Предложение руки, сердца и листочков

Чу Ваньнин точно знал, что смертен. И смерть его таится в высоком раскидистом дереве — Цзюгэ, как нежно назвал его дриада, — выделяющемся среди других. Чу Ваньнин знал, что если дерево однажды срубят, он увидит в этих кольцах всю свою жизнь. Он построил из камня и мха свой небольшой домик совсем рядом с древом, и через несколько лет — или десятилетий? — подле образовалось лотосовое озерце, в котором Ваньнин любил нежиться в особо жаркие летние месяцы. Дриада старательно ухаживал за своим древом, иногда читал ему вслух, разлегшись на его крупных корнях, иногда рассказывал о каких-то будничных вещах. И Цзюгэ это обожал: он радостно шумел листочками, качая крепкими ветвями. Чу Ваньнин чувствовал единство со своим древом, пребывая в блаженстве. Пока не наступали холода — ужасающее время для Цзюгэ. Отчего-то он был склонен к болезням, тяжко переносил снежные бураны, в отличие от других деревьев. С каждым приходом морозов Чу Ваньнину становилось все труднее и труднее ухаживать должным образом за своим древом — согревать его, беречь от заморозков, укрывать новенькие веточки от безумных ветров. Барьер был тонок и спустя несколько дней начинал трескаться. Тогда Ваньнин и понял свою несостоятельность как дриады: что это за лесная нимфа, если она не может уследить за своим древом, за своей жизнью! В то время, как остальные дриады ворковали с людьми, даровали им благословения и даже осмеливались приводить человеческих особей в лес, кишащий духами, Чу Ваньнин избегал подобных встреч, прячась в кроне Цзюгэ, лелея его новые цветочки в ладонях. Люди были… странными. Они стремились потрогать других своими руками, склонялись излишне близко при разговоре, щерились в ухмылке, которая казалась Чу Ваньнину угрожающей. Однажды ему пришлось увидеть, как зубы человека смыкались на шее одной из дриад, это было ужасающе! Ваньнин, конечно, поспешил оказать помощь своему сородичу, но был оттолкнут и осмеян. Даже тот человек окинул его взглядом, полным неприязни. Еще долго дриады посмеивались над ним после этого. В общем и целом, Чу Ваньнин был совершенно одинок, если не считать Цзюгэ и стаи волков, облюбовавших поляну рядом. Дриада не так хорошо понимал звериный язык, но со временем подтянул навыки, научившись отличать победный клич волков от мольбы о помощи. Это было удивительное соседство: животные обожали лесных нимф, обычно они заключали крепкие союзы, которые переживут и десять вожаков. Только хищников не очень жаловали, в конечном итоге, заключи дриада, хранительница жизни, соглашение с хищником, не отпугнет ли это более слабых нуждающихся зверят? Чу Ваньнин же думал, что нет страшнее хищника, чем человек, а потому был готов принять любого: от норки до медведя. Несчастье было в том, что грызуны боялись его хмурого, вечно недовольного лица, птицы — резкости, зато страшным хищникам не было до этого дела, они радостно принимали дриаду, как самого желанного гостя. Сталкиваясь с неудачами и болью отвержения, нимфа уходил на поляну, чтобы найти покой в густой теплой шерсти волков, поскуливающих от удовольствия, словно щенки. Нимфы недовольно косились на него, когда волки выли, зазывая Чу Ваньнина. — Ты отпугиваешь других зверей, Юйхэн, — фыркнул один из нежных, очаровательных дриад, к которому люди часто приходили в гости. — От волков все равно никакой пользы, — завидев меж деревьев скалящуюся морду, он махал руками, пытаясь отогнать животное. Однажды Ваньнин все же не выдержал. Он стащил одну из длинных лоз, опутывающих его сильные руки, и отхлестал Жун Цзю. С тех пор даже те, кто нейтрально относился к Чу Ваньнину, перестали его приветствовать, а увидев на тропе, сходили с нее и удалялись прочь, забыв о важных делах. — Я знаю, что был несправедлив, — шептал дриада, уткнувшись лицом в густую шерсть волка. — Но и он был неправ, — звери одобрительно рыкнули. — Не нужно снимать с меня вину, Жун Цзю до сих пор не спускается со своего древа. Как я мог так сильно избить своего сородича? В расстроенных чувствах Чу Ваньнин так и уснул, окруженный выводком кутят, сгрудившись на его животе. Удивительно, насколько ему доверяла стая. Как могли они оставить с ним самое ценное — своих детей? В конце концов, Ваньнин не мог уследить даже за своим древом, с которым была сплетена его жизнь. Проснуться пришлось от громкого воя. Кому-то была нужна помощь. Аккуратно подложив щеночков к насторожившейся матери, дриада поторопился к месту происшествия. Обычно люди не нападали здесь на зверей, зная, что тогда вход к прелестным дриадам будет закрыт. К тому же, был ли толк воевать с животными, если те никогда не нападали первыми и, в случае опасности, обращались в бегство. Теряясь в догадках, он заглянул в свой мешочек, выясняя, какие травы у него есть: багульник болотный, зверобой и тысячелистник. С таким набором можно оказать первую помощь, но Чу Ваньнин не знал, насколько будет истерзано существо. Волк продолжал подвывать, и его зов становился все громче по мере приближения дриады. В этой части леса он бывал крайне редко, ведь всего через несколько шагов там возвышалась мельница, а дальше — небольшая деревенька, откуда нимфы и приводили женщин и мужчин приятной наружности. — Что стряслось? — Ваньнин остановился, пристально вглядываясь в темноту. Один из волков свернулся рядом с высоким, крепким мужчиной, истекающим кровью. — Мать природа… Дриада провел ладонями по мягкой траве, в которой можно утонуть с головой. Густая растительность пыталась скрыть в своих объятиях этого человека, но багрянец, казалось, коснулся здесь всего живого. Это было ужасно. — Можешь помочь мне? Нимфа не знал, сколько времени это заняло, наверное, на срубе его древа это не отразится, но в редких кошмарах Ваньнина еще не раз всплывет эта картина: все в крови, даже красивое лицо мужчины с едва заметными морщинками и тяжело вздымающаяся грудь, будто каждый вздох причинял ему боль. Дриада в очередной раз убедился в том, что Жун Цзю — глупец. Польза от волков была несоизмерима. Вместе они дотащили мужчину до домика Чу Ваньнина, помогли натаскать филинника, отыскали чистый моток ткани, чтобы утянуть глубокую ровную рану на боку человека. Другие нимфы мешать не стали, хоть и разбирались в врачевании куда лучше Чу Ваньнина. Только шептались за спиной, что если выживет человечек, то очень славно будет, такому красивому еще нельзя умирать. Завершив перевязку, дриада вытер испачканное алым лицо мужчины, вглядевшись повнимательнее: нос с горбинкой, пухлые губы, небольшие вмятинки на щеках от ямочек, солнечные лучики у уголков глаз, наверняка от широкой улыбки. На мгновение дыхание Чу Ваньнина сбилось, и он отшатнулся, впечатавшись в бочину взволнованного волчика. Какой позор, пусть его прямо сейчас пронзит молния, услаждать свой взор чужой красотой в столь тревожный момент. Видимо, от неловкой возни, или от чего-то еще, мужчина приоткрыл веки, показав признаки жизни. Его рот очаровательно округлился, а ресницы затрепетали. — Блять, — завозился он, пытаясь отползти подальше.  Дриада тоже испуганно вздрогнул, крепко стиснув в ладонях серую шерстку животного. В чем же дело? Не то чтобы Чу Ваньнин не видел себя в отражении воды, но сейчас его лицо скрыто волосами, настолько длинными, что концы волочатся по земле, если не собрать их в косу. — Это — волк! — Мужчина пытался приподняться на локтях, но боль от ранения пронзила его, ударив в череп. — Сука, что же такое, — выругался он. — Перестань двигаться, — прошелестела дриада, нависнув над мужчиной, страшась увидеть алые пятна на белоснежной повязке. — Если бы я пришел чуть позже, ты бы умер. — Вот как, — он прищурился. — А ты у нас кто? — Его рука скользнула к длинным волосам Чу Ваньнина, скрывающим его фигуру. — Чу Ваньнин. — Что? — Мое имя, — отпихнув от себя руку человека, нимфа повернулся к нему. — Блять, — глаза человека распахнулись. — Просто прекрати выражаться таким образом! — Я умер, Ваньнин, почему бы мне не выражаться? — воскликнул человек. — Ты чуть не умер, сейчас с тобой все в порядке, — не понимая чужой реакции, дриада нервничал, то начиная плести тонкую косицу, то распутывая ее, в попытке успокоиться. — Ну уж нет, такие красавицы бывают только на небесах, — блаженно затянул мужчина. — А ты думаешь, что на небесах твое место? Волк позади нимфы захрипел и, если бы животные умели смеяться, этот звук был бы самым близким к заливистому хохоту. — За тобой хоть в Диюй, хоть на суд, хоть к Небожителям. Я готов. — Что за шутки, — недовольно выдохнул Чу Ваньнин. — Назовись. — Мо Жань, — и, о, человек улыбнулся. Что-то внутри дриады треснуло, как поломанная шквальным ветром веточка. Какой беспорядок… Действительно, беспорядок, подумал Мо Жань, осматривая внутрянку очаровательного мшистого домика. Ему все казалось, что гибели избежать не удалось, и попал он куда-то в посмертие. Чу Ваньнин несогласно фырчал на эти слова, а лозы, окольцевавшие его тело, шелестели зелеными листочками. Оттого-то Мо Жаню снова и снова хотелось произносить их вслух. Дриада, как он выяснил, вообще был очень забавным и, что уж таить, безумно красивым. Сначала Вэйюй решил, что это удивительное существо ходит обнаженным, потому что черные блестящие волосы полностью окутывали его тело. Но, присмотревшись повнимательнее, он заметил тонкий, почти невесомый, белоснежный халат. — У тебя очень, эм, мило, — у Мо Жаня зачесались руки от желания поднять какие-то странные инструменты, разбросанные по всему полу. Жаль только, что Чу Ваньнин, на пару с волком, пристально следили за Вэйюем, развалившимся в постели дриады, или, лучше будет сказать, густом травяном настиле. — Все такое… зеленое. — Знаешь, тебе лучше просто молчать. Не нужно говорить того, чего нет в твоем сердце, — волк, сидевший подле нимфы, согласно заворчал. — Черт, тогда, я бы хотел немного прибраться, — облегченно выдохнул Мо Жань. — Как ты вообще ходишь здесь и не ранишься? — Это для моей работы! Если не нравится — уходи, — нимфа развернулся и каскад его волос метнулся в воздухе. Волк опять заворчал. — А тебя никто не спрашивал, — досталось и бедному зверьку словесных оплеух. — Очаровательно, ты и с животными говоришь? — смежив веки, мужчина стал вспоминать все известные сутры, лишь бы угомонить безудержно колотящееся сердце от ужаса. От ужаса ли? — Говорю, — Чу Ваньнин завозился в углу, почти ныряя с головой в кривенько сплетенную корзину. — Это все дриады умеют. — Я никогда дриад не видел, только тебя вот, — нимфа вытянул белоснежную ленту из кучи… вещей в корзине, и споро, подхватывая прядь за прядью, заплел самую простую косу. — Выгляни наружу и увидишь еще сотню. — Меня только ты интересуешь. — Смешной, — немного подумав, ответил Ваньнин. — Многого я предложить не смогу, но тебе все равно придется поесть, — мотнув плечом, он приступил к готовке. — Попытаться. — Все, что приготовит Ваньнин, я уверен, будет очень вкусным. Ну, Мо Жань, очевидно, солгал, потому что, во-первых, не знал, что у существа, живущего одного, могут быть настолько плохие навыки кулинарии. Во-вторых, Ваньнин был самым очаровательным существом, даже если бы Вэйюй хотел ему отказать, то не смог. Дриада крепко держал пиалу с “кашей”, как обозначил это варево. Если присмотреться, то, да, можно было догадаться. Только черные пригары, смешанные с растолченными ягодами, слегка путали. Но, когда нимфа взволнованно глядел на Мо Жаня, протягивая к его рту ложку, Вэйюй не сильно беспокоился о своем здоровье. Он ел вещи и похуже в своем детстве, так что жаловаться совсем не собирался. Толченые ягоды действительно скрашивали блюдо! Горечь почти не чувствовалась, сладость с едва ощутимой кислинкой делала кашу вполне съедобной. Волк, по-прежнему сидевший у постели, печально смотрел на Мо Жаня. Никогда раньше мужчина не думал, что его с рук будет кормить удивительный красавец, а волк — оказывать молчаливую поддержку. — Я, — отставив посуду, негромко начал Чу Ваньнин. — Хотел бы узнать, как ты оказался в подобной ситуации. — Подрался там, сразился тут, и вот тебя находит один придурок, желающий отомстить. Порой некоторые вещи просто случаются. — Вот как. — Я убил его, не беспокойся, — Мо Жань задиристо усмехнулся. Чу Ваньнин отшатнулся от него, недовольно качая головой. Волк повторил за ним. — Ничего здесь не поделаешь, золотко, — бездумно бросил мужчина. — Меня зовут Чу Ваньнин, — листочки на лозах возмущенно