25-й день адвента

Чан не встретил с Феликсом первый снег в этом году.  В предыдущем они застали его вдвоём, а ещё с ними были Джисон и Хёнджин, и они все радовались, как дети, потому что он долго не выпадал. Из того дня у него сохранилось около шестидесяти фотографий, где они дурачатся, валяются, толкаются, ловят снежинки языком, красиво позируют, обнимаются — и всё с безграничным счастьем на лицах. На каждой. И Феликс не стал удалять ни один из снимков.  Два года назад в первый снег они с Чаном праздновали… или что-то связанное с его работой, или вообще ничего не праздновали, просто сидели на свидании в небольшом очаровательном ресторанчике рядом с домом и пили вкусное сладкое вино. Их бокалы тихо звенели за всё подряд: за переезд, обустройство дома, стабильную работу, отношения, друзей, возможность скоро слетать домой. И, кажется, всё, что Феликс думал о снеге тогда, так это то, как красиво он ложится Чану на кудри и как романтично под ним целоваться.  Три года назад Феликс увидел первый снег на работе и наблюдал за ним в окно минут десять. Потом стоял возле школы, ловя снежинки на волосы, лицо и пальто, выдыхал в воздух пар и как никогда явно ощущал, что не просто выживает — живёт.  А в тот год, когда они переехали, первый же снег неожиданно всё валил, валил и валил несколько дней, вызывая у Феликса как восторг, так и смятение от чувства, что теперь зима продлится вечность. Он не думал, что будет настолько не готов к ослепительной белизне, слякоти, сосулькам, инею и морозу, от которых никуда надолго не сбежишь. В Австралии Феликс (да и Чан тоже) видел лёд под ногами разве что на своём катке, откуда всегда уходил домой по тёплым улицам, а снег только в горах, и было тоже так легко посмотреть на него вживую, как на диковинку, а потом вернуться обратно в Сидней и там трогать только траву, песок и голый асфальт. А здесь хочешь не хочешь — считайся с зимней погодой аж три месяца. Чан уже понимал, каково жить в другом полушарии, но Феликс в Корее ещё не был, и ему было трудно акклиматизироваться, странно ощущать на себе чётко очерченные времена года и привыкать к совершенно иным ассоциациям с ними. Им нравилось осуждать европоцентризм полушутя, потому что там нечего было друг другу объяснять всерьёз, и думать, что это не в Австралии всё наоборот, а в Северном полушарии, но когда Феликс сменил сторону, стало особо не до смеха. Удивление путешественника стремительно перетекало в страх и тоску иммигранта, по-настоящему примиряющегося с тем, что он здесь надолго, если не навсегда, даже если до этого было примерное понимание, что его ждёт. Представлять и реально столкнуться — это, как оказалось, разные вещи.  Феликсу так нравились снежинки, которые можно было рассмотреть вблизи, если они падали на одежду нетронутыми; более красивое, хотя и менее масштабное Рождество, настоящие снеговики, контраст белизны на фоне ночи, пар изо рта, как у дракона, и тепло комнаты после зимней прогулки.  Но ещё Феликс плакал в дни первого снега в Корее, чувствуя, как он оседает на коже, проникает через поры внутрь и стирает австралийское солнце, английский с акцентом, дом, семью, школу, университет, знакомые улицы и целую страну, как отбеливатель. Всё. Всю прошлую жизнь. Белое полотно.  Он неподвижно лежал в мягком снегу парка, потому что хотел поделать снежных ангелов, пока Чан покупал им горячий шоколад, так беспомощно и с ужасом осознавал, что примерно так же он лежал на льду в пятнадцать со сломанным позвоночником и переживал самые ужасные минуты в своей жизни. Он плакал и раньше, от усталости, растерянности и глубинной, щемящей грусти, но его ещё ни разу не накрывало так резко и сильно. Может, он врёт себе и не справляется на самом деле? После того, как преодолел с Чаном уже столько километров пути, десятки, сотни, тысячи. Они такие молодцы. Они так гордились собой с тех пор как приехали и могли здесь жить. Хотелось бы сказать, что почти всё, осталось немного — и финиш, но ведь это не совсем так. Феликсу нужно переплыть ещё одно море: привыкнуть к чистому листу перед собой, при этом не потеряв остальные, уже исписанные.  