25-й день адвента

— Нет, стоять, не надо её туда!  — А куда? Джинни, я думал, что мы делаем это для веселья и, типа, тимбилдинга?  — Ну да, — кивает Хёнджин, важный, в очках, с собранными волосами, с карандашом за ухом и скетчбуком в руках. Как на работе. — Просто веселье происходит под моим руководством. Он демонстративно трясёт пухлой книжечкой с мягкой бордовой обложкой — закладкой ему служит второй карандаш, — в которой находится набросок рождественской ёлки для Феликса и Чана. Они покупали украшения когда-то летом, потому что нашли кучу симпатичных в морском стиле на каком-то сайте, а потом оставили лежать их до зимы. Если честно, Ли не знал пожелания Криса к ёлке в этом году (когда он уезжал, было как-то не до этого спрашивать), но справедливо предположил, что он был бы счастлив воспользоваться купленным декором и обвесить их ёлку морскими звёздами, рыбками, якорями, жемчужными бусами, канатами и сеточкой. Всё белое и голубенькое, как им нравится. Они провели бы чудесный день, целиком или хотя бы наполовину отведя его на украшение ёлки и дома, но… но Феликсу в экстренной ситуации пришлось распоряжаться всем самостоятельно.  И он решил не отказывать себе в том, чтобы попросить о помощи и замечательно провести время несмотря ни на что.  — Менеджер Хван, сюда?  — Нет, пониже, он слишком большой. Нет, не сюда, там уже и так есть рядом белые шары. Давай я.  — Давай вместе тогда, ну? — А кто контролировать будет? Хёнджин, ещё даже не получив ответа, подходит поближе, и Чанбин чмокает его в щёку.  — Очень прошу тренера сыграть с нами. И он всё. Плывёт. Готов продырявить пол носком. Светится ярче гирлянд. Почти урчит. Ну ладно. Раз ты настаиваешь, любимый.  Когда Хёнджин услышал, как Феликс собирается украсить ёлку, он пришёл в полный восторг и крепко вцепился в идею помочь с оформлением дизайна. Звучит немного громко, но по сути это он и сделал: профессионально, ответственно и серьёзно обрисовал, как лучше всего расположить имеющиеся игрушки и гирлянды. Даже сам принёс искусственные цветы, веточки, бантики и спрей со снегом, а потом вместе с Феликсом кое-что поправлял, резал, завязывал, склеивал и скреплял. Ли не против его энтузиазма, конечно: у них с Чаном в итоге будет самая потрясающая ёлка, а сам он получает кучу удовольствия от того, что Хёнджин суетится рядом. И Чанбин тоже. Блин, вот бы они его усыновили. В общем, да, даже если Феликсу кажется, что эту ёлку тяжело испортить и что она бы выглядела красиво и без плана, Хёнджину всегда стоит доверять всё, что касается уюта в доме. Дайте ему достаточно свободы творчества, времени, денег, бумаги и кофе — и мир засверкает совсем по-иному, начав изнутри, из квартир. Ли нравится то, как он действительно любит свою работу (правда, не всегда любит клиентов, но их жильё-то ни в чём не виновато) и какой важной миссией её наделяет, потому что его понимание дома — это целая философия. Поэтому ему было трудно расстаться со своей обустроенной исключительно по его вкусу квартиркой, но любовь, компромиссы и тот факт, что дом Чанбина тоже входил в проекты Хёнджина, победили. Безвкусица возникает в случае бараньего упрямства, а Со не отклонил ни одну его идею, если она вписывалась в бюджет и не мешала изначальному принципу «чтобы было удобно жить и работать». Так что их уже общий теперь дом и так был целиком «одобрен» Хёнджином просто потому, что он отрисовывал его сам, но всё равно считался заказом. Чтобы Хвана их гнездышко устраивало и для собственного проживания в нём, Чанбин согласился на некоторое обновление и перестановку вне его мастерской. Феликс, периодически бывающий у них в гостях, всегда замечает предпочтения, решения, взгляд, руку и сердце Хёнджина абсолютно повсюду — действительно только рабочее место Со остаётся практически нетронутым.   