зашумели. — Конечно, я помню твое имя, но разве твои… веточки не становятся золотыми время от времени? Дриада молчала, хмуря свои прямые брови. Листья шуршали и шуршали, будто пытались устроить настоящую бурю. На самом деле так и было, удивительно, что Мо Жань это заметил. — Цзюгэ! — по его скулам поползли странные зеленоватые пятна, похожие на румянец… но, зеленый, да. — Кто это? — всполошился Вэйюй. — Твой муж? — Мой… кто? Волк завалился на бок, издавая свои издевательские хрипящие звуки. — Цзюгэ — это мое древо, — приосанилась нимфа, хвастаясь. — Ты мог видеть его во дворе. — Первый раз в жизни я видел такую яблоню! Потрясающе… Листики снова зашебуршали. — Он просит передать благодарности. — Э, отлично, да, приятно познакомиться, Цзюгэ, — усмехнулся Мо Жань. Если задуматься над всем этим, можно подумать, что он сошел с ума, в край обезумел. Дриады, о которых лишь ходили слухи в столице; волки, с умными, почти человеческими глазами, и деревья, что говорят “спасибо”. Раньше Мо Жань бы подумал, что попал в какой-то бредовый сон. Сейчас, даже если это и впрямь сон, он не хочет никогда просыпаться. И Чу Ваньнин, то ли углядев мольбу в чужих глазах, то ли еще чего, позволил — почти принудил — человека (Мо Жаня, поправлял себя дриада) остаться в лесу до полного выздоровления. Минует один месяц тепла, затем второй. Цзюгэ взволнованно скрипит ранними утрами, ожидая страшных морозов, о которых щебечут другие нимфы. Мо Жань, если и замечает перемены, то не придает значения. Как только рана начала затягиваться, Ваньнин позволил ему бродить по дому и, при желании, тот выглядывал наружу. Не то чтобы нимфа взял человека в плен. Но Мо Жань не проявлял интереса к другим дриадам, даже если те пытались затянуть его в свои гуляния. Теперь вокруг дома Чу Ваньнина постоянно толпились нимфы, проявляя бурный интерес к человеку. — Господин Мо, — позвал его Жун Цзю. — И как вам не боязно оставаться в этом доме, — наигранно тяжело вздохнул нимфа. — Знаете, ведь давеча меня Юйхэн избил, — остальные заохали и закивали. — Я потом целую луну на древе провел, — некоторые из дриад похлопали Жун Цзю по спине поддерживающе. — Заслужил, — Мо Жань покачал головой, пытаясь найти способ сбежать от толпы нимф. Ему очень хотелось вернуться к Ваньнину, виться вокруг него, стать одной из лоз, опутывающих тело дриады. Вэйюй даже лучше лозы! И проку от него куда больше. Но Чу Ваньнину об этих думах знать не стоило, а то обидится. И так выгнал донимающего его человека во двор, чтоб не лез под руку. — Дак ты ж сам его волков начал хаять, — закричали вдруг с другой стороны. — И дерево твое несчастное, ты к нему только и таскаешь людей, никакого покоя! — Мо Жань обернулся, вглядываясь в невысокую фигуру, которую облепили с двух сторон одинаковые на лицо юноши. — Разошлись. Троица уверенно летела к Цзюгэ, под которым сидел Мо Жань. Вблизи он точно мог сказать, что двое блондинов — близнецы. И, судя по странной форме их ушей и ярким, почти ослепительным зеленым глазам, были они эльфами. За эти несколько месяцев дриада рассказал Вэйюю про множество других существ, и человеку оставалось только удивляться и переваривать полученную информацию. В итоге, все сводилось к тому, что Мо Жань надувал губы (очень привлекательные губы, если вы спросите Чу Ваньнина) и с видом великого мыслителя говорил: “На всем белом свете нет никого красивее тебя, золотко, хоть эльф, хоть сирена”. После этого нимфа спускал лозы с рук и ударял раз-другой по крепкой спине человека. — Ты кто? Где Чу-сяньшэн? — недовольно сощурился мальчишка. — Ваньнин в доме, готовит. — Готовит? — скривился тот, потирая лоб. — Готовит, — еще раз подтвердил мужчина. — А ты…? — Сюэ Мэн, — юноша протянул руку, и теперь-то Вэйюй может разглядеть сине-зеленые перышки на руках и лице. Спасение пришло в виде крикливой птицы. Луань-няо! Чу Ваньнин успел рассказать и о своих знакомых, живущих на горном хребте Куньлунь. Дриада фыркал и тяжело вздыхал, рассказывая про оборотня-медведя Сюэ Чжэнъюна, его жену, прекрасного феникса, Ван Чуцин, и Сюэ Мэна, их сына. Мальчик в представлении не нуждался, Ваньнин почти шепотом посетовал на буйного, но старательного ребенка, похожего на павлина. — Мо Жань, — мужчина осторожно пожимает руку нового знакомого, с интересом разглядывая его длиннющие когти. И впрямь похож на пеструю птичку. — Что ты такое? — Сюэ Мэн впивается в него взглядом, не моргая, и по-птичьи склоняет голову из стороны в сторону. — На дриаду не похож. Близнец обступают юношу и фыркают. — Жаным, это же человек. — Человек? — он взъерошивает перья, выкатив грудину колесом. — Самый настоящий. — Чу-сяньшэн, у тебя во дворе ошивается человек, — восклицает Сюэ Мэн. — Мне его выгнать? — Молодой господин Сюэ, — дриада отворяет двери, выглядывая наружу. — Приветствую, — вслед за ним появляется волчья морда. — Не нужно его прогонять, это… Мо Жань. Чу Ваньнин не смог найти названия их отношениям, он и знал-то совсем скудную кучку этих самых названий. Волк, отыскавший раненого Мо Жаня, тоже не стремился скорее вернуться к стае. Он нашел себе другое развлечение — гулять по лесу и порыкивая на других дриад, а после счастливо семенить к Ваньнину, выпрашивая ласки. Вэйюй ему завидовал. Очень. Пришлось дать волку имя “Гоутоу” и выделить место в доме. Цзюгэ довольно шелестел, ликуя: теперь они с дриадой не одни! В доме всегда царит уют, спасибо Мо Жаню, за обеденным столом не умолкают разговоры, так еще и во дворике дриада позволяет себе смеяться, наблюдая за игривыми сражениями человека с волком. — Я думал, тебе не нравятся люди, — надулся Сюэ Мэн. — А я считал, что эльфы с горы Куньлунь, как вы выразились, “самые раздражающие существа на свете”. Эльфы в белоснежных одеждах переглянулись и покачали головами. — Жаным, ты так несправедлив с нами, — горестно вздохнул младший. — Недавно ты говорил совершенно другое, алтын, — поддакнул старший. — Ничего я не говорил, ничегошеньки, — он дернулся из их хватки с такой силой, что яркое перышко спикировало на землю. — Мы здесь совершенно случайно, сяньшэн, но отец обещал навестить вас до первого снега. Вроде бы нашел какой-то оберег, что сможет помочь с Цзюгэ, — юноша почтительно откланялся. — Нам пора, до свидания! Юноша активно махал ладонями, а его хвост, незаметно сложенный, вдруг раскрылся, мерцая на солнце. — Хвастун, весь в отца, — отругал его Ваньнин, но Мо Жань заметил в уголке его губ спрятанную улыбку. Чудесный. Но дело было в другом… — Золотце, что-то случилось с Цзюгэ? — Листочки зашуршали, древо радовалось: о нем так хорошо заботятся! — Пока нет, — загадочно ответила нимфа, присаживаясь на почтительном расстоянии от Мо Жаня. — Я… плохо ухаживаю за Цзюгэ, — признался Ваньнин в страшной тайне. Вэйюй чуть не упал! — Плохо? Да никто лучше тебя за своими деревьями не ухаживает! — возмутился мужчина. — Мое ядро надломлено, так уж вышло, и я не могу согреть древо в сильные морозы, — дриада поднял взгляд. — Каждая зима ослабляет Цзюгэ, а значит, ослабляет и меня. Мо Жань мог бы помочь, но загвоздка была в том, что Чу Ваньнин будет отмахиваться от него, уверяя, что и сам в силах справиться. Вэйюй уже давно выяснил, насколько Ваньнин гордая душа, а потому следовал четко выверенному плану, ставшему уже привычным. По началу Мо Жань не понимал, по какой такой причине дриада отвергает любые предложения помощи. Это из-за недоверия к людям? Или, быть может, человек настолько не приятен столь возвышенному красавцу. Если Чу Ваньнин с неприязнью относится к своим сородичам, то Вэйюй по его меркам и вовсе третьего сорта. Но, приглядевшись, Мо Жань стал замечать в Ваньнине искреннее желание спасти всех вокруг, — даже тех, кто хаял его за спиной и в лицо, — забыв о себе. Не раз и не два между ними складывался такой диалог: — Давай я принесу тебе эти травы? Если что, Гоутоу мне поможет, — и пусть волк недовольно скрежетал зубами, все равно мотал головой, соглашаясь с человеком. Невероятная симпатия к дриаде — вот, в чем они были едины. — Нет, — в очередной раз отвечал Ваньнин. — Золотце, — шел в нападение мужчина. — Ты меня кормишь, поишь, жизнь спас как-никак, а я просто бесполезным грузом на твоей шее болтаюсь. Так не пойдет, — Мо Жань строил щенячьи глазки, запомнив, как они действуют на нимфу. — Ты не груз и не бесполезный, — возмутился Чу Ваньнин. — Я сам могу справиться со сбором. К тому же, в лесу есть множество ядовитых растений, сможешь ли ты отличить болиголов от купыря? — тягостно вздохнул он. — Конечно! — Вэйюй радостно потер ладони. Совсем недавно он читал одну из книг дриады про растения. — Вот же, — подойдя к корзине, в которой лежали разнообразные пучки засушенных трав, он вынул связку зеленых стеблей с маленькими листиками. — А зачем тебе болиголов на кухне… — нахмурился Мо Жань, испытывая некоторое сомнение. — Мо Жань, это, — Ваньнин выхватил пучок зелени из рук человека. — Петрушка! А болиголов голыми руками трогать нельзя ни в коем случае, — по лицу дриады трудно было понять, хочет он заплакать или рассмеяться. — О, вот как, — Вэйюй поджал губы, признавая свой прокол. Все же нельзя было сказать, что он читал ту книгу… у Чу Ваньнина был своеобразный вкус в литературе, так что человек уснул, едва преодолев несколько страниц введения. — Если бы я вдруг отравился болиголовом, думаю, меня мог бы спасти поцелуй прекрасной нимфы, — Мо Жань склонился над Чу Ваньнином, поигрывая бровями. И вместо того, чтобы в очередной раз отхлестать человека лозой, дриада закатил глаза, тыкая пальцем промеж хитрых глаз Мо Жаня. — Вон, погляди, — мотнул головой Ваньнин, указывая во двор. — Целая очередь выстроилась, выбирай какую хочешь, — как-то печально пробормотал нимфа. Вэйюй чуть не задохнулся в тот момент от захлестнувших его чувств: зачем ему очередь, если рядом был Чу Ваньнин! В общем, если вернуться к сути, дриада каждый раз подлавливал несведущего в тонкостях собирательства Мо Жаня, и обводил вокруг пальца как дурака. Зато в бытовом плане Мо Вэйюй был уверен в себе как никто другой. В отличие от Ваньнина, который называл готовкой закидывание всего съестного в котел, человек мастерски орудовал ножом и специями. Неожиданностью оказался тот факт, что дриада абсолютно не переносил острого. Промахнувшись единожды, в глубине души Мо Жань жаждал повторить ошибку и сыпануть измельченного перца, совсем немного, только чтобы еще разок увидеть тяжело дышащего Чу Ваньнина с позеленевшими глазами, полными обиды. Мо Жань очень хотел обидеть дриаду на всех возможных горизонтальных (и не очень горизонтальных) поверхностях. Но как можно было обидеть это золотко, подающее Мо Жаню порошок чили к каждому приему пищи со словами: — Если я не ем такое, не значит, что ты должен себя ограничивать. — Ваньнин, у тебя же глаза краснеют от одного запаха! — Вэйюй лишь стонал вымученно. Как он мог? Так вот, дриада не просто отказывался от чужой помощи, он и свое благополучие задвигал на самую дальнюю полку, пряча в самый пыльный уголок, о котором никто не вспомнит. Мо Жань мириться с этим не собирался, и так в его голове родился план: если предложить напрямую, то Ваньнин найдет тысячу отговорок и никогда не согласится, даже если это будет чем-то жизненно важным (Мо Жаню правда несложно поухаживать за новорожденными волчатами, чтобы дриада немного отдохнул после трех бессонных ночей). Но, если переиграть ситуацию так, что это тебе нужна помощь, если это ты чего-то очень хочешь, то Ваньнин беспрекословно сделает что угодно. Скажем, вот задачка: щенята захворали, и за ними следует присматривать денно и нощно (не потому что волчица этого требует, а потому что Чу Ваньнин очень ответственный и сострадательный). Ваньнин берет на себя роль лекаря-няньки и ни в какую не соглашается отдохнуть хотя бы на секунду (слова о том, что щенки сами спят или, что Мо Жань с Гоутоу последят за ними и точно-точно разбудят нимфу в случае неприятности, очевидно, игнорируются). Каково решение задачи, если многоуважаемый дриада не понимает слов “нужно”, “отдохнуть” и “пожалуйста”? Промучавшись над ответом несколько дней, Вэйюй наконец нащупал правильную тактику. Вместо того, чтобы снова умолять нимфу прислушаться к голосу разума, Мо Жань сделал вот что: примерил на себя образ жалкого существа, готового умолять о каждой мелочи. — Золотце, — прерывисто вздохнул он. — Мне кажется, с постелью что-то не так… — Ваньнин бросил на него взгляд, полный недоумения. — Посмотри