Но как, если снегопад не прекращается?  — Ликси! Вот ты где. Еле нашёл тебя, всё в снегу… Феликс? Его пытались поднять из снега, а он всё равно был весь в нём, вся его одежда, куртка, шапка, шарф, джинсы, его руки были ледяными от снега, и сам он весь был пустой и белый, недостаточно свой, но вроде как и не совсем чужой, всегда где-то между, всегда где-то между.  Феликс. Ли Феликс.  С корейской фамилией и корнями — никогда прежде не посещавший Корею. Всю жизнь росший в Австралии — но и там «странная фамилия», «почему такая азиатская внешность?», «какое у вас настоящее имя?» и «вы приезжий, наверное». Он кореец или австралиец? Было ли у него хоть одно место, где он имел полное, безоговорочное, неоспоримое право находиться?  Феликс заблудился. Заблудился где-то в метели и понятия не имел, останется ли от него хоть что-то, пока он дойдёт до укрытия. Если дойдёт. Если всё на свете не заметёт до самой вершины Эвереста — и потом будет нечего заметать, потом наступит полная тишина, ничего не останется, кроме Феликса, снега и…  — Вставай, малыш. Ты замерзнешь.  — Я не могу встать. Я устал.  — Тогда я тебя подниму. — Нет. Я не могу стоять.  — Тогда я полежу рядом с тобой.  Значит, только они двое. Против целого заснеженного мира. Ладно. Ладно, может быть, вдвоём и можно что-то придумать. Может быть, вдвоём и мир откопают — Австралию сначала, чтобы мир на этот раз стал австралоцентричным, и это не они были бы перевёрнутыми, а все остальные.  — Может быть, ты хочешь вернуться назад?  — Всё в снегу. Как нам искать это «назад»?  — Такие глупые вопросы задаёшь, пикси. Ты найдёшь его даже с закрытыми глазами под толщей снега, если захочешь.  Верно. Да, они слишком хорошо знают своё «назад» — и найти его довольно просто, и можно жить там, не нуждаясь в других местах, не нуждаясь в поисках ответов на вопросы о себе и новых возможностях, но…  — Нет, знаешь, даже если мы его откопаем, я не вернусь туда.  — Я бы вернулся с тобой, если тебя это беспокоит. Ликс, если ты правда думаешь, что тебе слишком трудно даже с моей поддержкой, то я всё понимаю. Мы… — Я просто перестал понимать, кто я и где могу остаться. Я боюсь, что однажды не найду в этом снегу себя. Того, что мне дорого, мест, которые я знаю, и людей, которых я люблю. Что, если они потеряются, забудутся и исчезнут, а все вокруг так и останется белым, и у меня больше не будет ничего, кроме тебя? Хотя это уже очень много. У меня и сейчас ничего нет, кроме тебя.  — Получается, у меня тоже? Только ты.  — Только ты.  Они повторяли это, как эхо, ты, ты, ты — но кто «ты»? — Я знаю, кто ты. Ты — Ли Феликс, вот ты кто. Что ж. Если он знает ответ и даже не сомневается в нём, то и у Феликса он легко найдётся.  — Это всё объясняет. А ты, значит, Крис Бан.  — Видишь? С таким же странным именем. Это сложно, но здорово, когда в нём кроется так много разного, многогранного и интересного, разве нет? Положение между может означать то, что опыт с обеих сторон соединяется в тебе в уникальной комбинации, а не только одиночество и неприкаянность. Это здорово потому, что эта комбинация… хм, усиливает ощущение себя? Твоей индивидуальности. Я понимаю, что для кого-то важнее быть частью общества, а не быть собой, но я не уверен, что это наш случай, учитывая… да всё учитывая. Ты редко когда вписываешься в рамки, но зато ты доволен собой. Ты понял, да? А ещё этот опыт можно делать полезным. Можно быть проводником обеих сторон, например. И почему ты решил, что всё вокруг будет оставаться пустым? — Белое и чистое меня пугает. Я не знаю, что на нём писать, с чего начинать, может быть, это нужно делать иначе, чем раньше? Как не забыть и не потерять то, что написано до этого? Учитывая то, что со временем это становится всё более вероятным…  — Ты можешь перечитывать