Это был идеальный пример случая «красивый дом — красивые жильцы». Феликс не знает, как точно описать это чувство, но он просто обожает у них гостить. Их квартира ухожена, окружена заботой и обласкана так, как будто каждая деталь, от угла до угла, от пола до потолка, рождена в любви, согласии и счастье. В Хёнджине удивительно органично сочетается рабочая организованность — он мог бы быть отличным секретарём или менеджером — и домашняя, почти гедонистическая лень, которую, наверное, может позволить себе только человек, которого очень любят и балуют. К ней прибавляется хаос ночных активностей: йога, чтение, видеоигры и рисование до шести утра, воровство вкусностей с кухни, мытьё головы и спонтанные заказы вроде кучи мотков пряжи или упаковки бутылок воды для DIY-мастеркласса из Тиктока. Хёнджину позволяется всё, что ему нужно для свободного творчества и комфортной жизни. Феликс уже редко видит его слишком грустным, уставшим или беспокойным (из-за Чанбина вообще никогда), и… так радуется этому, потому что не может выбросить из головы их знакомство. Пусть та несчастная Афдродита из клуба останется в прошлом, а вместо неё дверь Феликсу всегда открывает Хёнджинни, в футболке и трусах с игривыми кружевными вставками, изнеженный, расслабленный и залюбленный. Ему очень идёт быть таким. Счастье делает даже самого красивого на свете человека красивее в сто раз — это правда.  — Ликси, ты будешь наряжать с нами? Феликс улыбается им, выглядывая из-за своей маленькой ёлочки. Он уже расставил домики и повесил несколько гирлянд, где смог, а теперь на кофейном столике украшал хвойную малышку. Поздравления им с Чаном, у них двойня.  — Я ещё свою не закончил пока. Если успею, присоединюсь к вам.  — Возможно, мы не скоро, — Чанбин многозначительно косится на Хёнджина, тот зеркалит его жест. Заговор — видимо, речь идёт не о дотошности Хвана, а о том, что они с радостью проведут ещё одно свидание за собиранием ёлки, только теперь уже чужой. Ну а что: спокойствие, уют, общее занятие, музыка (передоз заученными наизусть праздничными песнями — это каноническое событие, которое нельзя пропускать), ты и я, я и ты и друг Стив, который особо не возникает насчёт происходящего перед его салатом. Ёлкой. Даже если в такие моменты скучает по Чану ещё чуть сильнее, чем обычно, но с другой стороны… так просто подойти к ним двоим и присоединиться. Они бы не возражали никогда, даже в шутку, потому что обожают Феликса всей душой и считают, что за попытку обидеть его можно, ну, попасть прямиком в ад или что-то в этом роде.  С Чанбином он тоже легко сошёлся. С ним вообще тяжело не сойтись, если «не вести себя как придурок», но Феликс заметил, что за этим простым объяснением кроется отличное, очень умное сочетание принципов, проницательности и логики. По Чанбину всегда заметно, кого он хочет держать поближе к себе, а кто его раздражает: с первыми он настолько открытый, смешной и заботливый, что в какой-то момент даже забываешь, что он умеет так недружелюбно закрываться с теми, кто ему не нравится. Если не пристают — будет просто сдержанно излучать мрачную ауру, но если надоедают, то он идеально подбирает такие слова, чтобы стало стыдно, чтобы больше нечего было ответить, чтобы к нему или Хёнджину больше не приближались ни на шаг. Слишком сильно делающим мозг заказчикам он тоже помашет ручкой, если решит, что его нервы дороже денег. Чанбин живёт под девизом «всё гениальное просто», поэтому не любит ничего лишнего, чрезмерно запутанного и извилистого — его голова замечательно работает на поиск кратчайших путей к хорошему результату.  