25-й день адвента

Феликс сбивается в третий раз, пока пытается посчитать всех скалярий в нескольких аквариумах. У них красивые длинные плавники, похожие на крылья, куча расцветок и разновидностей: золотая, чёрная, серебряная, мраморная, голубая, зебра («Он похож на рыбу, которая была в «В поисках Немо» у стоматолога» — «Почти, там был рогатый занкл»), Рио Нанай, кои («Где кои? Там есть кои?» — «Нет, хён, это снова скалярия, просто названная в честь карпов кои»), призрак…  Конечно, Феликс здесь не впервые и помнит название почти каждой рыбы. Тяжело не запомнить, когда любовь всей твоей жизни без ума от них.  — Какими мы были бы с тобой рыбами? — спрашивает он у Хёнджина, не отрывая взгляда от аквариума, но боковым зрением видя, что тот тоже не перестаёт рисовать. Они делают такие остановки, чтобы Феликс отдохнул, а Хван порисовал, в каждом зале, и параллельно разговаривают, едва задействуя в этом свои мозги. Обычно для них, честно говоря, особенно если они вдвоём больше всего на свете хотят сладко уснуть на дне какого-нибудь аквариума с мирными рыбами, как русалочки. Феликс — тоскующая, Хёнджин — созерцающая. Так здорово, что они всегда дают друг другу на это время, но при этом не позволяют погрузиться слишком далеко и глубоко благодаря тому, что они вместе.   И грустить надо. И уходить в себя надо. Но хорошо, когда есть возможность вернуться назад к кому-то и вспомнить, что тепло реального мира вокруг всё ещё существует.  И всё же Феликс поворачивается к Хёнджину, пусть и запоздало, а тот задумчиво замирает, надувая губы. Чешет родинку под глазом. Смотрит на аквариум. Потом снова на листок с нарисованными рыбками. Ли улыбается уголком рта, когда после стольких маленьких действий слышит:  — Крекерами.  Феликс кивает.  — Крекерами.  — Мы были бы теми рыбками, которым очень весело резвиться в океане. И с какими-нибудь классными названиями.  — Мы всё ещё про крекеры? — Конечно. Ну да. Всё верно. Чан бы определённо любил Феликса, если бы он был крекером. И Чанбин Хёнджина-рыбку-крекер тоже. Может быть, в какой-то момент они бы положили их на ладошку и слопали от большой любви, но такова судьба рыбок-крекеров, что поделаешь.  Феликс недолго молчит, прежде чем сказать:  — На самом деле я хотел бы быть морским коньком.  Хёнджин выразительно косится на него, едва сдерживая смех, и протягивает по низу руку, чтобы согласно хлопнуться ладонями. Слава богу, что этот дом полон таких же фриков.  — Мне кажется, ещё быть дельфином круто.  Феликс в ответ пискляво напевает «I just wanna be part of your symphony», и Хёнджин уже смеётся вслух. Два дельфина на фоне радуги — Чан всё время говорил «это мы». Вообще на любых нежащихся живых созданий. Они были и выдрами, которые держатся за лапки, чтобы не потеряться, и лебедями, верными только друг другу, и австралийским эндемиками, и милыми утятами, и рыбками, котятами, щенками, и… хотя необязательно даже живыми существами. Игрушки, чашки, мебель, еда, цвета тоже подходили. Главное, что это они.  Феликс вздыхает и морщится от боли в уставшей спине. К сожалению, скамейки не предусматривают спинок, поэтому ему приходится часто менять позу и переносить вес с одних частей тела на другие. Но в этот раз простреливает так неприятно, что он ищет спасительную опору в плече Хёнджина. Он моментально понимает, в чём дело, и не то что предлагает, а настаивает:  — Ложись. Давай рюкзак к себе заберу. Феликсу, конечно, неудобно так взять и разлечься прямо посреди зала океанариума, но он не возражает: слишком трудно терпеть. Он передаёт рюкзак, с тихим кряхтением всё же устраивается на скамейке, конечно, недостаточно длинной, чтобы уместиться туда целиком, но можно поджать ноги. Под головой оказывается бедро Хёнджина. Феликс выдыхает, чувствуя хоть какое-то облегчение от снятой со спины нагрузки, и уже прикрывает глаза, когда над ним раздаётся тёплое: — Очень мило.  Хёнджин перебирает что-то на рюкзаке с тихим звоном, и Феликс быстро понимает, что это подаренные брелки-рыбки, которые могут чмокаться из-за магнитиков в их ртах. Белая скалярия и карп кои. Он был так очарован, когда получил их сегодня, что не решился разлучать их и повесил обоих сразу, соединённых буквальным притяжением. По-хорошему стоит потом спросить у Чана, что предполагается: Феликс должен оставить их вдвоём у себя, отдать один брелок ему или поступить как хочет, что Крис скорее всего и скажет?  — Белая скалярия… я думаю, я понимаю, а почему кои? Это Феликс ему выбирал.  — Они спокойные. Умные. Выносливые. Дружелюбные и общительные, могут есть с рук и дают себя гладить. Даже простые команды запоминают.  — Чан тоже?  Феликс приоткрывает один глаз и видит только часть лица Хёнджина. Он улыбается с лёгким прищуром.  — Пиксибоссинг поддерживает его режим сна, чтобы ты знал. — О-о да, что угодно, лишь бы получить «хороший мальчик», — кивает Хван с пониманием. — Знаем таких. — Ты что, я учитель у малышни, мне не положено. А Чан задрот-девственник, потому что все ученые такие. Ни-ни, — Феликс машет указательным пальцем. — Нет у нас ничего. Такого тем более.  — Благородное целомудрие и попкультурный целибат, — заключает Хёнджин и снова пытается не засмеяться слишком громко, потому что это абсурдно: они с Чаном просто кролики, когда есть возможность, и обычно никто не шутит в их компании настолько отбитые и пошлые шутки, как Феликс. — Всё, не продолжай. Отвлекаешь от созерцания рыб.  Ликс послушно умолкает. Он всё понимает, Чану тоже тяжело выбрать, что лучше: секс или созерцание рыб.  Вообще-то это забавно, потому что в детстве Крис хотел стать музыкантом. Его отдавали на танцы и гитару, он очень любил свой детский (но очень классный для детского) синтезатор, следил за музыкальными новинками, как мог в то время, местами копировал стиль своих кумиров, копил деньги на концерты (непременно два билета) и не расставался с наушниками и плеером. Даже до сих пор их собирает, старые и новые, приносит домой пластинки, разбирается во всей звуковой технике, имеет отличное чувство ритма, узнаёт мелодии с первых нот, обожает открывать для себя новых исполнителей и, как иногда кажется Феликсу, знает абсолютно каждую песню на свете. Но так вышло, что музыка на всю жизнь осталась его хобби. Ликс сам не заметил, в какой момент это произошло. Когда океан оказался на первом плане. Может быть, в один из тех годов, что они целиком проводили на пляже, может быть, когда он стал собирать находки с берега и интересоваться, что это такое (Чану нравилось коллекционирование, он мог часами рассматривать, раскладывать и ухаживать за тем, что собирал). Или когда отец стал забирать его на рыбалку, может быть, когда в школе появилась замечательная учительница естествознания, может быть, когда он начал заниматься дайвингом или выпросил в комнату большой аквариум, когда ему подарили первый микроскоп, и он был в абсолютном восторге от того, что мог там увидеть. Или даже когда влюбился в идею ассоциировать Феликса с красотой океана и стал дарить ему самые прелестные находки оттуда. Чан писал олимпиады, зависал в музеях и научных центрах, часами учил конспекты, читал специализированные книги и журналы, лучше всех рисовал рыбок, когда скучал, и… если честно, Феликс так и не встретил человека умнее и любознательнее него. У него никогда не выходило держать знания в себе — настолько поразительными они ему казались, что рубрика «интересный факт» могла включаться для Ликса, с его свободными ушами и ужасно любящим Чана сердцем, когда и где угодно. И наукой стоило заниматься хотя бы ради этого, даже если рутинной работы тоже было много, а объём информации, которую необходимо запомнить, казался невозможным для человеческого мозга. Крис находил отдых и свободу как раз во второй своей страсти, музыке, и поэтому ни о чём не жалел. Найденный баланс был прекрасным, по крайней мере, в условиях того, что в сутках всего двадцать четыре часа — Чан всегда мечтал о нескольких дополнительных, чтобы равномерно тратить время на всё важное. Феликс понимал его. Они всю жизнь чем-то заняты, и «я скучаю по тебе», наверное, прозвучало за их жизнь бок о бок столько же раз, сколько «я люблю тебя».  Вы самая красивая гей-пара на свете, и это оскорбление. Да, — думает Феликс, — Чонин прав, по крайней мере, одна из самых, но ещё самая сопливая и самая скучающая. Как принять волшебную таблетку с побочным эффектом. Получить суперсилу, которая содержит в себе проклятье. Познать сказочную любовь, у которой есть цена. Но она того стоит. Феликс ни разу в этом не усомнился.  Хорошо этим рыбками на его рюкзаке. Он тоже так сильно хочет слепиться с Чаном, будто они два магнитика, что это желание могло бы стать новым смертным…  — Блин, вот я сказал про рыбки-крекеры, теперь хочу съесть что-нибудь в кафе, — вдруг выдёргивает его из мыслей Хёнджин.  Феликс фыркает и соглашается без особых раздумий:  — Хорошо. Можем пробежаться по оставшимся залам и пойти поесть.  Хёнджин же какое-то время изучающе смотрит ему в глаза и тихо, с пониманием предлагает:  — Мы можем съесть то, что вы берете обычно. Ох. Очень мило с его стороны, правда, очень по-хёнджиновски подумать об этом, но Феликс уверенно мотает головой. Меньше всего на свете он хочет, чтобы кто-то чувствовал себя заменой. Это не так. Поддержка, а не замена. У них должно быть что-то своё, и Феликс очень любит эту разницу в маленьких ценных моментах.  Он скучает. Он так сильно скучает, но он не должен крепко-накрепко сковывать себя и остальных этим чувством. Чан делает шаг назад — и пригласительно вытягивает руку к месту рядом с Феликсом, улыбаясь.  Лёгкая, в очень похожей манере улыбка тоже трогает его губы.  — Нет, — повторяет он вслух и в ответ на приподнятую бровь объясняет: — Даже если я скучаю по Чану, я же пришёл сюда с тобой. Мы выберем что-нибудь новое.  Улыбается и Хёнджин — конечно, пусть у них будет своя еда. Свои шутки, свои привычки, разговоры, маршруты, время, своя любовь. И это, наверное, самая правильная вещь, которую Феликс делает за последнее время: напоминает себе и остальным, что дело в первую очередь не в том, что он скучает, а в том, что он любит. И это совершенно взаимно — вот почему ему становится намного легче в тот день. 

