25-й день адвента

У Феликса сейчас всего восемь браслетов — считая тот, что подарил ему сегодня Чан.  Один из них сохранился чудом. Это был папин подарок на четырнадцатилетие, хороший дорогой браслет из кожи и толстой цепочки. Простой, грубоватый, мужской, какие Ли уже не носит, но этот — бережёт, держит в коробочке, раз он до сих пор с ним, пережил всё его взросление и целый переезд в другую страну. Кажется, это единственный сентиментальный подарок от отца — в остальных случаях это что-то максимально полезное и необходимое, — и Феликсу очень нравится ассоциировать его с силой и благородной мужественностью, которые отец ему дал.  Другой браслет подарил Чан в восемнадцать, на полгода их отношений, которые они провели на расстоянии. Точнее, это были парные браслеты: оба из изящной цепочки, но с разными камнями, у Феликса был солнечный, у Криса — лунный. Ли был так счастлив получить их первую парную (как бойфрендов) вещь, что снимал свой браслет только в душе и перед сном. Чан делал так же. У них ломались застёжки, на полупрозрачных, красиво переливающихся камушках появлялись царапины, серебряные цепочки уже потёрлись, поэтому ради сохранности они перестали носить их всё время. Но это не означало для их отношений ничего плохого. Только хорошее: долгосрочность, бережность и желание сохранить каждую драгоценность, связанную с их любовью, будь то вещь или воспоминание.  Третьим браслетом была разноцветная плетёная фенечка — тоже довольно старая, периода активной деятельности Феликса в волонтёрском клубе его университета. Одна из девушек оттуда раздавала такие всем, в качестве символа их дружной работы. Потому что помощь — это никогда не про одного человек. Двое. Трое. Пятеро. Команда. Конечно, их было недостаточно, чтобы помочь всему миру, но каждая капелька доброты, которую они привносили в него, была бесценной. И эта фенечка тоже бесценна, потому что напоминает Феликсу о том, ради чего стоит стараться и бороться каждый день. В конце концов, всё должно делаться благодаря и ради любви.  Ещё один браслет из бисера ему подарила одна ученица, которая уходила на домашнее обучение по болезни. Пока она справляется, пока она побеждает, Феликс чувствует, что тоже может справиться с чем угодно. Ему хочется молиться за них всех, за всех детей, о которых он заботится в школе, и о тех, которых не знает, но всё равно переживает за них. Ему хочется надеяться, что он даёт им столько же поддержки и вдохновения, сколько и они ему.  Пятый браслет Феликс сделал для себя, используя пуговицы, тонкую ленточку, булавки и бусины. Вообще-то он делал больше, но никакие ему не нравились достаточно, чтобы их оставить и не расплести. Тот, который сохранился, тоже не был вершиной вкуса и пиком дизайна, но ему повезло быть увиденным Чаном, который с восторгом назвал его очень красивым и очень подходящим Феликсу. И он оставил его себе как напоминание о бесконечной поддержке Криса и о том, что раздавая доброту всем вокруг, важно не забыть и о себе тоже.  Шестой браслет — тоже подарок Чана, единственный, который уцелел среди тех самодельных, что он делал ему раньше. Остальным ужасно не повезло потеряться при переезде, а этот Феликс в трауре носил несколько недель не снимая. Это был цветочный браслет, специально под фейри-лук, который он одно время собирал: листочки, бабочки, сердечки, звёздочки, большие полупрозрачные зелёные и розовые бусины. Феликс, получив его, сказал, что хотел быть таким же красивым, как этот браслет. Чан же ответил, что сделал его, вдохновившись красотой Феликса.  Седьмой браслет подарил ему Хёнджин, и он был сделан из скреплённых между собой маленьких керамических пластинок с рисунками голубых, белых, бирюзовых, аквамариновых и синих цветов. Почему-то тогда Феликс постеснялся уточнить, правильно ли понял задумку, но спрашивать не пришлось, когда он увидел, что цветы Чанбина розовые, фиолетовые и синие. И тогда Ли испытал острое желание расцеловать Хёнджина за идею. И за то чувство безопасности, которое он выразил в одном браслете.  