Его принципы и границы по большей части служат для отделения своих и чужих, потому что за стенами, внутри воображаемого города, барьеров будто бы и нет. Там уже полная расслабленность, постоянные уступки, абсолютная неформальность, дурость, щедрость, легко идущее общение и… вообще что угодно, лишь бы все чувствовали себя в безопасности, что в любой ситуации есть чанбиновы рука, за которую можно ухватиться, и плечо, на которое можно опереться. Он не стесняется быть нежным парнем и любящим другом, его маскулинность не лопается, как воздушный шарик, от любого проявления ласковости. Держась за такого мужчину, совершенно не страшно переживать любой шторм в жизни, и Феликс так рад, что все привилегии, право быть ближе всех, быть главным и первым приоритетом в этом принадлежат Хёнджину. Он бы не придумал ему партнёра идеальнее. Никто бы не придумал. И таких два человека очень любят и заслуживают друг друга, вместе работают, вместе живут, вместе… вместе делают мир лучше, чем он есть, одним своим выбором отдать своё сердце другому. Удивительно.  Они очень красивые, когда смотрят друг на друга. Когда разговаривают, когда обнимаются, когда смешат друг друга, когда танцуют.  Феликс какое-то время наблюдает за тем, как они пытаются сочетать медленный танец и ритм Фрэнка Синатры, а потом встаёт с пола и, ни о чём не думая, как заворожённый, подходит к ним поближе. Чтобы взяли с собой, чтобы Феликс тоже получил свой праздничный танец, чтобы поделились с ним своей красивой любовью. Большая ёлка пока остаётся в полуготовом состоянии, дожидаясь всех троих, но у Ли не получается не бросать на неё восторженные взгляды, даже пока его увлекают чужие руки и рождественские песни.  — Ну хорошая же даже так, правда?  — Чану понравится? Феликс смеётся и кивает. Как будто они с Крисом реально клиенты Хёнджина.  — Сто процентов.  Чану вообще понравится что угодно, связанное с морем, хорошей музыкой и Феликсом, а в процессе украшения ёлки участвует всё сразу. Сколько они уже наряжают её? Но он даже не смотрит на время. Ему нравится теряться в нём, когда он чувствует себя хорошо.  Сколько минут он танцует?  Сколько минут он знаком с Чанбином и Хёнджином?  Сколько минут он живёт в этом доме?  Сколько минут он провёл с Чаном?  Сотни, тысячи, миллионы, миллиарды — большие цифры для большого сердца и большого счастья такого маленького, тонущего в огоньках и нежных словах Феликса. Даже ёлка выше него — придётся брать стремянку или залезать на кого-то, если пустят. Наверное, оба пустили бы.  — Блин, у вас, наверное, было ещё больше места для ёлки, — говорит Хёнджин, когда они решают вернуться к работе. Но музыку не выключают, конечно, и он продолжает покачивать плечами, пока закрепляет гирлянды-бусы и канаты. Чанбин либо танцует, либо развешивает шарики — баланса ему не дано. — Я бы разошёлся. Ни одна ветка не осталась бы в живых.  Феликс не сразу понимает, где и когда было. Он решает остаться с ними, и ему выдают сетчатые ленточки, так что он отвечает, пытаясь красиво, как у Хёнджина на рисунке, приладить их на и между искусственными иголками.  — Где? В Сиднее? Ну, мы их не ставили до потолка, нет. Ни у меня, ни у Чана, а то их украшать слишком долго и муторно. Но нам с нашими было весело. Мы ходили к друг другу и наряжали по две каждый год.  Они всегда старались делать это семьями, и в последние годы у них с Крисом появилось особенное испытание: успеть чмокнуть друг друга как можно больше раз, пока никто не видит. Или, по крайней мере, не сиблинги, которые в ответ постоянно корчили рожи и называли их самыми сопливыми, слюнявыми и слезливыми гей-мейтами.  — А подарки по два раза искали?  — Там были свои схемы, но по сути да. Сам понимаешь, две больших семьи. Взрослые обычно просто друг другу отдавали. Мы с Чаном в сочельник ночевали вместе, а утром подарки получали… ну, если я у Чана оставался, то Баны поменьше и я. А потом у нас дома подарки получали я, мои сёстры и Баны. И наоборот, если Чан оставался у меня.  