал пару шагов вперед, — Я бы удивился, если бы ты хоть день подождал после защиты, прежде чем начал делать что вздумается с фразой: «ну я же больше не твой профессор!». — То есть я настолько предсказуем? — Арсений перенял бокал и спрятал в нем свою улыбку. Антон встал рядом, облокачиваясь о комод. — Настолько. Поражаюсь, как ты не поцеловал меня на выпуске прямо перед Надеждой Львовной. — Каюсь, соблазн был. Оба чокнулись бокалами, делая пару глотков. Вино приятно обожгло горло. Так и стояли: доктор и кандидат искусствоведения — два человека, объятые большой любовью к науке и друг к другу. — Значит, Валенсия. — Чемодан и мне купить придется — я давненько никуда не выезжал. — Успеется, — Антон взял с вешалки плащ, — Давай сначала к Славе заедем — пятница же. Сегодня точно снова устраивают квартирник. Арсений накинул свое пальто и вышел на лестничную клетку. Этим вечером танцевали тот самый свинг, который когда-то столкнул их в этом баре. Пили коктейли, курили на улице, наслаждаясь весенним дождем, и говорили о своем, по привычке переплетая пальцы в кармане пальто. Больше не было никаких иерархичных рамок. Теперь они стали коллегами, которые никогда не забудут, с чего все начиналось. Антон говорил, что не будет преподавать, но мельком просматривал вакансии в разных институтах. Арсений говорил, что не переживет, если они встретятся на конференции в одном блоке. А потом начались одни симпозиумы за другими, где два серьезных доцента спорили о Шопенгауэре до предела. И лишь Сережа Борисыч, наблюдающий за происходящим в качестве модератора, знал, что эти оппоненты после мероприятия поедут на один адрес. Однажды они уже научились разводить сферы своей жизни по разным сторонам. Но одно чувство проникало в каждую из них — тихая любовь, познанная и согретая двумя людьми, сохранившими ее в себе и себя в науке.