Восьмой браслет Феликс получает в подарок на семнадцатый день адвент-календаря. И у него тоже есть похожий секрет: морская тематика (милые подвески с рыбками и ещё одна знакомая ракушка!), но с умом подобранные цвета. Цвета жемчуга, моря и неба — со стороны ничего такого, однако кому надо, те поймут сразу, что это за цвета. Этот браслет уже явно говорит именно о них с Чаном, об их связи, об их истории, об их родной стране — и всё же…  Не так ли они все живут ввосьмером с тех пор, как стали открыты для отношений с мужчинами? С припиской «те, кому надо, те знают»?  Феликс понятия не имел, как смог бы абсолютно случайно встретиться со своим возможным партнёром. Столкнуться в кафе, супермаркете, в кофейне, в цветочном — чтобы как в квирной романтической комедии, где обычно нет места ситуации «прости, мне не нравятся мужчины». Хотя даже если поиски бойфрендов их с Чаном обошли, то поиски друзей — нет. И как-то же они собрались. Здесь, где знаки оставались более ходовыми, чем прямые слова, ради собственного спокойствия и безопасности (к сожалению, никакие законы не освобождают общественное сознание от яда, отравляющего мозги веками, как по щелчку пальцев), Феликс в полной мере осознал одну простую вещь: квиры могут быть где угодно и кем угодно. Врач, два учёных, два учителя, юрист, дизайнер, крафт-мастер — у них очень разношёрстная компания, и самое минимальное количество людей, с которыми они взаимодействуют, знает, что дома их ждёт не жена с детьми, а мужчина. Может, пациентам, коллегам, ученикам, заказчикам, клиентам и не нужно этого знать, в принципе никому не стоит нагружать деталями личной жизни не тех людей, но… Но Феликс сам чаще молчит и нервно улыбается, когда милые пожилые соседки называют его «красивым женихом» и спрашивают «есть ли невеста?», хотя точно видели, что он живёт с Чаном. Феликс знает, что Сынмина какое-то время на работе спрашивали, как дела у его жены, пока он не сказал, что второе кольцо у мужа. Чанбину раньше пытались сосватать исключительно женщин, хотя ему нравились не только они. Да они все до сих пор живут в страхе, что их могут поувольнять или отказаться с ними работать, и неважно, что это будет незаконно. Людям всё равно. Вот в чём дело. Они «обычные» и «нормальные» по умолчанию. Никто, глядя на своего лечащего врача, учащего его детей преподавателя или обустраивающего на бумаге его будущую квартиру дизайнера, не подумает, что это может быть не так. Да даже глядя на собственного ребёнка. Мысль при всех возможных сигналах не начнёт закрадываться, потому что в голове многих родителей такого в принципе не может произойти с их детьми.  Они нормальные. Они как все.  Феликс рад, что ему не пришлось проходить через подобное унижение после того, как он точно понял, что любит Чана, что он привлекает его во всех смыслах. Семья вовремя это заметила — и практически перестала шутить о девушках и брате-Крисе даже без сигналов и подсказок Феликса. Но это не значит, что ориентация никогда не была его больным местом. В корейской школе он не чувствовал себя свободно в том, чтобы сказать коллегам, что дома его ждёт парень. Партнёр. Мужчина. Они с ним встречаются очень давно. Он хочет за него замуж. Он хочет, чтобы к этому относились ровно так же, как если бы женщина-коллега сказала, что хочет замуж за своего бойфренда. Как если бы мужчина-коллега сказал, что хочет жениться на своей девушке. Как если бы…  Это тоже было нормально. Это не отличало бы их от всех остальных в плохом смысле.  