Подбери всем хорошие подарки и уложись в бюджет. Упакуй не совсем позорно, хотя самому Феликсу всегда было всё равно, главное, что для него что-то приготовили с душой. Попробуй незаметно пронести их, чтобы потом адресаты угадывали, кто что подарил. Угадай сам и поблагодари всех лично. Выживи в поднявшемся шуме и найди момент, чтобы ещё раз поздравить лично и — тоже стало не сразу актуально, естественно, — поцеловать своего парня. Но Феликс любил эту суету. Конечно, любил, и ни за что бы от неё добровольно не отказался.  — Как здорово, — улыбается Хёнджин, от чего его румяные щёки выглядят ещё более мягкими, как пельмешки.   — Что с вашими комнатами теперь? — интересуется Чанбин, уже перебравшись на пол, чтобы было удобнее украшать внизу. Хотя Феликс быстро замечает, что он больше слушает его, чем возится с шариками.  — Их оставили как есть, — негромко отвечает он, надеясь, что музыка не заглушает его голос. — Там вся мебель и даже ещё часть вещей лежит, потому что мы не всё сразу перевезли. Первый год мы же провели в общежитии при центре Чана, сильно много бы не влезло, да и мы не планировали оставаться там надолго. А что-то вообще было проще уже купить здесь, конечно. Но мы там живём, когда приезжаем. Точнее, Крис спит у меня, потому что моя комната занимает мансарду. Она не очень большая, но там, — Феликс улыбается, — просто потрясно.  У них накопилось так много вещей за столько лет жизни дома.  Чану удавалось вовремя с чем-то расставаться и оставлять своим младшим или сдавать в переработку — чтобы хлам не копить. Хотя от некоторых, слишком дорогих сердцу вещей он всё равно не мог избавиться. Его хобби, карьера, одежда и воспоминания должны были занимать много места, но Чан творил какую-то пространственную магию, потому что Феликсу всегда казалось, что у него в пять раз меньше вещей, чем есть на самом деле. Просто везде всё было так аккуратно прибрано, так тщательно рассортировано по шкафам, коробочкам и ящикам, что создавалось впечатление, будто в комнате не живут и не взрослеют годами. Чего нельзя было сказать о Феликсе: да, он убирался у себя с пинка Чана или мамы, но у него никогда не получалось так хорошо организовать комнату. Бардак и неряшливость можно было найти везде, однако на стороне Ли оказалось преимущество: ему отдали мансарду с маленьким балкончиком. Конечно, с ней приходилось возиться для комфортного обитания в нескончаемые жару и солнце, но оно того стоило. Хотя бы потому, что Чан любил романтику его комнаты и свет, любил смотреть на небо в окнах, любил выходить на балкон и целоваться с Феликсом в горячие, тихие ночи, которые заполняли собой всё тело. Вместе с необъятной темнотой, звёздами и несуществующим временем.  Да, там был беспорядок. Но ещё там был Феликс. Там были его вещи, чувства, история и запах, там были важные слова для него и самые нежные объятия с ним, там был весь он.  Вот и всё, что Чану оказалось необходимо, чтобы любить его комнату так сильно.  — Мансарда звучит как мечта, — довольно мычит Хёнджин. — Я бы с радостью обзавёлся домиком, если бы мы гребли деньги лопатой и могли оплачивать и его, и квартиру, потому что у меня то ужасная потребность сбежать от людей, шума и высоток, то наоборот меня ничто так не радует, как романтика города, — Феликс усмехается и кивает: конечно, он может его понять. — Где вам, кстати, больше понравилось жить: в доме или здесь?  Ли недолго думает. Спустя несколько лет жизни в Корее уже не ответит однозначно, хотя раньше этот вопрос мог бы его ранить.  — Если с позиции детей, то в доме, конечно. Но если за ним самим присматривать, то это уровень посложнее. Не знаю, — бормочет он, пожимая плечами. — К квартирам уже привык, в целом. Первое время… было странно переместиться в другое пространство, где за стенками куча незнакомых людей, а в вашем распоряжении — одна комната, которая тоже выглядит совсем не так, как ты привык.  