сам, может, мне кажется? Ничего неподозревающий нимфа стал щупать чудесный мягкий настил, который соорудил собственными руками, пытаясь понять, в чем же дело. — Как обычно, — пробормотал он. — Попробуй прилечь, копошась ты точно не поймешь, — Вэйюй тем временем уселся подле щенков и со скоростью воина перекладывал их себе на колени. Некоторые из волчат уже дремали, а другие лениво моргали, готовясь встретиться со своими братьями и сестрами в счастливых волчьих снах. Чтобы ускорить процесс засыпания, Мо Жань принялся ласково гладить их толстые животы. Чу Ваньнин, немного подумав, нашел слова человека резонными, потому улегся на постель, вертясь с бока на бок. Спустя пару долгих минут он глянул на Вэйюя с недовольством: — Как обычно, — повторил дриада. — О, наверное, мне все же показалось, прости, — ребячески улыбнулся мужчина. — Ничего страшного. Вставай. — Золотце, — заканючил Мо Жань, глядя на нимфу самыми несчастными глазами на свете. — Они уснули, что же я, сбросить их с себя должен? — Конечно нет! — Ваньнин понизил голос до шепота. — Переложи в лежанку. — Но, золотце, я никогда раньше не держал в руках волчат. Они такие хорошенькие, — продолжал свое театральное представление Вэйюй. — Почти такие же хорошенькие как ты, — не удержался человек. Собиравшийся вновь возмутиться Чу Ваньнин вдруг замер. Его скулы окрасились зеленым цветом. Кто еще может выглядеть так привлекательно, не краснея от смущения и стыда, а зеленея? — Ты что, сравниваешь меня со щенком? — усталость наложила свой отпечаток: дриада, окунувшись в мягкие подушки, набитые мхом, моргал все медленнее, а напряженное тело расслаблялось. Чудесно. — Твоя правда, какой же щенок, если ты золотце, — Мо Жань и сам перешел на шепот. — Можно я еще немного побуду нянькой для волчат? — откинув голову на край кровати, взмолился мужчина. Он видел бурю сомнений, отразившуюся на лице нимфы. — Тебе же и отсюда нас хорошо видно. — Если ты так сильно хочешь… — Да, спасибо тебе, Ваньнин! Ты такой добрый, — свободной рукой он подхватил сбившееся в изножье одеяло и накинул на голые ступни дриады. — Холодает, — просто ответил Вэйюй. Через мгновение, обессиленный Чу Ваньнин последовал за щенками во сны. Все же и там за буйными волчатами нужен глаз да глаз. Мо Жань, окруженный сопящими и поскуливающими щенками, вперился взглядом в лесную нимфу. Чу Ваньнин действительно был красивым, чарующим существом. Иногда неуклюжим и забавным, смущенным и злым, нервным и хмурым. На первый взгляд, он казался холодным и отстраненным, но, узнав его лучше, позволив ему открыться, довериться, отвести глаз будет уже невозможно. Дриада был не похож на других своих сородичей, громких, игривых, непоседливых, что только придавало ему очарования (по мнению Мо Жаня, конечно). Прожив с Ваньнином бок о бок эти месяцы, Вэйюй каждый день замечал что-то новое в дриаде. У него зеленели кончики ушей от злости, а в смущении его лицо и шея покрывались пятнышками, как почки пробиваются весной на деревьях. Ваньнин очень любил сладкое, и Мо Жаню хотелось бы накормить дриаду необычными десертами с городских ярмарок. Ваньнин абсолютно ничего не смыслил в быту: один раз, в самом начале, он взялся стирать окровавленные одежды Вэйюя. Выйдя к лотосовому озеру, он набрал воды в лохань и просто бросил туда вещи! Выждав немного, дриада вынул мокрые грязные тряпки и растерянно огляделся. Он не знал, что делать дальше. После увиденного, Мо Жань, хоть ничего и не сказал, сам взялся за стирку. Он был поражен идеальной чистотой белоснежных халатов Чу Ваньнина, и как только у него это получалось? Ответа на этот вопрос мужчина до сих пор не нашел. Готовка дриаде тоже не давалась, но он так старался, что Вэйюй не мог не умиляться, выпрашивая добавки чего-то сгоревшего и пересоленного на обед. “Жареный тофу” — пояснял Ваньнин. Но долго питаться так не получилось, уже через неделю Мо Жань слег с отравлением, хотя считал свой желудок неубиваемым. Чего только не приходилось есть в детстве, скитаясь по улицам. — Почему ты не сказал ничего? — Ваньнин выглядел донельзя расстроенным и обеспокоенным состоянием Вэйюя. “Именно поэтому!” — хотелось закричать Мо Жаню. Видеть печального дриаду было невыносимо и, в первую очередь, опасно для человеческого сердца. — Ничего страшного, золотце, в следующий раз будет лучше, — ободряюще улыбнулся мужчина. — Следующего раза ты не переживаешь, — пробурчал Ваньнин. — Мы могли бы попробовать приготовить что-нибудь вместе. По общему признанию, у меня это неплохо получается. Так они и поступили. Еще Вэйюй узнал про ужасающую вспыльчивость нимфы. Радовало одно — как быстро начинал сердиться Чу Ваньнин, так же быстро он и отходил, пристыженно поглядывая на Мо Жаня со своего рабочего места. Дриада практически никогда не извинялся напрямую, словами, но каждое его действие и мимолетный взгляд отражали искреннее раскаяние. Так что долго обижаться не представлялось возможным. Единственный раз, который потребовал разговора, был после страшной ссоры. На тот момент человек в обители лесных нимф находился вторую неделю. Увидев красивое дерево, казавшееся бесхозным, Мо Жань имел неосторожность обломать веточку. Уж больно она была красивой, именно такую и дарить Ваньнину в знак симпатии. Тогда еще Вэйюй не знал, как много значит для нимфы древо и смотрел на все через призму человеческого мира. — Ваньнин, — мужчина подобрался к нимфе поближе. — Гляди, — и протянул злосчастную ветвь, широко улыбаясь. Дриада в миг переменился в лице. Не успев даже задаться вопросом, что пошло не так, Мо Жань ощутил шквал хлестких ударов на своей спине. — Мо Вэйюй, — взревел Чу Ваньнин. — Это ведь от древа Ши Минцзина! — кричал он. — Неужели ты не знаешь, что не только жизнь лесной нимфы связана с древом, но и душа! Нимфа рождается из ветви. Неужели ты не знал? — Ваньнин тяжело дышал, позеленев от ярости. Правда была в том, что Мо Жань и впрямь не знал. Он вырос далеко от леса, да и дриад до недавнего времени не встречал, считая их вымыслом. Вэйюй явственно отличался от тех людей, что жили в близлежащих деревеньках. Уж там-то с малолетства каждому человеку разъясняли все тонкости мира дриад. Мо Жань вернулся к тому дереву, пока на спине саднили раны, а в груди сердце ныло и рвалось на части. Не заживший еще бок тоже давал о себе знать. Чу Ваньнин и вправду был безжалостен. Там Вэйюй и встретил Ши Мэя. Дриада, свернувшись в комочек, лежал у корней древа. — Я не знал, — сказал Мо Жань. — Я прошу прощения, я даже представить не мог… я не знал. Нимфы спешили поделиться каждой глупостью с человеком, рассказывали о зверях, которым покровительствовали, о красоте своих древ, и даже просили поухаживать за их деревьями. Но никто не потрудился рассказать о такой важной вещи. Чу Ваньнин тоже об этом умолчал. — Ваньнин не стал мне об этом рассказывать, — с обидой прорычал Мо Жань. — Здесь все люди о таком узнают еще с пеленок, — безразлично прошептал Ши Минцзин. Вэйюй сел подле нимфы, протягивая обломок ветви. — Мне очень жаль. Ши Мэй повернулся к человеку с выражением лица, полным боли. — Вижу, что тебе тоже досталось. — Еще бы. Не знал, что такие красавицы могут быть столь бессердечны, — выплюнул Мо Жань. Перед глазами до сих пор стоял нимфа. — Это ты бессердечный, а не Юйхэн, — и здесь на Вэйюя ругаются. — Зачем отрывать здоровую часть от живого? — дриада погладила аккуратный ствол своего древа. — Ну, цветы ведь вы обрываете. В чем разница? — Сорвав цветы, они дадут новые побеги. Все, что даст выросший цветок — семена. Их мы никогда не уничтожаем. А оборвав ветку, дерево получает открытую рану, — задумавшись, Ши Мэй продолжил. — Это, как если бы тебе палец сломали, или… — нимфа впивается взглядом в окровавленную спину человека. — Я не знал, — это все, что мог сказать Мо Жань. — Ничего уже не исправить. Ты получил хороший урок, усвой его, — осторожно поднявшись, держась за древо, Ши Мэй начал взбираться по стволу, чтобы спрятаться в кроне. — Я не стану тебя жалеть, но боль всегда рождает боль. Это неправильно. Вэйюй не знал, что ему делать дальше: покинуть лес и больше не волновать нимф, или вернуться к Чу Ваньнину. Обида пылала в его сердце, а ноющая боль во всем теле только подмывала на что-то гаденькое. Просидев так до начала часа Собаки, Мо Вэйюй не заметил, как сумерки опутали лес. — Ты можешь заболеть, — раздалось из кроны. — Ты не должен беспокоиться обо мне. — А я и не о тебе волнуюсь вовсе — показалась макушка Ши Минцзина. Его волосы стекли по стволу древа, а миловидное лицо было сморщено от неприязни к Мо Жаню. — Юйхэн раньше людей никогда не приводил, на него только сильнее обозлятся из-за тебя. — Конечно, только я один виноват во всех его бедах, — закатил глаза мужчина. — И не такой уж он красивый, — буркнул он, рассматривая Ши Мэя. Долговязый и худой, его персиковые глаза были ехидно сощурены. Можно было назвать его красивым, но Мо Жань теперь заимел привычку ровнять всех по Чу Ваньнину. — Ты глупый и врешь. Не говори того, во что не веришь. Да, до Чу Ваньнина этому Ши Мэю действительно было далеко. Но обида все еще сжимала в тисках сердце человека, отравляя разум. — Ты вот вполне симпатичный. — Молчи, может, за умного сойдешь. Хватит подпирать Хуа Гуй, она и без тебя хорошо растет. Поди отсюда, — махнул ладонью Ши Минцзин. — Не хочу. — Я твоими желаниями не интересовался. Сказано тебе, уходи. Юйхэн наверняка волнуется, — и через секунду одна из низко висевших ветвей древа шлепнула Мо Жаня по затылку. А затем еще разок, для верности. — Разве дриады не должны быть милыми? — Вэйюй чуть ли не плевался кровью. — Если ты не уйдешь, то станешь удобрением для Хуа Гуй, — приторно сладко улыбнулся Ши Мэй. Лучше уж удобрить почву Цзюгэ, большого и доброго, чем для несуразного дурацкого древа Ши Мэя. Побродив немного по округе и отцепив от себя самую приставучую дриаду Жун Цзю, Мо Жаню ничего не оставалось, кроме как вернуться к Чу Ваньнину. Пиная каждый камешек на своем пути, человек во всю ругался с дриадой в своих фантазиях. Подходя к домику, Мо Жань увидел Ваньнина, сидевшего у древа, понурив голову. В его руках была дымящаяся чаша с чем-то вроде бульона. Гоутоу же бегал по двору, принюхиваясь к каждому кусту. Вэйюй, глядя на эту картину, почти забыл о своей обиде. Остановившись напротив дриады, человек тяжело вздохнул: — Прости, — сказали они одновременно. Чу Ваньнин молча протянул ему миску, как оказалось, с вонтонами. Готовить это блюдо Мо Жань его не учил. — Мне очень жаль, — пельмени-ушки были криво свернуты и плавали в бульоне, приправленном перцем. Пахло вкусно. Для Мо Жаня никто не готовил, кроме мамы. До знакомства с Ваньнином. — Я не знал, — прошептал Вэйюй, садясь рядом с нимфой. — Никто не говорил мне. — Это моя ошибка, — признал дриада, перебирая свои волосы, испачканные кое-где в муке. — Мне даже не пришло в голову, что кто-то может не понимать важность древа для лесной нимфы, — его руки подрагивали от волнения. — Прости, Мо Жань, мне очень жаль, — Чу Ваньнин поднял на человека свои позеленевшие глаза. — Я был не прав. Эти слова были похожи на удар под дых, будто бы Вэйюю уже приходилось их слышать однажды. — Если ты захочешь уйти, — Ваньнин запнулся и покачал головой. Мо Жаню казалось, что он задыхается. Горячая чашка пельменей обжигала пальцы, а запекшаяся кровь стягивала кожу. — Я заслужил, — прошептал человек. — Никто не заслуживает жестокости. Гоутоу ткнулся носом в одежды Мо Жаня. Цзюгэ едва слышно шелестел листочками. И это все, о чем когда-либо смел мечтать Мо Вэйюй. —…Мо Жань? — образ того дня рассыпался в пыль. — Все в порядке? — Узкая ладонь коснулась его плеча. Моргнув, мужчина вспомнил, где находится, и заглянул в глаза Чу Ваньнина, в поисках ответа. — Я могу помочь, — сказал он. — Я хочу помочь. Дриада тяжко вздохнул, качая головой. Конечно, он был не согласен. — Сюэ Чжэнъюн, кажется, нашел способ. — Ты уверен, что это поможет? — Ваньнин молчал. — Ты не можешь уповать на удачу, если Цзюгэ плохо — плохо тебе. Если Цзюгэ умрет… Мо Жань не хотел думать, что произойдет после этого “если”. Как бы Чу Ваньнин ни пытался отмахнуться от него в этот раз — ничего не выйдет. Человек был таким же упертым. Как бы иначе он выжил? — Ваньнин, я безмерно благодарен тебе за все, что ты для меня сделал, — Вэйюй достал мешочек цянькунь из рукава. — Я простой человек, мне нечего тебе предложить, но мне бы хотелось… — он