то, что уже написал, и найти способы надёжно это хранить. Да, это будет занимать время, но зато оно будет того стоить. Лучше так, чем без остановки исписывать новые листы и совершенно не думать и не помнить, с чего ты вообще всё это начал. И… знаешь, делай всё так, как делаешь всегда. По-своему. Я уже сказал про индивидуальность и… да, даже если бы это место было полно людей, ты бы всё ещё выделялся среди них. Фигурными коньками в руках мальчика, цветными волосами, низким голосом, макияжем, невероятной красотой, открытой любовью к парню, смешанным происхождением, сердцем-солнцем, ответственностью, добротой, искренностью, бескорыстностью, храбростью — и много чем ещё, что делает тебя тобой. И ты так верен себе, что остаёшься живым и горячим даже на холоде, поэтому снег на тебе просто тает — и ничего более. Не бойся, детка, ты замечательно справляешься и защищаешь себя сам от того, чтобы потеряться. И чистого тоже не нужно бояться. Если пустое, значит, здесь может быть что угодно, верно? Надписи на обоих языках, потому что ты не хочешь забывать ни один из них. Корейский снег, который накрыл нас с головой сейчас, и австралийский пляж, который ты до сих пор любишь и помнишь. Голоса новых знакомых и родителей, которым мы постоянно звоним. Билеты в обе стороны. Еда из двух кухонь, потому что кто нам запретит готовить дома всё, что нам нравится? Что-то мы неизбежно потеряем в снегу, но можем откопать и сокровища, которых не видели раньше. Я буду искать вместе с тобой. Мы — это всё ещё мы, мейт. Я уверен в тебе, я знаю, кто ты, с кем я дружу, кого я люблю, кому я доверяю. Ты мой Ликси. И ты очень силён в своей уникальности.  И Феликс — Ли Феликс, Ликс, Ликси, Ёнбок — плакал и плакал, так горько и горячо, что снег уже сам начал таять под ними, а потом пообещал:  — Я встану, и мы обязательно что-нибудь с этим всем сделаем.  — Приведём твою планету в порядок? — Да. — Он посмотрел на Чана, взял его за руку и попросил: — Только полежи со мной ещё немного.  — Сколько угодно, милый.  В начале чистого листа было Слово, и Слово было у Любви, и Слово было Любовь.  И где-то там попозже появились качели и термосы — чтобы Феликс через несколько лет мог тихонько качаться на площадке возле своего дома и пить горячий чай. Метели сегодня нет. Зима исправно наступает каждый год — и жизнь продолжается.  Падающий на его кожу снег просто тает и просто безобидно скрипит под ногами — в Феликсе достаточно тепла, чтобы не пугаться его. Собственного, так усердно поддерживаемого и оберегаемого Чаном. Без него это было бы иногда слишком сложно, даже невозможно в одиночку. А так…  Спасибо ему огромное, бесконечное, и невыразимое словами за то, что ловит, поднимает, ложится рядом, если нужно; за то, что всё правильно.  Это всё ещё ты.  Несмотря ни на что, это всё ещё ты.  И всё, что тебе нужно, всегда с тобой.  В Феликсе так много всего, что ответ на вопрос, кто он, никогда не будет простым. Это не плохо. Это здорово. Потому что все ответы, все вопросы, сложности и грани делают его особенным, самим собой — и потому что всё это идеально укладывается в одну коробку, в одно-два слова.  Феликс. Ли Феликс.  Самое важное, самое необходимое он хранит там, где никто не достанет: в голове и в сердце. То, что нужно отпустить, каждую зиму стирается с первым снегом. Всё проходит и заживает, если правильно лечить, а в фантомной боли нет ничего смертельного. Феликс научился видеть очищение вместо уничтожения: всё-таки пока он есть у себя, пока он верен себе, пока есть те, кто верен ему и кому он верен в ответ, всё должно быть хорошо.  Тихий хруст снега — от собственных ног.  «Нашёл тебя, вот ты где» — собственным голосом.  Убранные под шапку с ушками волосы — собственными руками.  Умиротворённый, с толикой светлой тоски взгляд на кружащиеся в воздухе белые хлопья — один.  Феликс обязательно встанет и вернётся домой — только даст себе ещё немного времени, чтобы допить чай из термоса. 