Они с Чонином некоторое время ходили вокруг да около, прежде чем стать лучшими друзьями. Радар давал о себе знать с самого знакомства, но первый звоночек, который не услышал никто, кроме Феликса, затрезвонил очень громко, когда в английском разговоре он употребил не «жена» и не «девушка», а уклончивое «партнёр». Феликс присмотрелся к его вещам: ничего подозрительного, кроме фотографии под чехлом телефона. Её почти полностью закрывал пропуск, но из-под него выглядывал уголок, по которому явно можно было распознать мужчину. Айдол или парень? Держа эту улику в голове, Феликс попытался найти ещё хоть что-то весомое. И нашёл абсолютно случайно, заметив, что Чонина три раза в неделю забирает одна и та же машина. С одним и тем же водителем.  Чьи черты, стрижка и цвет волос были подозрительно похожи на голову мужчины с фотографии под чехлом.  Ага. Попался.  Феликс, конечно, не стал подходить и с протянутой рукой прямо говорить «привет, я тоже люблю целовать мальчиков, давай общаться чаще», но в следующем разговоре наедине с Чонином смело обронил, что сразу после работы он пойдёт на свидание со своим парнем.   — Всё ждал, когда ты начнёшь болтать про красавчика с экрана блокировки твоего телефона и уже не замолчишь никогда, — благосклонно сказал тогда Ян, насмешливо фыркнув, и сходу предложил: — Хотите к нам на ужин как-нибудь? Покажем вам щенка, которого совсем недавно завели.  Феликс вспыхнул — может быть, по нему всё действительно было куда более очевидно, по крайней мере, для Чонина, — но на ужин и тисканье Монппан, конечно, согласился.  Чан тоже привёл в их зарождающуюся компанию коллегу с работы, который, правда, совсем не церемонился с какими-то сигналами, расследованиями и выбором формулировок. Со слов Криса, разговор с Ли Минхо, их физиком, состоялся во время будничной научной работы и выглядел как-то так: — Гей? — Ага. — Круто, я тоже. Достань мне мензурку побольше, будь добр.  И этого хватило, чтобы они сдружились и заимели ещё более смешную динамику, чем раньше. Хотя Чан был очень удивлён вопросу. Просто Минхо слишком ценил свою независимость и чётко очерченные границы, и никому постороннему не дозволялось лезть не в своё дело, особенно если оно касалось его дома и постели. Он никогда не рассказывал о том, что там происходит, и не особо интересовался остальными. Молча выяснял необходимое, молча делал какие-то выводы — а потом попадал прямо в яблочко парой слов, как провернул это с Чаном и тем самым абсолютно обескуражил его. Не сказать, что Минхо стал сильно откровенным после этого короткого «Гей? — Гей», но по крайней мере Крис и Феликс были в курсе его текущего статуса. Он никогда не заводил долгих крепких отношений, даже не пытался, просто… сам говорил «блядствую», Ликс, милосердная душа, говорившая «не мой человек» вместо «мудак», употреблял «развлекается». Изначально они поладили не так, как ладят сейчас. Это позже Минхо раскрылся больше и постепенно остановил саморазрушение. Его действительно нужно было распробовать, раскусить и… может быть, встряхнуть.  Это удалось человеку, от которого этого можно было меньше всего ожидать: добродушному детскому стоматологу, увлекающемуся фокусничеством и нишевой музыкой, которую играют обычно в земных филиалах ада. Точнее, Минхо только потом выяснил, кем работает Хан Джисон, а когда они встретились в баре (земной филиал ада того дня), он знал только то, что этот милейший мужчина — первоклассный волшебник. Ли, уже подвыпив, весь вечер разгадывал его фокусы с монетами, купюрами, картами и стаканами. Ловкость Джисона против пытливого в любом состоянии ума Минхо. Домой к нему они всё-таки уехали, но и там магия рук продолжала быть буквальной, а не превратилась в эвфемизм для секса, а когда они начали целоваться, то уже были слишком сонные, пьяные и быстро уснули. Ли по обыкновению не стал просить свидания или хотя бы номер телефона. Но через неделю ему пришлось отвести племянника к стоматологу и… да, Хан Джисон сидел в белом халате, по всему кабинету были расклеены детские наклейки и расставлены плюшевые игрушки, а сам он не прекращал проделывать крошечные трюки, пока осматривал зубы маленького пациента. Тот даже ни разу не хныкнул. И Минхо, похоже, уже тогда достаточно очарованный Джисоном, сдался и не стал противиться судьбе. Дошло до свиданий, до отношений, в которые посвятили только самых близких (они оба спросили: «а кому и зачем ещё рассказывать?»), до общих друзей (с Феликсом ещё никогда не знакомились так, что рот он открывал не для общения, а беглого обследования на кариес с фонариком телефона), до одной квартиры. И кто знает, до чего дойдёт ещё.  