открыл коробочку, обитую бархатом, внутри которой, на мягкой подушечке, лежит несколько алых камушков. — Позаботиться о тебе, — глаза мужчины блестели от затаенной в сердце нежности. — Теперь это твое. Кристалл драконьей крови способен рассеивать холод. В Линьи их очень много, и я купил пару штук, просто так, не думая особо. Там, откуда я родом, кристаллы очень ценятся, их редко можно встретить у торговцев, — он потер затылок, испытывая неловкость из-за молчания нимфы. — Я знаю, — прошептал Чу Ваньнин. — Знаю, — он затаил дыхание, держа в руках кристаллы, как самый ценный дар. — Ты умный, конечно, ты знаешь, — рассмеялся Мо Жань. — Уверен, ты придумаешь, что с ними сделать. — Это… Мо Жань, ты не можешь, — взволнованно замотал головой дриада. Ваньнин точно знал, что Вэйюй вовсе не подразумевал ничего такого. Он-то всего месяц назад узнал, что такое древо, а уж такими тонкостями и не интересовался, должно быть. Да если бы и в самом деле понимал всю серьезность поступка, выбрал бы такой удивительный человек, как Мо Жань, его, Чу Ваньнина, обычную дриаду, что меркла на фоне своих сородичей. Но алые камушки, которые он перебирал в ладонях, обжигали. Их острые, необработанные края оставляли вмятинки на коже, и это хоть немного, но помогало приглушить навязчивый голос в голове. Не заслужил, не для него, недостоин. — Золотце, просто возьми, — отмахнулся мужчина, как от навязчивой мошки. Его большая, пылающая жаром рука легла на острое плечо Ваньнина, прижимая к себе поближе. — Я хочу позаботиться о тебе, просто позволь. Дриада встал перед выбором: сказать человеку о значимости подарка или молчать, пребывая в дурной фантазии, которой непременно наступит конец однажды. Никто не захочет остаться с Чу Ваньнином на всю жизнь. С него нечего взять в качестве оплаты, он холодный и бессердечный, его духовное ядро не столь сильно, чтобы защитить человека, в отличие от других нимф. Что уж говорить, дриада не может должным образом позаботиться о Цзюгэ, а человеческая жизнь куда хрупче крепкого ствола древа. Дерево, вопреки мыслям нимфы, радостно зашумело, так громко, как никогда не шелестело раньше. Листочки осыпались на землю, путаясь во взъерошенных волосах Мо Жаня. Подделка — это тоже неплохо, подумал Ваньнин, любуясь улыбкой мужчины, его морщинками на лице, отдаленно напоминающими кору молодого саженца. Подделка — это лучше, чем ничего. Но взгляд Вэйюя был удивительно нежным, как если бы он смотрел на самое драгоценное сокровище. Его ладони, прижимающие к себе Чу Ваньнина, слегка подрагивали. Казалось, один неверный шаг, и Мо Жань сломается под напором сильного ветра, словно неокрепшее деревце. — У лесных нимф… — дриада прерывисто вздохнул. — Есть традиция, — Вэйюй участливо смотрел на него, не напирал и не торопил, просто внимательно заглядывал в чужие глаза, пытаясь разгадать древнюю тайну. Боже мой, осознал Ваньнин, по человеческим меркам, я, должно быть, ужасно стар. — Давным-давно, — начал он. — Когда мир людей и мир духов были не так разрознены, а дриады еще не стали вымыслом в людских глазах, по земле ходил Император-тиран, что вел непрекращающиеся войны с нижним и верхним царствами. Его сила была безмерна. В народе его прозвали “Гун-гуном”, Богом-разрушителем, потому что каждый шаг Императора оставлял кровавый след, а каждый город, что вызывал в нем интерес, обращался в пепел в случае неподчинения. Не было никого на всем свете, кто не покорился Императору, соорудившему лестницу к Небесам, наступая на Бессмертных. Шевствуя со своей армией Сянлю, он наткнулся однажды на неизвестный уголок земли, вдали от остального мира. Храм Убэй, не тронутый мирскими тревогами и страхами, был спрятан за стенами, что были белее свежевыпавшего снега, а разросшаяся яблоня, высотой в два чжана, красовалась в самом сердце святыни. Румяные плоды свисали с раскидистых ветвей, склонившихся к земле от тяжести урожая. Император, чьего взгляда ни смогла бы удостоиться сама Си Ши, затаил дыхание и отдал приказ сложить оружие. Те, что находились ближе к своему господину и могли разглядеть его лицо, позже уверяли, что такого благоговения они никогда не видели в глазах Императора. Но вовсе не яблоня поразила его сердце, а то, что скрывалось в кроне листвы: невероятной красоты существо, одетое в белоснежные одежды из тончайшего шелка, которого не видели даже во дворце Ушань. Существо медленно спустилось с яблони, пряча свое лицо за вуалью. — Кто ты? — спросил Император, и шепот всколыхнул ровный строй солдат, никто и не смел даже подумать о том, что голос непреклонного Императора, сразившего тысячу городов, мог дрожать. — Я — дриада, — ледяной тон лесной нимфы пробрал бы до мурашек не только сильнейшего из людей, он мог бы сразить и дракона. — А кто ты? Армия Сянлю в миг смолкла: кто из ныне живущих, не павших от Императорского модао, мог столь бесстрашно и нагло разговаривать с монархом? Собравшись с духом, солдаты были готовы обнажить мечи. Вопреки чужим думам, Император, говоривший о себе не иначе как “Этот Достопочтенный”, вдруг сказал, щерясь в звериной ухмылке: — Я — твой Господин. — У меня нет господина, — древо за спиной дриады угрожающе закачало ветвями. — Уходите, здесь не место воинам, — легкая ткань его вуали всколыхнул поднявшийся ветер, обнажив лицо нимфы. И тогда Император, впервые за все время своего царствования, склонил голову. Солдаты не смели поднять взгляда, они были уверены, что лишатся глаз, если посмеют опорочить прекрасный лик существа, а затем и языка, если хоть словом обмолвятся о его красоте. — Как могу я уйти, повстречав самое прекрасное существо, ходившее когда-либо по земле? Лесная нимфа вмиг пришел в ярость, одним изящным взмахом руки он ударил человека, Императора, юркой золотистой лозой. Но и это Император стерпел. — Уходи, — повторил дриада и, не обмолвившись больше ни словом, вернулся к древу. Достопочтенный монарх, вопреки своему самодурству, подавил горький вкус унижения на языке и развернул армию, уводя солдат прочь от храма Убэй. Впервые за все время царствования он вернулся ни с чем. Мучимый пылкими чувствами к дриаде, он не ел и не пил, приводя в неистовство дворцовых слуг, лишь образ в белоснежных траурных одеждах терзал его разум. Советники и чиновники искали по свету женщину, что смогла бы затмить неизвестную нимфу, но Император, даже не взглянув на дев, отсылал их обратно. Пока однажды ночью слуги не обнаружили пустующие покои своего Господина. Император пропал. Дворец стоял на ушах, чиновники наперебой спорили, пытаясь разделить между собой территории и отхватить себе кусок пожирнее да помясистее. Решали, кто же сможет стать регентом и позаботиться о стране, оставшейся без управления. И никто не подумал о том, что дракон никогда не улетает надолго, оставляя свое золото на волю расхитителям. Император вернулся ровно через три недели, но уже не один. Рядом с ним ступал дриада, скрывающий лицо под вуалью. Хотя красота его была очевидна во всем: в ровной спине, в его походке и умении держаться на людях, по дворцу пошли пересуды. Одни уверяли, что Его Величество приворожило существо, прятавшееся вдали от людских глаз. Другие же добавляли, что царственный супруг совершенно уродлив, от того и прячет лицо, ведь, увидь Император истинную личину нимфы, дурман тут же рассеется. Все замерли в ожидании: какой же первый указ издаст Императрица? И никто не мог ожидать, что воцарение дриады ознаменует завершение непрекращающейся долгие годы войны с орденом Жуфэн. Домыслы с новой силой разгорелись во дворце Ушань. Каждый считал своим долгом непременно иметь мнение по поводу царственного супруга. Вот уж вкусы у Его Величества! Вместо сладкоголосой красавицы он наградил столь высоким титулом какую-то деревяшку, кому скажи — не поверят. Мало ведь того, что лесной дух, мало того, что мужчина, черт с этим, так ведь своенравное существо до ужаса! Император, следовавший за возлюбленным, словно щенок, одним делом был занят — умасливанием Императрицы. От этого бросало в холодный пот каждого, кому не посчастливилось увидеть сцены, вроде той, что случилась тем утром: — Золотко, — ласково шептал Император. — Может, тебе фруктов каких хочется? — спрашивал он, нежа в своих ладонях, не знавших доселе тепла и заботы, руки супруга. — Или сластей? — Нет, — отвечал лесной дух. — Лучше подумай вот о чем, — и протягивал очередную бумагу государственной важности. С таким супругом любого мужчину бессилие схватит за самое ценное. Впрочем, на удивление, уж этим-то недугом Император точно не страдал. Несмотря на людские толки, каждый мог ощутить на себе благость во времена третьего срока царствования Его Величества. И совсем скоро нуждающиеся в помощи люди стали приходить не к самому Государю, а к его супругу. В то же время в ордене Гуюэ, Ханьлинь Шэншоу, долгие годы скрывавшийся от охотников на костяных бабочек, не разделял ликования народа. Напротив, он приходил в неописуемую, человеческим языком ярость, стоило ему заслышать упоминание царственного супруга. Почему существо, имевшее куда больше отличий от человека, нежели костяные бабочки, было принято с распростертыми объятиями? Почему никто не решился откусить кусочек от плоти лесной нимфы? Внимание Императора было дешевле воздуха, по слухам, он путался со шлюхами из ближайших к дворцу борделей и даже посмел опорочить своими грязными руками Сюн Цютун, одну из сородичей Ханьлиня, а после — выбросить бабочку на произвол судьбы. К тому моменту только глухой слепец не знал о происхождении императорской фаворитки. Зато своего никчемного лесного духа берег как зеницу ока, короновав в первый же день своего возвращения, даровав полномочия Императрицы и свободную волю. И получив титул, дриада не позаботился о своих сородичах, его не взволновали события в ордене Жуфэн, он милосердно завершил войну, забыв о сотне бабочек, которых держали там ради удовлетворения низменных потребностей и укрепления духовных сил. В тот же день орден Жуфэн закатил пир. Вопреки всем хвалебным одам, воспетым в честь Императрицы, Ханьлинь прекрасно понимал, что истинно справедливое и добродетельное существо, — человек или дух, — не посмело бы спутаться с Наступающим на Бессмертных Императором. Ханьлинь Шэншоу дал зарок однажды: не вредить своему народу, но лесные нимфы не входили в это число. Так начался тихий, и от того безжалостный отлов дриад. Хочешь чего-то достичь, начинай с малого и целься в самое сердце. Десяток дриад были искалечены, истерзаны твердыми руками, не дрогнувшими даже когда с тел нимф срезали куски мяса, даже когда отрубали конечности. И Ханьлинь действительно сделал впечатляющее открытие: потеряв практически всю свою кровь, руки, ноги, языки и глаза, нимфы не умирали. Насколько непобедимым может стать боевой отряд из этих существ? Загвоздка была в том, что Ханьлинь Шэншоу, обладавший на редкость острым умом и дальновидностью, никак не мог найти причину бессмертия лесных нимф. Пока один из них не заговорил. Обещая сохранить их жизни, Ханьлинь попросил указать на место, где же пряталась душа дриад. Дерево, вот в чем было дело. Каждое из них было уничтожено изощренными способами. К первым морозам дворец Ушань охватили волнения: Императрица вдруг захворал. В покои Его Величества то и дело наведывались именитые лекари. А после, царственный супруг исчез, как пропал Император некоторое время назад. Хотя, конечно, поговаривали, что дриада ушел в уединение, готовясь разрешиться от бремени, но слух очень скоро развеялся по ветру. Печальный Император бродил по саду, возделанному супругом, и читал странные меланхоличные стихи. “Нет сна дыхания нет жизни нема Лишь ветви древ касаются необычайным касанием ветвей”. Сколько печали, оказывается, может таиться в сердце одного-единственного человека. Кто-то уж, грешным делом, подумал, что царственный супруг безвременно ушел из жизни. Но, конечно, думы чужие — просто глупые фантазии. Дриада вернулся с оттепелью и, казалось, за прошедшие месяцы стал только краше. Приближенному к Императору старику Лю довелось подглядеть нежный момент воссоединения возлюбленных. — Мне уже началось чудиться, что ты никогда не вернешься, золотко, — Император сжимал в объятиях нимфу. Тот, что удивительно, даже не пытался оттолкнуть супруга и не торопился напомнить о приличиях. — Ты что, потерял разум за время моего отсутствия? — фыркнул дриада, нежась в руках любимого. — Прости, мне пришлось