•••

Мой дорогой Феликс, самый поддерживающий в мире бойфренд, Каждый раз думаю, что надо написать что-нибудь интересное из научного, но постоянно кажется, что я рассказал тебе уже про всё, что только знаю сам. Хотя ты никогда не признаёшься, если я повторяюсь. Спасибо, что всегда слушаешь меня, правда. Это одна из вещей, которая помогла мне выбрать то, чем я хочу заниматься, и увериться в том, что я всё делаю правильно. Ты самый замечательный слушатель, когда дело касается моих интересов. И не только моих. Чего угодно, о чём тебе рассказывают.  С тобой я чувствовал, что мои интересы важные и совсем не глупые. Ты оценивал со мной музыку, ходил на концерты, ездил по магазинам на другом конце страны за раритетными книгами и техникой, помогал с учёбой, насколько мог, проводил со мной дни на пляже, любил каждую мою коллекцию, поддерживал словами, вытаскивал погулять, когда я сильно уставал, постоянно думал обо мне (было очень по-гейски с твоей стороны кидать что-либо с подписью «увидел и подумал о тебе», Ли Феликс) и дарил лучшие подарки. У меня так сильно болит сердце, когда я думаю, что это всё потому, что ты любишь меня всего, а значит, уважаешь всё, что мне дорого, но это очень хорошая, щемящая боль. Мы были настолько добры к друг другу с самого начала, что я не помню ни одного конфликта, когда мы бы позволили себе использовать наши интересы как оружие. Моё комфортное место, мой комфортный человек, я знаю, что никогда не буду осужден или осмеян, с чем бы ни пришёл к тебе. Ничто, что ценно для меня, не будет пустым местом и для тебя. И это взаимно, Ликси. Моя любовь к тебе самая особенная. Я люблю музыку и океан за разнообразие, но тебе досталось самое лучшее от них, самые прекрасные чувства, которые только можно испытать благодаря ним. Ты как песня, в которой идеальна каждая нота, как счастливая ностальгия от музыки из детства, как попадающие в самое сердце слова, как утешение в трудный период, как возможность укрыться от реального мира, как энергия рок-концерта, как восхищение креативными находками, как альбом, который хочется отпечатать в своей голове навсегда, и поэтому он играет на репите годами. Ты как жажда новых открытий, как водная гладь, вдохновляющая людей веками на исследования и искусство, как яркость кораллового рифа, как манящая тайна глубин, как великолепие пейзажей, как самые необычные и уникальные морские жители, как радость от ощущения, что ты попал в свою среду, как умение искренне поражаться и любить мир.  Ты как чудо, родившееся между красотой, созданной природой, и красотой, созданной людьми. Между лучшим и лучшим, Феликс. Между лучшим и лучшим, тем, что способно делать нас живыми, разжигать сердца и открывать в нас самые хорошие стороны. Вот что ты такое, моя жемчужина, моё сокровище, моя рождённая из пены Венера.  Чтобы нам было не так грустно (это не слёзы, это брызги воды, поверь мне, всё в порядке), нарисую тебе здесь гладкую свистульку. Не помню, показывал я тебе её или нет. В общем, она супердлинная (1-1,5 метра, 2 максимум), супертонкая и всасывает добычу через рот-трубку. Рыбка-пылесосик. А ещё её можно есть, говорят, вкусная. Думаю, стоит нарисовать тебе ещё классных рыбок, но жалко, что смогу отдать их только потом тт  Обнимаю и целую крепко-крепко. Если бы ты был рыбкой-ангелом, я бы купил очень-очень большой аквариум, чтобы плавать вместе с тобой целыми днями, вот так!  Твой, безвозвратно влюблённый в океан, музыку и тебя, Чан