Хёнджина они нашли, как он сказал, в худшую его эру того года (ему жаль, ему правда очень жаль, что их знакомство случилось именно в то время). Чан и Феликс тогда освоились достаточно, чтобы сходить на разведку в один гей-клуб, рассчитывая исключительно на самый лёгкий расклад без приключений: они немного выпьют, потанцуют, может, заведут пару знакомств с местными и радостно уедут домой часам к двенадцати ночи, спать или заниматься сексом.  В конце концов, домой они уехали втроём: взволнованные Крис, Ликс и какой-то пьяный вдрызг, очень несчастный и очень красивый, как Афродита, парень. На утро оказалось, что зовут Афродиту полностью Хван Хёнджином, работает дизайнером интерьера, человек, в общем-то, очень порядочный и хороший, просто невезучий в любви, вот и всё. Он переживал расставания одно за другим, шатался по клубам, танцевал там, как могла бы танцевать Терпсихора, искал хоть что-нибудь, что отвлечёт его от разбитого сердца, и, видимо, от этого терял меру и бдительность. Так что Чан и Феликс вместо того, чтобы наслаждаться компанией друг друга, с опаской поглядывали на стремительно пьянеющего, кажущегося слишком уязвимым для рук каких-нибудь мудаков Хёнджина. И он заметил их взгляд, подойдя с довольно экстравагантным вопросом, не высматривают ли они себе случайно кого-то третьего на ночь. Его походка была заметно неустойчивой, длинные ноги с трудом держались на месте, но он явно всё ещё хотел произвести наилучшее впечатление. Ну… на Чана и Феликса он разве что произвёл впечатление парня, у которого в жизни случилось конкретное дерьмо, а теперь он ещё и рисковал попасться в лапы кого-нибудь не того. Они переглянулись и… ох, храни Боже такое же мягкое сердце Криса, потому что они даже не стали обсуждать, стоило помочь или нет. Чан пригласил его присесть, заранее предупредив, что они никого не ищут, но с радостью могли бы познакомиться и поболтать, просто они переехали недавно, хотели бы найти своих — и всё в таком дружелюбном духе. По крайней мере, они очень старались. Может быть, они как раз и звучали как те подозрительные незнакомцы, от которых хотели уберечь Хёнджина, но тому будто бы было уже всё равно. Он ужасно напился. Представился «Джинни» и сразу признался, что обычно никогда так не пьёт. Устал, что с ним постоянно плохо обращаются. Хёнджин, поняв, что его готовы выслушать, легко расклеился и расплакался, а на улице, куда Чан и Феликс решили его через какое-то время вытащить подышать, практически уснул у Ли на коленках. Они с Чаном думали вызвать ему такси и отправить домой, но тот запротестовал и сказал, что пойдёт пить дальше.  Такая ситуация: час ночи, он и Крис до сих пор в гей-клубе, и они понятия не имеют, что делать с сонным, пьяным, красным от слёз «Джинни», которого всё ещё не хочется оставлять без присмотра. И они просто отвезли его к себе домой. На удивление, он согласился очень легко. Буквально кивнул — и больше не задавал вопросов. Хотя удивительно ли, если ему правда всего лишь нужна была поддержка? Феликс знал не понаслышке, что иногда капелька доброты может сотворить чудо, и это правда было так в тот раз. Хёнджин, очнувшись утром и немного приведя себя в порядок, стал отчаянно краснеть, извиняться, благодарить, кланяться и смотреть на Чана и Феликса как на восьмое чудо света, двух гей-ангелов-хранителей. Они рассыпались в милых дружеских любезностях до тех пор, пока абсолютно не убедились насчёт друг друга: обе стороны — действительно замечательные люди. Хёнджин был очень мягким, смешливым и вежливым, он отлично рисовал и любил всё о любви. И, к сожалению, вправду был наглядным примером человека, которому просто совершенно не везло в отношениях.  