Тяжело. Откровенно говоря, Феликсу было очень тяжело. Без природы, без свободы, вообще как будто без жизни. Они жили в пригороде, до пляжа и океана — десять минут, а то и пять, если ехать на велике. Сеул был бесконечным центром Сиднея, который Феликсу нравилось видеть изнутри лишь иногда, как снег.  Он понятия не имел, куда податься, где скрыться, где снова ощутить себя в своей тарелке.  — Поэтому обустроить дом по-своему важно, — замечает Хёнджин в ответ. Не назидательно. Просто предугадывает, что они сделали. И это верно. Они более-менее разложили перевезённые вещи, родные для них обоих, кое-что даже расставили так, как было в Австралии, и место, где они с Чаном жили, уже становилось укрытием. И это то, чем должен быть дом.  Феликса успокаивало не только присутствие Криса, но и аккуратно развешанная одежда (уже не по отдельности, а вместе), полка с украшениями, уходовыми средствами и косметикой, одно на двоих рабочее место с ноутбуком. Плакаты, фотографии, сувениры. Коллекции фигурок, комиксов, книг, ракушек и игрушек — не в полном объёме, но всё же. Может быть, ерунда, однако Феликса это спасло тогда, дав ему хоть какую-то ощутимую, осязаемую связь с домом и силы на то, чтобы продолжать попытку прижиться в чужой обстановке.  А эта квартира… у них нет конкретного срока, на сколько они останутся, но здесь уже всё несколько иначе. Они поменялись — и дом поменялся, лучше отражая их нынешнюю жизнь. Если там они в основном цеплялись за комфорт прошлого, создав себе австралийский островок в своей комнатке, то в этом доме их вещи нормально сосуществовали с книгами на корейском, коробками от корейской техники, корейской едой и корейскими дорамами по телевизору. Работа в основном на корейском, но Феликс преподает английский, а Чана он связывает с международной наукой. Стены постоянно слышат смесь языков. Записи, переписки и соцсети — постоянное переключение тоже. То, чего нет в Корее, везут из Австралии — всякие классные штуки для семьи и то, что удобно использовать в Корее, но сложно достать в Австралии, забирают туда с собой. Они с Чаном неплохо освоились. И это здорово, просто теперь Феликс всё чаще думает о каких-то более… продвинутых целях, что ли. Этот этап пережили — и нужно понемногу двигаться дальше.  И в моменте он вдруг решает этим поделиться. Своим скромным и туманным, хотя в сущности глобальном переживанием о будущем.  — Знаете, я просто ещё думал… — Феликс убирает волосы за ухо, — о детях. Это сложно, это десять кругов ада, я знаю, но я всегда, с тех пор, как встречаюсь с Чаном, думал о том, что у нас будет семья с детьми.  Тогда стоит вернуться? Но кто знает, насколько они привыкнут и прикипят к Корее через годы? Окажутся ли новые корни сильнее старых? Может быть, здесь что-то успеет поменяться в лучшую сторону для них?  — Ох, — у Хёнджина получается только выдохнуть, а его глаза становятся немного жалобными.  — Вы не обсуждали это с Чаном? — спрашивает Чанбин прямо, но тактично.  Почему не обсуждали подробно? Почему Феликс тревожится спросить? Чан когда-то отвечал, что да, конечно, он будет счастлив вместе растить детей, он поддерживает его любовь к ним и сам хорошо с ними ладит, но у них двоих никогда не было прямо осознанного, серьёзного разговора-разговора. Наверное, когда перспектива ещё слишком далёкая, соглашаться проще. А когда уже появляются более реальные шансы… скажет ли Чан то же самое, когда взвесит все сложности? Или Феликс зря надумывает себе такую семейную жизнь?  — Не особо, — смущённо бормочет он, не задавая эти вопросы вслух. — Не знаю, пока рано, наверное. У меня есть такая мечта в голове, — в сердце, — но я не понимаю, насколько уже исполнимая. У нас нелёгкое положение в этом плане, вы сами знаете.  