задержаться, стоило отправить письмо. — Вот уж нет, читать твои письма — одно горе для Этого Достопочтенного! Ты ругаешься в них постоянно, а мне даже коснуться тебя невозможно. Царственный супруг прошептал что-то на ухо Императору, и тот, поперхнувшись вдохом, чуть замертво не упал от чувств! У старика Лю из-за Его Величества появилось еще парочка седых волос. — Хочу тебе кое-что подарить, золотко, — Император зашарил в рукавах и наконец нашел бархатную коробочку. — Я подумал, что, раз уж вы боитесь морозов, а я не в силах согреть вас, то кристаллы драконьей крови могут помочь. Хорошо придумал Этот Достопочтенный? — Его Величество довольно ухмыльнулся, внимательно наблюдая за реакцией супруга на столь щедрый дар. Старик Лю, у которого глаза уже были слабы, не смог разглядеть, что же там такое чудесное, но, судя по тому, как царственный супруг напал на своего мужа, явно что-то очень хорошее. Ну, слава Его Величеству, все вернулось на круги своя. Куда привычнее дворцовым слугам было видеть любовное томление супругов, а не смертельную неизбывную печаль Императора. Забывшись в своих мыслях, старик Лю пропустил то, как робко дриада сделал ответный подарок Его Величеству, спрятав ветвь крабовой яблони в надежных руках государя. Этим же вечером, на пиру в честь возвращения Императрицы, ухо нимфы украшала алая бусина из кристалла драконьей крови. Так бы и процветало государство диктатора и самодура, отчаянно любившего своего лесного духа, чье лицо никто не видел. Но горе приходит без приглашения, оно бесшумно ступает по земле и обрушивается со всей мочи, не зная жалости и полумер. Орден Гуюэ на острове Линьлин, под управлением мастера Ханьлиня Шэншоу, напал на дворец Ушань. Осада шла полмесяца, пока армия Сянлю, не готовая к внезапной атаке, не была вынуждена отступить, повинуясь приказам Императрицы. Император ругался с супругом день и ночь, рвался в бой, искренне веря, что сможет разобраться с бунтовщиками в два счета: — Раз твое сердце полно уверенности в победе, возьми и меня с собой, — просил дриада. — Я, все же, чего-то да стою. Царственный супруг в самом деле был той силой, с которой приходилось считаться, и его сопротивление, для Императора, умевшего подавить любую из высших сил, приводило монарха в полное отчаяние. — Нет, — отвечал на ультиматумы Его Величество. — Я не могу… — Я люблю тебя и останусь с тобой навсегда. Живой или мертвый, на войне или в мирные времена, я никогда не буду покорно стоять за твоей спиной. Я встречу лицом к лицу то, с чем ты столкнешься, и разделю это с тобой. — Золотце, — нахмурился Император. — Если с тобой что-то случится, Этот… я, что делать мне? — А что насчет меня? — спросил дриада в ответ. — Скажи на милость, как же мне жить без тебя? — Я прошу тебя, — Его Величество вдруг отбросил чертежи и опустился на колени перед супругом, хватаясь за белоснежную мантию. — Останься во дворце, а когда я вернусь, — я обязательно вернусь, золотко, даю тебе императорскую клятву, — мы забудем обо всем этом, как о страшном сне. Впервые за все время своего царствования Император встал на колени перед кем-то. Впервые он умолял. Сухая мозолистая ладонь легла на щеку супруга, любовно оглаживая впалые щеки. — Если такова твоя воля, — дрожащими губами дриада коснулся нахмуренного лба Его Величества. — Ты обещал вернуться. — А ты обещал не идти за мной. Они оба знали, что лгут друг другу. Император ушел, а Императрица, проронив на землю слезы, которых никто не увидел, выждав немного, пошел след в след за мужем. Никто не решился останавливать лесную нимфу, никто не пытался переубедить. Упертость царственного супруга была вписана в историю. Как и его гибель. Император, отчаянно бившийся наравне со своими солдатами, был полон страхов и волнений. Оказывается, легко сражаться на войне, если тебе некого терять и некого защищать. Но, обретя то единственное существо, которое ты будешь прятать за своей спиной даже от легкого ветерка, все, чем будут заняты твои мысли, — стремлением спасти, вернуться живым, уберечь. На поле боя нет места раздумьям, в центре кровавой бойни воин должен отринуть все горести и радости, думая лишь о победе. Ханьлинь Шэншоу, прикрыв лицо вуалью, стоял вдалеке, с безразличием наблюдая за ходом битвы. Он не испытывал никаких душевных мук, он мстил за свой народ, за людское безразличие к костяным бабочкам, а потому, окрасившаяся багрянцем земля в глазах старейшины была не кровью — едкой краской, которой он напишет счастливое будущее для своих сородичей. Император приближался к Ханьлиню, пробираясь через горы мертвых тел, прекрасно понимая: убийство предводителя — уже половина победы. Внимание Его Величества было сфокусировано на одном человеке, а война этого не прощает. Молоденький солдат Гуюэ занес меч над Императором, забыв о том, что армия Сянлю не даром получила такое название. Каждый из тщательно отобранных самим монархом воинов был девятиглавым змеем, уничтожающим все на своем пути. Добравшись до старейшины, Император расправил плечи, нещадно рубя модао. Ханьлинь умело уворачивался, но не вступал в открытое противостояние, прекрасно осознавая свою несостоятельность как бойца. — Зачем? — Император задал вопрос, стремясь зайти за спину врага. — Империей должен управлять человек, не знающий милосердия, не знающий любви, иначе империя развалится, — холодно усмехнулся он. — Даже если ты до сих пор считаешь себя всесильным Господом, даже младенцу известно, что государством управляет Императрица. Твой ненаглядный супруг был столь милосерден, завершив войну с Жуфэн, ведь человеческие жизни так хрупки, так ценны, — от его тяжелого дыхания тонкая вуаль колыхалась. — Знаешь ли ты, что в тот же миг, Жуфэн, узнав весть и радостно приняв оливковую ветвь, устроили празднество. Какой пир они закатили, — что-то в его глазах заставило Императора замереть. — Смеялись, плакали и вновь смеялись. А затем, — Ханьлинь обнажил цзянь, направляя острие меча в грудь Его Величества. — Сожрали с десяток костяных бабочек, о которых твой горячо любимый супруг, забыл, — первый удар был мастерски отбит модао. — Неужели жизни костяных бабочек стоят меньше, чем человеческие? Неужели вам всем легче принять неизвестного лесного духа, чья кровь даже не похожа на нашу с тобой, чье появление на свет даже нельзя по праву назвать рождением? — Костяные бабочки? — Император сурово нахмурил лоб. — Кто это? Ханьлинь Шэншоу залился каркающим смехом. — Ты спрашиваешь “зачем”? Может быть, я просто хочу попробовать кусочек твоей Императрицы. Подарить часть ее ордену Жуфэн, пусть они сравнят, вдруг, дриады окажутся куда вкуснее? Не стоит жадничать, Ваше Величество, — сказал он, заглядывая в самую душу Императора. — Ублюдок, — взревел тот, вновь переходя в нападение. — Если тебе интересно, дриады не могут умереть, как мы с тобой, как люди, как костяные бабочки, их… душа спрятана в древе. Было сложно узнать, где же душа твоего возлюбленного, — выплюнул он, морщась от отвращения. — Он действительно далеко забрался, но был ужасно невнимателен, — пожал плечами Ханьлинь. — Я даже попробовал одно яблоко, Императрица столь же сладка, как плоды его древа? — Я, блять, убью тебя, — алая пелена застелила глаза Императора. — Вижу, ты не взял его с собой, но он все равно умрет. Если ты не просто срубаешь дерево, а сжигаешь его, то дриады мучаются на часок дольше. Никто не знал, что произошло дальше, но, отвлеченный разговором Император, измученный битвой и ошеломленный услышанным, не успел отбить тонкое изящное лезвие. Только вот, вместо выверенного удара в грудь Его Величества, меч мягко вошел в плоть кого-то другого. Император лишь успел заметить мелькнувшую алую бусину. — Ох, какая трагедия, — Ханьлинь покачал головой, счищая с меча зеленую жидкость. — Кровь дриады, — указал он. — Совсем не похожая на нашу, — затаенная боль отразилась в его взгляде. За спиной старейшины ордена Гуюэ появился генерал войска, и одним движением снес голову Ханьлиня Шэншоу с плеч. В тот день впервые за все время царствования Император, прижимая к груди тело Императрицы, заплакал. Война завершилась, не успев разгореться в полную силу. Но Император не признал победы. Он держал на руках дриаду, чья жизнь медленно утекала сквозь пальцы. Царственный супруг упрямо сжимал губы, чтобы не закричать от невыносимой боли, пронзающей каждую клеточку тела. Он беспорядочно шептал слова любви, просил прощения, и все, что оставалось Его Величеству, это целовать холодные бесцветные губы возлюбленного. В тот день впервые за все время царствования, несмотря на успешное завершение битвы, армия Сянлю, не знающая жалости, смолкла, не смея вывесить знамена. Впервые за все годы… за все годы они потерпели неудачу. Император проиграл. Так империя погрузилась во мрак, горе охватило страну, и не было такого человека, что не проронил слезы, узнав о кончине царственного супруга. Шли дни, пролетали недели, а монарх так и не объявил похорон, не назначил день прощания с Императрицей. Все замерли в ожидании. Лишь во дворце слуги знали о попытках Императора вернуть к жизни любимого. Государь в одиночку обогнул целую страну, пытаясь отыскать других лесных духов. Не существовало во всей Империи клочка земли, где бы не видели Его Величества. И, наконец, бесплотные скитания принесли пользу. Далеко-далеко, в неизвестном уголке, вдали от остального мира, стоял храм Убэй, не тронутый мирскими тревогами и страхами, был спрятан за стенами, что были белее свежевыпавшего снега, а в самом сердце святыни, от пышущего жизнью древа, осталась лишь выжженная почва. Там-то Император и обнаружил дриаду, который был так стар, что, казалось, застал само сотворение мира. Хуайцзуй, так его звали. Никто не понимал, чем мог помочь старец, идущий впереди Императора. Никто не смел подглядеть, чем же таким занимался государь посреди сада Императрицы, по локоть в грязи, стоя на коленях перед вырытой ямой. Никто не задавался вопросом, почему тот лелеял саженец, проводя с ним все время, от рассвета до заката, зачем читал вслух любимые стихи супруга и разглагольствовал о том, чем им стоит заняться вместе. Должно быть, Император решил взрастить дерево в память о любимом. А потом, в один из таких дней, по дворцу пошла беспокойная молва, не утихающая еще семь дней: царственный супруг вернулся. Чу Ваньнин притих, вздохнув наконец полной грудью. Для него эта история была невероятно трогательной, его сердце замирало, стоило кому-то упомянуть Императора и Императрицу, чьи имена позабылись, затерявшись в веках, но чья любовь пережила множество поколений. Эта легенда трогала каждую дриаду до глубины души, зарождая в них надежду на то, что и они повстречают когда-нибудь такого же человека, и будут жить вдвоем до конца времен, не замечая никого вокруг. Ваньнин тоже когда-то грезил о подобном, но годы наблюдений за людьми сделали свое дело: те приходили в лес, развлекались с дриадами, обещая вечность вместе, а затем возвращались обратно в города и села. Нимфы, одна за другой, уходили в след за человеком, но все, что им оставалось — встречаться с суровой реальностью в одиночку, видя, как их любимые нежатся в руках других. Лесные духи, в большинстве своем, были божественно красивы, были сильны настолько, что каждую зиму противостояли суровым метелям, но ни один человек не захотел в самом деле провести жизнь с ними в лесу. А если такое и случалось, не мог же Чу Ваньнин считать себя столь же удивительным и притягательным существом, и искренне верить, что достоин подобного счастья? Кристаллы в его руках были пламенно горячими, а Мо Жань все молчал, размышляя над услышанным. Из-за этой легенды среди нимф зародилась традиция: охваченный чувствами к дриаде человек, или любое другое существо, осознав серьезность своих намерений, непременно должен был преподнести лесному духу кристаллы драконьей крови в знак почитания и обожания. Нимфа же, в свою очередь, одаривала жениха или невесту ветвью, из которой появилась на свет, отвечая взаимностью и принимая предложение. Конечно, никак иначе эту традицию нельзя было трактовать, но Ваньнин решил добавить: — Делая мне такой подарок, ты… предлагаешь заключить союз, — он не смог сказать “брак” или, что хуже, “женитьба”, иначе его заполошно колотящееся сердце выпрыгнуло бы прямо в руки Мо Жаня. — И открыто заявляешь о своих чувствах. Ко мне. — Я понимаю, золотце, конечно, понимаю, — ответил Вэйюй. — Если я хочу