По крайней мере, до какого-то момента. Хёнджину казалось, что, может быть, ему специально послали все эти любовные испытания, чтобы проверить, достоин ли он получить Чанбина. Со был его клиентом, как он признался, с плохим пространственным мышлением, поэтому ему потребовалась помощь в обустройстве новой квартиры. Их предварительная переписка получила какое-то невероятное неожиданное развитие, когда Чанбин написал «только оставьте вот тут свободное место, там будут стоять доспехи», а Хёнджин спросил его, какие, нахрен, доспехи. Вежливо и профессионально, конечно, но «какие, нахрен, доспехи» вовлекло его не только в проект квартиры, но и в Чанбина, потому что он занимался крафтом для косплея. При этом, на удивление, задротом себя особо не считал — для того, чтобы разбираться, чей меховой бронелифчик он сейчас лепит, у него были Чан и Феликс на быстром наборе, — а просто здорово выполнял заказы на любых персонажей. Его больше привлекала физическая работа, решение головоломок и возможность создавать шедевры из камней и палок, чем все те миры, к которым принадлежали сделанные им костюмы. Мастерская, где Чанбин работал изначально, в основном занималась реквизитом и декорациями для фотосессий, но после её закрытия пришлось делать сольную карьеру, и в какой-то момент обнаружилось, что крафт для косплея, в общем-то, устроен по тому же принципу, а платят за него хорошо. И вот Чанбин был здесь: переезжал в новую квартиру, пока инструменты и проекты заказчиков не выселили его из прежнего жилья раньше. Вместе с Хёнджином они разместили всю мебель для жизни, разложили материалы, расставили технику, выделили достаточно свободного места для больших макетов и даже оставили ещё немного на всякий случай.  Хван, естественно, вёл себя как высококлассный специалист, хотя на самом деле получал какое-то особенно сильное и не самое профессиональное удовольствие от работы с Чанбином. Он любил нердство и хэндмейд. Он был слабым, влюбчивым геем. Но это был его клиент, это был мужчина, это был очень красивый мужчина, у которого точно когда-то была девушка, он сам это упоминал вскользь (бесконечное невезение в отношениях не позволяло зацепиться за мысль, что он всё ещё мог быть бисексуален), и Хёнджину не оставалось ничего, кроме как запереть сердце на замок и работать только холодной головой. Однако ему вдруг улыбнулась удача — и знаки, которые он часто оставлял на себе (вроде тех браслетов с цветами флагов), наконец сыграли свою главную роль. В их последнюю официальную встречу Чанбин смущённо спросил у Хёнджина, имеют ли значение цвета звёздочек, вышитых у него на джинсах. И что-то — надежда, наверное, пеленой застелившая ему глаза и разум, — заставило его выйти перед малознакомым клиентом.  А шкаф-то был прозрачный.  — Я так и думал, честно говоря, — Чанбин мило смеялся и тёр затылок, как Хёнджин рассказывал, а потом поднял на него глаза и, обращаясь на «ты», добавил: — Не хочешь выпить со мной кофе на неделе?  А потом Хвана, который рассчитывал на то, что будет страдать по Чанбину ещё несколько лет и никогда не найдёт достойную любовь, пришлось ловить и держать в руках, чтобы он не грохнулся на пол. Это он тоже сам так сказал. Из них вышел отличный дуэт: Чанбин хорошо обращался с инструментами потяжелее, каркасами и сложными конструкциями, Хёнджин, хотя и не переходил полностью под его командование, консультировал насчёт эстетичности общего внешнего вида и помогал с деталями. Со мало смыслил в персонажах, с которыми работал, Хван отвечал на вопросы, которые будто бы не очень прилично задавать заказчикам. Смешной, надёжный, мягкий, эмпатичный Чанбин и смешливый, ранимый и раненый, уставший Хёнджин, которому даже не нужно было возвращать веру в романтику — только раскопать её среди пепла, как вечно тлеющий уголёк, и раздуть. Чанбин был для него пристанью, у которой наконец-то можно было остаться надолго, Хёнджин был его волшебным стёклышком, через которое можно было увидеть мир совсем иным. «Я уже не надеялся, что найду тебя» и «я не знал, что бывает так красиво».  