Хёнджин с Чанбином переглядываются, похоже, договариваясь, кто ему скажет.  — Детка, может быть, мы не советники в этом деле, — договорились на Со, — может быть, пока, но... Мы бы поддержали вас во всём. Мы уверены, что у вас будет прекрасный дом с кучей любимых детей, потому что это та жизнь, которую вы заслуживаете. И они тоже. Не знаю, будет ли хоть один ваш выбор по-настоящему неправильным, если вы так любите друг друга, что абсолютно каждый человек, каждая вещь, каждая стена, к которым вы привязываетесь, заряжается вашим светом. Даже если вы в чём-то не уверены и у вас не слишком огромный жизненный опыт, вы ответственные и разумные, Феликс. У вас бы никогда не получилось подойти к таким вопросам легкомысленно, и дело даже не в документах. Я не думаю, что у тебя есть резон сомневаться в Чане. Я вижу, что семья — это великая радость для вас обоих, и он прошёл бы с тобой через каждый круг ада, чтобы с вами и вашими будущими детьми всё было в порядке. В общем… какой бы дом вы ни выбрали, он будет вашим. А значит, самым красивым, безопасным и счастливым, — Чанбин молчит, потом добавляет ещё мягче: — Поговори с Чаном, ладно? — Поговорю, — задушенно отзывается Феликс, спрятавшийся за ёлку и смаргивающий дурацкие слёзы с ресниц. Он такой сентиментальный в эту зиму, просто ужас. — Обязательно поговорю. Спасибо большое.  Но от объятий Хёнджина всё равно никуда не скрыться. И хорошо. Замечательно. Феликсу это очень нужно.  Они заканчивают с ёлкой через неважно сколько времени — остаётся только звезда. Морская, их с Чаном звезда. Макушка, которую они не нашли тогда, летом, но сейчас нашёл Крис и подарил Феликсу. Красивое довершение, которое должны поставить его руки — заласканные, заглаженные, зацелованные, тёплые от жара любимого и любящего сердца. Руки, которые тоже обустраивали это место, делая всё вокруг своим, родным, бесценным и живым.  Чанбин прав (хотя когда был не?): они с Чаном способны превратить любое место в дом. 

•••

Мой милый Ликси, мой домашний пикси, После месяца где-то в океане хочу тебе честно и прямо сказать: я хочу домой. В место, где есть ты, есть все наши воспоминания и вся наша жизнь. Повседневная, рабочая, романтичная, задротская, корейская, австралийская, всё вместе. Просто наша. Трудно долго быть в путешествии и мозгу, и телу, которые никак не могут полностью расслабиться, потому что вокруг всё чужое. Мало что принадлежит мне, твои руки совершенно не касались ничего из того, что здесь есть. Кроме меня, конечно, и это всё, что меня успокаивает. Я есть у себя. И я полон твоей любви так же, как ей полон любой наш дом. Без тебя ничто не было бы домом по-настоящему. Прости, если со мной было сложно налаживать быт и за те случаи короткого замыкания, которые продолжают иногда происходить. Твои уступки так милосердны ко мне, благодарно целую тебе за это руки миллион раз, Феликс. Мы жили там, где царила не просто неизменная любовь, а всегда восстанавливаемые мир и согласие, и я счастлив, что мы продолжили жить так же. Мне кажется, что это вдвойне чудесно и делает уже наш дом ещё крепче и ценнее.  Дорогой Ликси, я хочу домой — туда, где мы могли бы остаться. Там, где найдётся место всем нашим дорогим вещам, там, где могли бы расти наши дети (ох, поговорим ли мы об этом снова?), там, где всем будет хорошо. Идеально. Нам ещё предстоит сделать много сложных выборов, но я уверен в том, что этот дом будет таким, о котором мы оба мечтаем. Просто потому, что он будет создан нашими совместными усилиями, нашими соединёнными руками и сердцами. Я люблю тебя — и каждую вещь, каждое место, в которые ты вдыхаешь свет, тепло и жизнь.  Твой, жалко скучающий по нормальной уборке по своим правилам и возможности чмокать тебя в щёку, пока ты моешь посуду, Чанни