позаботиться о тебе, то дарю кристаллы. Так я объявляю, что ты мне важен. — Позаботиться? Не то слово. Ты даришь их той нимфе, которую желаешь всей душой, кого… любишь, и кому будешь предан. Той… — Да, это и входит в понимание слова “заботы”. У людей, — перебил мужчина. Чу Ваньнин сосредоточенно нахмурился, последний раз, когда ему доводилось видеть людей и слышать их толки, это называлось “браком”. Очень странно, что все переменилось так быстро. С другой стороны, люди до ужаса непостоянны. — Ты должен будешь остаться здесь, — добавил дриада. — Навсегда, потому что я не могу надолго оставлять Цзюгэ. — Отлично! Мне очень нравится тут у вас, — Мо Жань обвел рукой лес. — Очень мило, я почти привык. Чу Ваньнин не знал, как еще объяснить человеку, никогда не имевшего дел с лесными духами, в чем заключилась эта легенда об Императоре и нимфе. — Еще должна состояться церемония. — Ох, все настолько серьезно? Это же просто камушки, — пожал тот плечами. Камушки! Возмутительно! — Если не хочешь, тогда забирай, — воскликнул возмущенный Ваньнин, вопреки своим словам пряча кристаллы в нагрудный карман. — Нельзя просто так делать предложение, без ума и серьезных намерений. — Я хочу! — Мо Жань затараторил. — В своем предложении я искренен, стал бы я еще кому-то отдавать кристаллы драконьей крови? — он, казалось, был по-настоящему взволнован. — Только тебе, золотце. Что ж. Чу Ваньнин не мог назвать себя знатоком во всех этих близких сношениях с другими существами, и не знал о том, как должны себя вести брачующиеся до обмена клятвами, но он много раз видел, что влюбленные соприкасаются друг с другом губами. Он все еще не знал, вынес ли что-то Мо Жань из их разговора и, пусть дриада будет отвергнут, осмеян и опозорен на тысячу лет вперед, чувства к этому глупому человеку делали его склонным к поспешности, и гнали прочь все здравые мысли из головы, делая ее блаженно пустой. Хотел ли его Мо Жань, как супруга? Ваньнин в то мгновение ощущал себя лесорубом, безжалостно ударяющим топором по крепкому стволу древа, и, вскинув голову, ударился губами о губы Вэйюя. Мужчина подавился воздухом от такого напора, а потому растерянно хлопал длинными ресницами, не смея поверить в происходящее. Все эти слова Чу Ваньнина о чувствах, заботе и церемонии, были ужасно странными, словно Мо Жань не подарок ему сделал, а позвал замуж. Не то чтобы Вэйюй не хотел стать мужем этого дриады, ему только дай удачную возможность, он своего точно не упустит и первым делом обрядит Ваньнина в красное, как тот тиран-Император. Вопрос был в том, что очаровательный лесной дух скорее избил бы человека лозой, чем радостно кинулся на шею. Как странно… Но Мо Жань был простым мужчиной, который многие годы голодал, питаясь червями, а потому никогда не отказывался от того, что ему протягивают на золотом блюде. На самом деле, он был готов голодать всю оставшуюся жизнь, если Чу Ваньнин будет также неуклюже целовать его пару десятков раз в день. — Извини, — прошептал нимфа, будто не был причиной отчаянной тупости Мо Вэйюя. Он отстранился, и все его лицо и шея залились ярко-зеленым цветом. — Я неверно истолковал твой… Не важно. Мо Жань впился в губы Ваньнина, застонав от блаженства, охватившего его тело и душу. Он чувствовал себя таким жадным, словно вкушал изысканные блюда, и не мог насытиться, он пил сладкую родниковую воду прямо из источника. Языком он вновь и вновь лизал рот дриады, безжалостно кусал его тонкие губы, а затем вновь нежно ласкал. У Мо Жаня все было прекрасно. Он дал волю своим рукам, сжимая ладонями тонкую талию Чу Ваньнина, впиваясь ногтями в белоснежную кожу, желая не просто получить удовольствие, а стать единым целым с этим неземным существом. Нимфа лишь вздыхал томно и дарил человеку свои самые постыдные звуки, от чего пламя между ними разгоралось все сильнее, готовое перекинуться на лес. Или дело в кристаллах алой крови, спрятанных в кармане? Ледяные пальцы дриады нежно коснулись лица Мо Жаня, поглаживая мягкую загорелую кожу, и это заставило человека оторваться от такого пленительного разнеженного Чу Ваньнина. — Ты замерз, — прошептал мужчина сиплым голосом. — Нужно зайти в дом, — но он никак не мог перестать целовать смущенного дриаду. Касаясь его острых скул, он возвращался к губам, вновь ныряя в страсть с головой. — Мо Жань, — всхлипнул Ваньнин. — Послушай, — он не всерьез пытался оттолкнуть от себя человека, лишь отвернул голову, надеясь, что Вэйюй прислушается. — Свадьбы у дриад проходят немного иначе, чем у людей, я… Прекрасно, — подумал человек, не пытаясь вникнуть в разговор, когда перед его взглядом услужливо предстала изящная шея, — мы уже говорим о свадьбе, — и впился зубами в бархатную кожу, оставляя цепочку багряных следов. Как приятно оставлять на Чу Ваньнине свидетельства любви. Свидетельства принадлежности. — Прекрасно, золотце, — не отрываясь, пробубнил Мо Жань. — Все, что ты захочешь, все будет. Даже если вы убиваете своих партнеров или, скажем, пожираете их. Я готов. Ваньнин уперся кулаком в его твердую, как скала, грудь и окинул привычным холодным взглядом, но это уже не могло в полной мере повлиять на Вэйюя. Образ злого недовольного дриады портили очаровательно позеленевшие уголки глаз и опухшие истерзанные губы. — Вообще, я был бы не прочь тебя съесть, — признался человек, облизывая его щеку. — Фу, ты что, собака? Даже Гоутоу так больше не делает, — фыркнул Ваньнин, осознавая, чем все-таки занимались человек и дриада, прячась за широким стволом древа. Как неловко. И все же, Чу Ваньнин был обязан завершить обмен дарами. Одна из лоз, что светилась золотом в порыве его чувств, послушно сползла с предплечья. — Ветвь, из которой я родился, — пояснил дриада. — Мне? — спросил человек. — Нет, Ваньнин, как… может, тебе еще подумать? Я тебя не тороплю! Или, скажем, — “тебе стоит дождаться кого-то более достойного” вертелось на языке, но мерзкая кислота разлилась на его языке, противно шипя. Достоин или нет — пусть кто-нибудь попробует поспорить с Мо Жанем. Хоть сам Небесный Император пожалует за Ваньнином, сначала ему придется убить человека во всех его прошлых, нынешних и будущих воплощениях! — Я согласен, — пальцы Вэйюя крепко сжали лозу, вмиг обвившую его руку. — Варианта вернуть не будет, — он задорно подмигнул дриаде, но тон его был предельно серьезным. — Конечно, — прищурился Чу Ваньнин, прижимая мешочек с кристаллами к груди. Обменяться прочими любезностями можно будет и позже. Когда угодно. У них много времени. Подхватив нимфу под бедра, Мо Жань зашел в дом. Все, что случилось дальше — история, ее можно узнать у дриад, не спавших до рассвета, или у Цзюгэ, яростно хлеставшего ветвями. Только Гоутоу, смышленый волчик, еще вечером сбежал к стае, спеша поделиться радостными вестями. Ему и так было выделено место в первом ряду, только Небожителям было известно, как волку надоело наблюдать за этими глупыми существами. У них, зверей, все просто, нравится — тут же начинай ухаживания, иначе уведут пассию прямо из-под чуткого носа! Мо Жань хотя и был человеком, для Чу Ваньнина он был прекрасной, самой лучшей парой! Мужчина почему-то так не думал. Вэйюй только вздыхал томно, всеми силами намекал на свой интерес. Он хотел получить сердце дриады. Съесть его задницу, конечно, тоже хотел, но, желательно, чтобы все это — душа и тело, шли два в одном. Чу Ваньнин был чудесен в своей неловкости, в том, как неаккуратно он мог нарезать овощи к ужину, и как умело он мастерил игрушки для волчат. У человека вошло в привычку подпирать щеку ладонью, чтобы дурацкая широкая улыбка на его лице не была очевидной или, скажем, слишком пугающей, и наблюдать за вовлеченным в работу Ваньнином. Потому что дриада дергался от одного косого взгляда, тушуясь, расстраиваясь, когда замечал пристальные взгляды, и мужчина не мог придумать ни одной логичной причины. Мо Жаню бы хотелось сцеловать это ужасное, просто кошмарное, выражение с лица Ваньнина. Вэйюй не был влюбчивым. Безусловно, он считал себя ценителем редкой красоты, не всегда доступной человеческому взгляду. Но Чу Ваньнин… даже в ста метрах, едва различимый его силуэт будет несравненно прекрасен. Вэйюй даже немного жалел, что не был достаточно образованным человеком, чтобы писать стихи. Милый Ваньнин, злой Ваньнин, задумчивый Ваньнин, весь Чу Ваньнин заслуживал сотни песен, сложенных в его честь. Мо Жань мог лишь наслаждаться им, воруя немного внимания дриады и для себя тоже. И это очень смешно, ведь внимание Чу Ваньнина всегда было направлено только на этого человека. Невесомые прикосновения к крепкой спине мужчины, случайные встречи ладоней, тоскливые взгляды, от которых в животе сворачивался узел — нимфа читал об этом в сомнительного качества романах, неизвестным образом появившихся на его книжных полках. Утром, когда Мо Жань еще спал, Ваньнин замирал напротив зеркала и не мог перестать перебирать в голове тысячи своих изъянов. Но, даже если так, пусть некрасивый и холодный, не мог бы Мо Жань хоть раз взглянуть на него так, будто дриада для него значил больше, чем есть на самом деле. Сердце этого человека вмещало в себя столько любви, что даже до Ваньнина долетали эти случайные всплески. Капельки, которыми лесной дух безумно дорожил, выставляя их на пьедестале, словно коллекцию редких драгоценностей. Они оба были придурками, ни больше, ни меньше. Мо Жань бесконечно обзывал дриаду «золотцем», но каким нужно быть глупцом, чтобы перепутать несуразный булыжник с благородным металлом? — Золотце, — говорил он. — Ты сегодня такой красивый, — и улыбался, позволяя Ваньнину на краткий миг окунуться в озеро сладкой патоки. Но Чу Ваньнин не мог вынырнуть, погружаясь каждый раз все глубже, он увяз с головой. Как и сотни других, должно быть, утонули там, как бабочки в янтаре. Мо Вэйюй не стремился поведать дриаде о своем любовном интересе, ждущем его, должно быть, в человеческом мире, за границей леса. Ваньнин невольно начинал злиться, размышляя о том, какой же ужасный человек не ценит Мо Жаня, позволяя тому разгуливать где попало. Нимфа не мог представить, что Вэйюй одинок, как ни посмотри, даже здесь вокруг себя он собирает толпы лесных духов, заглядывающих ему в рот. Какое бесстыдство! Как-то раз, дриаде довелось услышать разговоры сородичей: — Этот Мо-сяньшэн такой милый, даже грустно, что достался Юйхэну. Тот его только ругает. Да как только язык повернется что-то гадкое сказать такому! — С волками жить по волчьи выть, — пожала плечами другой нимфа, плетя корзину. — Юйхэн только рычать и умеет, кто на него вообще посмотрит, с таким-то характером? — она издала звук, подражая волку. — Так вот Мо Жань ни на кого, кроме него и не смотрит, странный какой-то, — добавил другой. — Точно-точно! Ему намедни Жун Цзю рассказал о том самом, — под «тем самым» имелось в виду столкновение двух дриад. — А Мо-сяньшэн ему и ответил: «Заслужил»! Заслужил, подумать только! Сердце Чу Ваньнина сбилось с ритма, затем оглушительно ударившись о ребра раз-другой, как дятел молотит по древу, устраивая себе дупло. Мо Жань не ушел, не разочаровался, не ставил в вину, несмотря на то, что сам не раз сталкивался с несправедливым отношением к себе. Ваньнин не гордился ни избиением Жун Цзю, ни тем, что Мо Жань пострадал. Он сам не понимал, в какой момент лоза стекает по его руке, рассекая воздух. Вэйюй, кажется, не злился никогда, только смеялся и говорил: — В ярости ты еще краше, золотце, продолжай, продолжай. Какой глупый! После этих слов все чувства, плохие и хорошие, покидали дриаду. Только один-единственный раз Ваньнин позволил себе ужасное. Хотя Вэйюй заверял, что виноваты оба, все же это именно нимфа не рассказал обо всех тонкостях их связи с древом. Обломать ветвь — это нужно ведь еще придумать! Ши Мэй, прекрасный дриада, который нет-нет да болтал с Чу Ваньнином, был и без того слаб, а сломанная ветка — это ужасающий удар для него и Хуа Гуй. Теперь Ши Минцзин, конечно, поправился и даже захаживал в гости, переругиваясь с Мо Жанем и давая советы Ваньнину по врачеванию. И что-то в глубине души дриады рвало, метало, терзало влюбленное сердце. Возможно, то, как человек без стеснения и лишних дум забавлялся с другим лесным духом. А возможно, дело было в том, что Ваньнин не знал контекста шутки. Например, как-то раз Ши Мэй сказал: — Ну, я же «вполне симпатичный», да, Мо Жань? — хитрые персиковые глаза дриады сощурились. — Даже не знаю, кто бы мог со мной