Хотя вообще-то… из них всех получились невероятные пары, и Феликс сомневается, что когда-либо увидит на экране или в книгах примеры красивее, чем их восьмёрка. Но главнее всего то, что им удаётся быть счастливыми. Где бы, кто бы и сколько бы раз им ни сказал, что они обречены страдать от своей инаковости, непринятия и неразделенных чувств, им, блин, удаётся дружить, находить, понимать, утешать и выручать друг друга, проводить вместе время, становиться смелее, расти, создавать безопасность, в которой можно быть собой, радоваться жизни и любить, любить, любить. Не благодаря, а вопреки.  Они всегда будут объединены тем, что их голоса неудобны для всех остальных. Но ещё они никогда не будут одиноки в том, что они чувствуют, и в том, что они просто люди, имеющие право быть живыми и разными.  Им всё время будет за что бороться своим существованием, пока возможность свободно любить не принадлежит им бесспорно, всецело и повсеместно.  Феликс до сих пор не знает, как заводить друзей во взрослой жизни, это вышло практически случайно. Феликс до сих пор боится многого и тогда идёт вперёд с закрытыми глазами. Феликс не перестаёт расстраиваться из-за того, с чем им приходится сталкиваться, но он продолжает быть счастливым, потому что это самый правильный способ жить для него. Он не обязан страдать потому, что любит, и не обязан оставаться никем не любимым.  В конце концов, каждый браслет на его руке говорит совсем об обратном. Ли Феликс любит стольких людей и любим столькими людьми — а значит, может с ними и ради них всё. 

•••

Мой милый Ликс, сердце всего мира,  Хотел сказать тебе, как всё-таки хорошо, что мы выросли в любви. Что нас научили уважению и сочувствию, что нам не стеснялись отвечать на любые вопросы, которые все называют неудобными для детей, что никакой ненависти не позволяли нас отравлять, что у меня не возникло ни единой мысли об отвращении к себе или к тебе, когда мы поняли, кто мы и что чувствуем к друг другу. Любовь стала нашим щитом, нашим островком комфорта и спокойствия, с какими людьми и предрассудками мы бы ни сталкивались в жизни. Я знаю, я тоже злюсь и грущу, когда это происходит, но ведь совсем не всё потеряно, верно? Есть мы. Есть наши семьи. Есть наши друзья. Есть те, кто не знают нас лично, но поддерживают, и мы точно так же поддержали бы их.  И мы все правы, потому что мы на стороне любви.  Пока эта сторона существует, я не теряю надежды на лучшее. Мой чудесный Феликс, ты переживаешь горести мира как свои собственные, тогда позволь нам всем стать утешением тебе и твоему безразмерно огромному сердцу. Я бы очень хотел, чтобы оно больше никогда не страдало и не было задето ничем и никем, но пока это невозможно, пока оно такое живое и чувствительное, а самые разнообразные вещи вокруг нас продолжают происходить, я всегда здесь, чтобы вылечить его, уберечь и напомнить тебе, что ты уже делаешь самое лучшее и самое правильное на свете — любишь и позволяешь себя любить. Тебе не нужно зажигать все фонари на свете. Ты уже учишь других зажигать их, как наши родители когда-то научили этому нас, а потом те, кто научились у тебя, научат и других. Вот так выглядит победа, милый. Вот поэтому ты в моих глазах уже победил в любом сражении. И пусть каждый, даже самый маленький акт любви и доброты будет твоим заслуженным торжеством.  Я очень горжусь тобой, всеми нами и той смелостью, с которой мы несём весь свет с собой, даже если попытки погасить его не прекращаются никогда.  Твой,  вечно остающийся на стороне любви, фонарей и победы,  а значит, вечно остающийся на твоей стороне,  Чанни