•••

Милый Феликс, моё солнце, которое видно абсолютно везде и абсолютно всегда, Сегодня думал о том, как интересно у нас получается: тебе кажется, что это я всегда поднимаю тебя и возвращаюсь за тобой, что это я взрослее и стабильнее в нашей паре, а мне кажется, что на самом деле это ты ведёшь меня вперёд и что если бы я остался один со своими сомнениями, то я бы ни на что не решился. И это так наглядно характеризует нас, просто с ума сойти.  На самом деле я так рад видеть, что со временем тебе стало лучше здесь. Мне тоже, но твоё состояние иногда откровенно пугало меня, хотя в том, какие вещи его вызывали, не было ничего неожиданного. Я имею в виду, что они были очень важными, но как бы закономерными? Я не удивлялся, когда слышал от тебя вопросы о своей идентичности, но очень переживал, когда видел, насколько тебе сложно. Сложно, сложно, сложно — уже непозволительное количество времени. Я бесконечно накручивал себя, что зря привёз нас обоих сюда, даже если ты был совершенно согласен на переезд, и, как старший, должен был предвидеть такой исход. Но ты не просился домой, даже когда я был готов вернуться вместе с тобой (конечно вместе с тобой, никак иначе). Правда был готов, Феликс, я бы никогда не осудил тебя за то, что ты не справился с такой нагрузкой, но… чёрт, звучит уже как оскорбление твоей силы духа, да? Вот что: я не сомневаюсь в тебе и всегда поддерживаю тебя, но если что-то пойдёт не так, я поймаю тебя. Я рад быть рядом, быть твоей группой поддержки, страховкой и эвакуатором, однако тебя в первую очередь каждый раз вытаскивает твой внутренний стержень. Ты решил, что переедешь и будешь жить со мной — и ты так и сделал. Господи, ты такой сильный, такой яркий, независимый и неповторимый. Я на твоём фоне просто маленький трясущийся щеночек, ну правда! Не обижайся, когда будешь читать!  Скучаю по нашим разговорам обо всём на свете. Я так люблю ощущение, что обсуждение цвета подушек на кровати так же ценно, как обсуждение фундаментальных вещей о мире. Ты такой пытливый и мудрый, потому что не перестаёшь искать, но при этом учишься оставлять время на погрустить, передохнуть, осознать, усвоить, пережить что-то в себе, насладиться моментом и подумать. Время с тобой замедляется очень правильно. Я люблю лежать рядом с тобой. Это прекрасно, потому что головокружение от безумия мира может остановиться хотя бы ненадолго. И потому, что в созерцании не остаётся ничего, кроме нашей связи. Ты и я. Просто любовь — и больше ничего лишнего.  И ещё разок напоследок напомню. Когда ты падаешь с дерева, этот звук никогда не останется не услышанным. Я всегда найду тебя, приду на помощь, подниму и понесу на руках. Или лягу вместе с тобой, когда ты не готов куда-то идти, но всё ещё нуждаешься во мне. Позволь мне и дальше делить с тобой не только все взлёты, но и все падения тоже, хорошо? Я люблю тебя. Будь сильным. Ты умеешь это, как никто другой.  Твой, вечно верный тебе и восхищённой твоей верностью себе, Чанни