сравниться? — затем он странно покосился в сторону Чу Ваньнина. Это шутка? Они смеются над ним? — Ты красивый, — не задумываясь ответил человек. — Но на мой вкус, нет никого лучше Ваньнина. Ну вот, точно смеются. — Теперь я слышу искренность в твоих словах, — одобрительно кивнул нимфа. — Не зарывайся, эй, Чу-сяньшэн, напоминай иногда этому дураку, кто он на самом деле. — Дурак он и есть дурак, — пробормотал дриада. Ши Минцзин хохотал, запрокинув голову. Его волосы ручейками стекали по узким плечам и ровной спине. Он был умен, ловко подхватывал каждую шутку Мо Жаня, почти никогда не злился. По всем параметрам он превосходил Чу Ваньнина. Дриада не мог найти даже крохотного изъяна Ши Мэя, неправильной родинки, портящей внешний вид, или подметить криво сложенную неуклюжую фразу. — Но Мо Жань не глупый, просто немного рассеянный, — серьезно добавил Ваньнин. Вэйюй вдруг замер: улыбка покинула его губы, а в глазах мелькнула бесконечная боль. Ну вот, дриада опять все испортил. Лучше ему совсем ничего не говорить, когда человек так радостен и весел, проводя время в приятной компании. — Конечно, иначе бы давно ходил под ручку с красавцем-мужем, — ответил Ши Мэй, игнорируя сменившийся настрой мужчины. — Какое счастье, что он оказался в нашем лесу, тут-то выбор большой, — нимфа играл бровями, вперив взгляд в Мо Жаня. — Разве у тебя нет… партнера? — спросил Чу Ваньнин, уверенный, что человек уже давно нашел любимого. — Нет, — откашлялся Вэйюй. — Нет, никто не привлекал моего внимания раньше. Не привлекал, обрадовался дриада, тут же ощутив ошеломительную волну боли, раньше. Не привлекал, прошедшее время, это было раньше. Теперь он все же посмотрел на кого-то достаточно внимательно, чтобы выделить этому существу место в своем сердце. — О, кто же этот счастливец? — иронично протянул Ши Минцзин. — Наверное, это… — тут же глаза его переметнулись в сторону Чу Ваньнина, как хищник набрасывается на свою жертву после долгой охоты. — Гоутоу! Ши Мэй закатил глаза, прошептав что-то вроде: «Почему мне приходится иметь дело с этим?» — Гоутоу — милый пес, — услышав столь неуважительную речь, Гоутоу зарычал в своем уголке. — Э, волк, да, прости. И, хотя все свелось в шутку, Чу Ваньнин это запомнил. В моменты, когда листочки на лозах шелестят особенно громко, а тело ощущается таким легким, будто нимфа обратился в птицу и взметнулся в высь, наслаждаясь свободным полетом, воспоминания о том дне жестоко осаживали дриаду. Вот, твое место, Чу Ваньнин. Твой удел — случайно касаться ладони этого человека, но никогда не идти с ним рука об руку. Ничего страшного, это можно пережить. Только бы Мо Жань не попадался дриаде на глазах слишком часто, милуясь со своим возлюбленным. Несколько дней нимфа гадал, пристально следя за мужчиной: кто же запал тому в душу? Жун Цзю, который прилипал, как мокрый лист к Мо Жаню? Сун Цютун, что пахла, как целое цветочное поле, и распахивала ворот платья, ловко танцуя на грани между приличием и бесстыдством? Мо Жань, иногда, приносил ей раненых лисиц. Или, все тот же Ши Мэй? Но кандидата на роль возлюбленного Мо Вэйюя дриада так и не отыскал. Либо человек превосходно контролировал свои чувства, не задерживая лишний раз взгляда на других лесных духах, либо и впрямь то была дружеская шутка. Жаль, что Ваньнин умело игнорировал тоскливые взгляды мужчины в свою сторону, списывая все на усталость человека. Прошлым вечером они, конечно, не признали своих чувств открыто, но дриада довольствовался ночью, полной любви и нежности. Ваньнин томно вздыхал, когда темно-зеленые следы кусачих поцелуев на шее и бедрах начинали зудеть.                                                 Мо Жань тоже казался счастливым. Как только нимфа проснулся, человек переговаривался с Цзюгэ о чем-то и готовил завтрак. Чу Ваньнин, спрятав лицо в подушку, одним глазком подсматривал за человеком. Впервые за долгие годы дриада ощущал безмятежность, как совсем недавно обращенный лесной дух. Он был принят, был любим, был окружен заботой. Ничего страшного, если Мо Жань не говорил заветных слов первым. Чу Ваньнин мог взять все в свои руки. Ничего страшного. Когда Мо Жань щедро одаряет дриаду нежным утренним поцелуем, Ваньнин чувствует слишком много, чтобы это можно было обличить в слова. Его руки сводит ломота, и они невольно обвивают плечи мужчины, притягивая ближе к себе. Так близко, чтобы места не осталось. Нимфа хотел вспороть свою грудную клетку, чтобы поселить там Мо Жаня. Может быть, тогда Ваньнин сможет почувствовать абсолютное единство? Сможет ли это его удовлетворить? Но, прежде чем он всерьез начнет об этом задумываться, Вэйюй стукается лбом о подбородок дриады. — Почему ты думаешь о чем-то другом, когда мы оба в постели? — он игриво шевелит густыми бровями, утыкаясь носом в шею Ваньнина. Дриада хотел бы ответить, но в голове осталась одна-единственная фраза: «Я люблю тебя». И как об этом сказать вслух? Мо Жаню это наверняка покажется смешным. — Ни о чем таком. «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя». — Конечно, — судя по веселому тону мужчины, он ни капельки не поверил. «Я люблю тебя». В какой-то момент Чу Ваньнину начинает казаться, что по всему телу начали тут и там появляться эти слова, не нашедшие иного выхода. Цзюгэ шуршит листвой, «скажи, ему, скажи», но дриада его не слушает. — Иногда мне обидно, что я не понимаю языка, эм, древ? — надулся Мо Жань. — Вы вот так спокойно болтаете, а я ничего разобрать не могу. Обсуждаете, как бы меня выгнать побыстрее? Хотя говорит он это в шутку, Чу Ваньнин знает о боли Вэйюя. Страх человека быть отвергнутым был настолько велик, что Мо Жань мог несколько раз за день, окольными путями, выспрашивать: — Я надоел Ваньнину? Или: — Хочешь побыть один? Дриада, конечно, не хотел. Они с Мо Жанем были в одной лодке, и потому, Ваньнин без злости или раздражения, просто отвечал: — Все хорошо. «Я люблю тебя». — Мо Жань, — шепчет нимфа. — Я… — в темных глаза мужчины он находит покой. — Я… Человек обрывает его тщетные попытки яростным поцелуем. Время текло слишком быстро. Вот-вот должны были стукнуть заморозки, но это не страшило Чу Ваньнина. С помощью Вэйюя он смастерил подвеску из кристаллов драконьей крови и, проведя пару испытаний, действительно сумел сформировать крепкий защитный купол вокруг Цзюгэ. Мо Жань же стал еще более липким и навязчивым. Он не оставлял Ваньнина ни на секунду, готовый пойти за дриадой и в глубь чащи, чтобы отвлечь ненароком от собирательства, и в горы Куньлунь, чтобы встретиться с четой Сюэ. Когда дриада спрашивал, почему Вэйюй не хотел побыть в одиночестве и отдохнуть от своей вспыльчивой пары, он наконец обнажил свои страхи: — Я многие годы был один, — подрагивающие ладони мужчины играли с волосами нимфы. — Да и не хочется мне оставлять тебя надолго, кто знает, вдруг ты притащишь еще одного несчастного раненого? — Если и притащу, — бурчал Ваньнин, не зная, как утешить человека. — Это уже будешь не ты. И лесной дух искренне хотел верить, что эти слова смогут стать заменой. — Ты дорог мне, — «Я люблю тебя». — Никто не смог бы тебя заменить, — «Я люблю тебя, Мо Жань». И человек, кажется, действительно понимал и, не зная усталости, тут же набрасывался на дриаду, подобно оголодавшему зверю. Его не беспокоила внешняя холодность Чу Ваньнина, жар Мо Жаня мог согреть их обоих. Ночами, когда Вэйюй храпел, притискивая нимфу к себе поближе, Ваньнин позволял себе мечтать о небольшой церемонии: они вдвоем, вокруг лишь волчики, семья Сюэ и их приятель Ши Мэй. Зеленые листики Цзюгэ взволнованно колыхаются на легком ветерке, а лес нежится в весенних солнечных лучах. Спрашивать о желаниях Вэйюя было боязно, да человек и сам не поднимал эту тему. Это тоже немного беспокоило. Но Мо Жань будто нутром чувствовал перемены в настроении дриады. Ночью он просыпался, заставляя Ваньнина забыться в своих руках, а днем любовно обхаживал, рассказывая истории из детства и юношества. Человек охотно делился всем, что считал важным. Рассказал о матери и о том, что Ваньнин на нее очень похож. Рассказал о жизни в борделе, о несправедливости, о своем обучении. Робко признался, что недостаточно хорошо образован, иногда не понимая сложных иероглифов, а еще с горечью говорил о своих проступках, открывая неприглядную правду. Но Чу Ваньнин любил его, даже если с ног до головы в грязи. Он мог отмыть Мо Жаня, научить грамоте и написать вместе с ним письмо для Дуань Ихань — матери Вэйюя. Дриада утирал редкие слезы на щеках мужчины, позволяя тому спрятать лицо у себя в коленях и провести так хоть целый день, пока уверенность не вернется к Мо Жаню, а горе не рассеется по воздуху, облегчая ношу на его сердце. Все, чего бы человек ни пожелал, Ваньнин достанет и отдаст, не прося платы. Мо Жань был его приоритетом, его возлюбленным, его… будущим мужем. Держась за руки, они брели по узкой тропе, уходящей высоко в горы. Сюэ Чжэнъюн с радостью принял весть о том, что гости со дня на день прибудут в его скромный дом. Назвать “скромным” поместье Сюэ было бы невероятным преуменьшением, и когда Вэйюй вживую увидел двухэтажное здание, в котором определенно не меньше пяти спален, он задохнулся от удивления. — Ты, кажется, говорил, что твой друг простой оборотень, скромно живущий в горах. Это, — человек ткнул пальцем в позолоченный орнамент на фасаде. — Не скромно! Он что, глава какого-то ордена? У порога раздался оглушительный медвежий рык, земля содрогнулась, а Мо Жань не знал, за что хвататься — брать Ваньнина под мышку и бежать, не разбирая дороги, или… впрочем, дриада не казался впечатленным. Он устало закатил глаза, будто видел эту сцену ни раз и ни два. Что за хуйня? — Дорогой, — на страшные звуки, из-за угла выглянула женщина средних лет, кончики ее волос, убранных в аккуратную прическу, сияли огненными всполохами, а на груди платья был вышит огненный феникс. Ван Чуцин, понял Мо Жань. — Ты пугаешь мальчика, — ее пальцы, увенчанные кольцами, резко потянули за густую шерсть медведя. — Юйхэна не дозваться было, сейчас, гляди, убежит, — она заливисто рассмеялась. — Мэн-эр, погляди, кто нас навестил. — Сяньшэн! — знакомый луань-няо сбежал по ступеням, стремясь первым поздороваться с гостями. — И ты, — тяжело вздохнул Сюэ Мэн, протягивая ладонь. Медведь порыкивал, словно возмущаясь тому, что все его игнорируют, и вмиг он обратился коренастым мужчиной с широкой клыкастой улыбкой. На поясе его одежд висел веер, которым он не преминул похвастаться. На явно расписанном талантливым мастером опахале каллиграфическим почерком было выведено “Сюэ прекрасны”. Забавно, каких только существ не собрал вокруг себя Чу Ваньнин. — Здравствуйте! — замахал рукой человек в знак приветствия. — Меня зовут Мо Жань. — А мы знаем, — в глазах Сюэ Чжэнъюна мерцали хитрецой. — Юйхэн так тебя расхваливал, я уж, грешным делом, стал думать, что ты потерянный родственник моей женушки. Разве может кто сравниться с ней? — ладони его обвели тонкий стан женщины рядом. — Одного ее взгляда хватит, чтобы сразить великую армию! Мо Жань мог бы поспорить с ним. Это ведь глаза Чу Ваньнина могут ранить, могут убить любого из Божеств! Но говорить об этом в лицо оборотню-медведю было бы дерзостью — мало того, что человека загрызут, так еще и дриада отхлестает его пару раз лозой в назидание. — Дагэ, не придумывай, — возмутился лесной дух. — Он склонен преувеличивать, — сказал Ваньнин Мо Жаню, стыдливо пряча глаза. — Я такого не воображу, даже если очень захочется. “Мо Жань удивительный человек, он…”, — начал цитировать Сюэ Чжэнъюн, но Ван Чуцин тут же отвесила мужу подзатыльник. — Заходите в дом, стол уже накрыт, — она поклонилась гостям, приглашая внутрь. Это не просто семейный ужин, а целое пиршество! Нефритовые пельмени с креветками, паровая свинина в рисовом кляре, окунь-айхуа с кедровыми орешками, суп трех свежестей и, наверняка, на кухне были спрятаны десерты. Очень скоро Мо Жань понял, отчего еды было так много, Сюэ Чжэнъюн ел больше, чем крупный молодой мужчина, бегавший по горам целый день! Конечно, должно быть, оборотни ели много, а уважаемый господин Сюэ вообще был огромным медведем! Разговор не прекращался, каждый улучал момент рассказать что-то интересное и поделиться историями. Сюэ Чжэнъюн громко хохотал, с силой ударяя по столу. Как только мебель не трескалась на пополам от мощи этого существа? Ван Чуцин скромно прикрывала рот ладонью, но по ее румяным щекам было понятно, что всеобщее веселье не обошло ее стороной. Сюэ Мэн забавно ругался, тут же тушуясь, встретившись с родительскими поучениями. Мо Жань, на удивление, не чувствовал себя лишним, наоборот, добродушность семьи Сюэ и участливость Чу Ваньнина заставили человека невольно ощутить сопричастность. Понять, что такое большая и крепкая семья. В сердце клубилось невероятное счастье, раздувшееся пузырем в грудине. Каждое блюдо было приготовлено с любовью, и только бесконечные похвалы Сюэ Чжэнъюна в сторону жены несколько смущали. С другой стороны, разве Мо Жань не вел себя так же? Он при любом удобном и не очень случае без умолку говорил о Чу Ваньнине. Вэйюй впервые увидел этих существ, но уже проникся к ним глубоким уважением и нежностью. Его не смущали звериные черты Сюэ Чжэнъюна (его уши и когти вылезли от эмоционального возбуждения), не беспокоили пламенеющие от чувств волосы Ван Чуцин, а летающие перышки Сюэ Мэна (оказывается, лунь-няо в это время года линяют) были милыми, но вот его реакция была куда примечательнее. Взмахивая руками, перья вылетали из широких рукавов, и мальчик заливался краской от стыда, заставляя всех давиться смешками. Пока Сюэ Чжэнъюн не задал вопрос: — Так вы уже выбрали дату женитьбы? — хитро ухмыляясь, спросил он, двигая медвежьими ушами на макушке. — Пока нет, мы еще думаем, — смущенно пробормотал Ваньнин, водя пальцем по ободку фарфоровой чашки. Он почти привык к тому, что они с Мо Жанем скоро станут супругами. Цзюгэ уже несколько раз пытался подтолкнуть нимфу к разговору с Мо Жанем, но каждый раз все шло не по плану. Виной тому была неожиданная трусость Чу Ваньнина. Даже живя душа в душу, разделяя друг с другом горя и радости, дриада переживал: почему Мо Жань, такой пылкий и страстный; Мо Жань, который всегда был несдержанным, ни разу с момента их первой близости, не поинтересовался свадебной церемонией. Неужели он передумал, и теперь молчал, проводя в муках совести каждый день? Конечно, мужчина ни за что бы не стал говорить правду, сказать — значит расстроить Чу Ваньнина, а это он просто ненавидел. Будто бы Мо Жань решил всю жизнь посвятить тому, чтобы радовать всех вокруг. Ваньнин покосился на любимого, вознося молитвы матушке природе. Мо Жань не выглядел расстроенным, по лицу его можно было сказать, что он точно не испытывает неприязни. Только брови были нахмурены. Затем одна из его ладоней легла на плечи дриады, описывая круги. — Эм, секундочку, прошу прощения, женитьбы? О какой свадьбе речь? — человек казался удивленным. — Ваньнин мне не рассказывал. Сюэ Мэн посмотрел на него, как на идиота и, закатив глаза, воскликнул: — О вашей с Чу-сяньшэном, конечно же! — перышки, выглядывающие из его одежды, взъерошились. — Мы женимся? — у Мо Жаня отвис подбородок от таких новостей. Он взглянул на дриаду, безмолвно прося объясниться. — Кажется, мы забыли про десерт, — Ван Чуцин, так хорошо чувствующая людей, подхватила под локти мужа и сына, уводя их из-за стола. Когда дверь в столовую закрылась, а шаги и шепотки стихли, Чу Ваньнин глубоко вздохнул. Он словно готовился к сожжению своего древа. Какой позор. — Золотце? — позвал Мо Жань. — В чем дело? Пальцы нимфы сжали ткань одежд, почти разрывая тонкий шелк. Он не знал, что ответить. «Преподнеся в дар кристаллы, ты признался мне в чувствах. Более того, сделал мне предложение. Но, похоже, я плохо умею объяснять, и неправильно понял твои намерения. А ты, как добрый человек, не оттолкнул меня и позволил произойти… этому.» Чу Ваньнин был опустошен, как если бы широкие ветви Цзюгэ кто-то срубил, оставляя кровоточащие раны. Когда Мо Жань целовал дриаду, прикасался к нему, нежил в своих руках, было ли это вынуждено? Почему ничего не сказал? Чего боялся? Не хотел разбивать сердце лесной нимфы? Жалел его? Нет ничего хуже жалости. Ненависть и плевки в спину можно усмирить, к изгнанию можно привыкнуть, но жалость? Чу Ваньнин вовсе не был беспомощен, не был настолько ничтожен. Он прожил без любви сколько себя знал. Ему не нужна была забота, полученная через чужие страдания. Мо Жань был человеком. Разве подарок кристаллов драконьей крови мог быть приравнен в его мире к признанию, к предложению? «Просто камушки» — сказал он. Действительно, для него это были обычные камни, которые он щедро отдал тому, кто в них больше нуждался. Дриада не жалел, что вверил свою ветвь в руки Мо Жаня. Даже без брака, без признаний, он бы поступил точно так же. Чу Ваньнин мог любить его как раньше, издалека, позволяя себе иногда купаться во внимании Вэйюя. Мо Жань ни разу не сказал, что любит его, как можно было быть таким глупым, продолжая игнорировать очевидное? Дриада чувствовал, как между ним и человеком разверзлась пропасть. В той бездне он видел собственное отражение. На него бы не взглянули и единожды, его сородичи были правы. Ваньнин чувствовал, как к глазам подступают предательские слезы, но он смог овладеть собой, взяв чувства под контроль. — Это недоразумение, — его голос даже не дрогнул. — Ничего важного. — Золотце, судя по твоему виду, это очень важно, — Мо Жань пытался заглянуть в лицо дриады, но тот лишь мотал головой. — Все в порядке. Не имеет значения. Я не хочу больше говорить об этом. Была бы воля Чу Ваньнина, он бы спрятался высоко в кроне Цзюгэ и не спускался век-другой. — Я хочу, Ши Мэй всегда говорил, что простой диалог может решить большую часть проблем. Это и наш случай тоже. Скажи мне, пожалуйста, — он говорил тихо, совсем как с новорожденным волчонком, боясь спугнуть. — Разве мы с тобой должны пожениться? — Нет, не должны. Ты ничего мне не должен. Ши Мэй то, Ши Мэй это, такой прекрасный Ши Минцзин. — Чу Ваньнин, — в тоне мужчины проскользнули тревожаще-грубые нотки. — Мне не нравится видеть тебя расстроенным, хочешь ты того или нет, я узнаю, в чем дело. И лучше бы тебе рассказать сейчас, потому что у меня стойкое ощущение, что я где-то проебался. — Следи за языком, — дриада вздрогнул. — Кристаллы дарят нимфам, предлагая вступить в брак. Я плохо объяснил тебе это в прошлый раз, — он смежил веки, желая проснуться у себя дома, в той идиллии, что царила между ними не так давно. — Я думал, ты понимаешь. Но ты человек, конечно, мне стоило быть внимательнее. — Кристаллы? Кристаллы драконьей крови? — Да, Мо Жань. — Поэтому ты меня поцеловал. Ты решил, что я делаю тебе предложение. Я сделал тебе предложение. О, Боги, — Вэйюй вскочил со стула, прикрывая рот ладонью. — Я сделал тебе предложение. Я сделал? — Это не может считаться предложением, если ты этого не подразумевал. Все хорошо. — Ваньнин, — воскликнул человек. — Ничего не хорошо, как я мог сделать тебе предложение таким образом? Это ужасно! — вот теперь Мо Жань был по-настоящему опечален. Даже мысль о том, что Мо Жань ошибочно предложил Чу Ваньнину выйти за него замуж, приводила мужчину в ужас. Одинокая слеза сорвалась с ресниц нимфы. Вэйюй продолжал причитать, ходя из угла в угол. Должно быть, целовать Чу Ваньнина, трогать Чу Ваньнина, строить из себя влюбленного, уже было кошмаром для него. Что уж говорить о таком священном деле, как брак? — Теперь я понял суть той легенды, — он ударился головой о стену. — Мне очень жаль, Ваньнин. — Просто забудь, — прошептал дриада. — Ты так долго терпел… это, — он упрямо тер влажные глаза рукавом. — Не нужно извиняться. — Одну секунду, золотце, — Мо Жань повернулся к Чу Ваньнину. — Я терпел что? Подожди, почему ты плачешь, — удивился он, моментально оказываясь рядом с нимфой. — Ваньнин? — Меня. Терпел меня, — когда человек обхватил его мокрые от слез руки, у дриады не было сил сопротивляться. Цзюгэ в лесу наверняка перепугал всех лесных духов своими волнениями. — Я… — Мо Жань поперхнулся вдохом. — Почему ты так говоришь? — Мо Вэйюй, хватит задавать вопросы! Ты далеко не глупец, — из предательски позеленевших глаз дриады в полную силу полились слезы. — Тебе виднее, зачем ты… зачем делал вид, что я тебе, — мозолистые пальцы Мо Жаня невыносимо нежно гладили его, Ваньнина, ладони. Это было их привычным ритуалом. Если руки дриады не были ничем заняты, мужчина считал своим долгом трогать их, перебирать длинные пальцы, целовать их и облизывать в порыве бесстыдства. Его руки, в белесых тонких шрамах и мозолях, как они могли быть красивы? Как могло быть приятно прикосновение к ним? — Что я тебе симпатичен. Тогда Ваньнин думал, что, услышь он от Мо Жаня: «Ты мне симпатичен» — пропадет в нестерпимой тоске. Он ведь так любит этого человека… Но сейчас Чу Ваньнин бы все отдал, чтобы услышать эти слова. — Ваньнин, скажи мне, пожалуйста, что, по твоему мнению, происходило между нами все это время? — Вэйюй столкнулся взглядом с нимфой, удерживая зрительный контакт. Мо Жаню обязательно быть таким красивым даже в минуты печали? — Я принудил тебя к… — Сексу? — Не только. — К любовным отношениям? — человек попытался еще раз. — Верно. К отношениям. А ты меня пожалел. — Ваньнин, золотце, — с легким раздражением сказал он. — Я в твоих глазах выгляжу как человек, которого можно принудить к чему-либо? Конечно, нет. Мо Жань был сильным, пожалуй, самым сильным из людей, каких только мог себе представить дриада. Более того, Мо Жань, при желании, мог бы сразить Небожителя. — Ты добр ко мне. Только и всего. Каким бы стойким ни было существо, доброта всегда может обточить его, склонить перед другими. И это существо даже не почувствует удара по самолюбию, ведь ему будет казаться, что он творит благие дела. — Ваньнин, конечно, я добр к тебе, — неверяще покачал головой Мо Жань. — Потому что я люблю тебя. Зачем мне дарить тебе что-либо, если бы я не заботился о тебе, если бы ты не занимал бóльшую часть моего сердца?  — Не нужно меня жалеть, — стиснув зубы, прошипел Чу Ваньнин. — Ты не можешь любить меня. — Очень даже могу и пока прекрасно с этим справлялся. — У меня плохой характер, я уродливый и я ведь даже не человек! Мо Жаня повело в сторону, и он приложился затылком об угол стола. Чашка, стоящая на краю, разбилась в дребезги. Сюэ Чжэнъюн, из глубин дома, воскликнул: «На счастье молодых!» — Ваньнин, — мужчина, казалось, этого и не услышал, пытаясь все переварить. Расставить по полкам, которые вдруг рухнули, мешая любовные романы с даосскими трактатами о доброте и служении. — Я люблю твой характер, я люблю твое лицо, твое тело. Какое мне есть дело до того, человек ты, оборотень или лесная нимфа? Я люблю тебя, этого мне достаточно. Или ты считаешь, что перед тем, как влюбиться в кого-то, я составляю таблицу преимуществ и недостатков, решая, с чем еще смириться можно, а что абсолютно недопустимо? Ты умен, интересен, ты такой забавный, чуткий, Ваньнин, даже твои недостатки я обожаю. Ты — это всё. — Ты не можешь быть серьезен, — слезы уже высыхали на щеках дриады, неприятно стягивая кожу. — Почему тогда ты так отреагировал, узнав о предложении? — Потому что, Ваньнин! Это самое не романтичное предложение, которое только можно вообразить? Что я сделал? Сунул тебе камни, ничего толком не сказав, и ты решил: «Да, потрясающе, это хороший кандидат на роль моего мужа!». Ты должен был избить меня за это. Ты заслуживаешь лучшего, золотце, заслуживаешь всего мира. — Не говори так, будто я выбирал, — Мо Жань нахмурился в ответ на это. — Что? — Я никогда не думал о браке, меня никто не интересовал. «Раньше» — осталось невысказанным. Мо Жань глупо хлопал глазами. — Никто не делал мне предложения. А если бы и решился, то уполз со сломанными ногами. — Ты ведь осознаешь, что это совсем не улучшает ситуацию? Золотце, я склонен считать, что у существ вокруг критическая стадия катаракты. — Скорее у тебя, — Ваньнин прикусил губы, чтобы не засмеяться. Это все казалось абсурдным горячечным сном. — Наверное, я тоже болен. Никого не замечаю кроме тебя, — сухие губы Мо Жаня прижались к ладони Чу Ваньнина. — И так. — И так? — Я люблю тебя, — говорит мужчина, лелея в своих руках лицо дриады. — И я хочу выйти за тебя замуж. Раскаленный до предела Ваньнин, так долго боровшийся с собой, не мог поверить в то, с какой легкостью эти слова произносит Мо Жань. — Я… — Тебе не обязательно говорить это вслух, — успокаивает он. И для нимфы это звучит как вызов. — Я, — он смеживает веки, только бы не видеть волны обожания во взгляде Вэйюя. — Я люблю тебя, — едва слышно шепчет Ваньнин. — Мо Жань, я… — но мужчина не дает ему договорить. — Когда там по звездам ближайшая удачная дата для свадьбы? Подслушивающий их разговор Сюэ Чжэнъюн радостно взревел.