Тень Первенца

Рассвет над Ава’атлу поднялся тяжелый, затянутый дымкой, которая еще долго будет напоминать о пожаре на внешнем рифе. Первые лучи солнца едва пробивались сквозь туман, окрашивая воду в цвет мутного золота. В маруи вождя пахло свежей рыбой и сладкими плодами, но атмосфера за утренней трапезой была натянутой, как тетива боевого лука. Анури сидела на циновке, опустив глаза. Перед ней лежал тот самый сверток с лечебным мхом и листьями ну’па, который Тай’ран подарил ей ночью. Сверток был не тронут — его плетение осталось ровным, а травы внутри всё еще сохраняли свою первозданную прохладу. Ронал, методично разделяя мякоть плода, бросила острый взгляд на подарок. Её глаза, казалось, видели всё: и ночную прогулку дочери, и её внутреннюю борьбу. — Тай’ран всегда был внимателен, — негромко произнесла Ронал, нарушая тишину. — Эти травы собираются только на дальних скалах. Он ушел в море ночью, сразу после битвы, чтобы найти их для тебя. Анури вздрогнула, коснувшись пальцами края свертка. — Да, мама. Его забота... она ценна. Она старалась говорить ровно, как и подобает наследнице, но голос всё равно выдавал её. Она чувствовала на себе взгляд Аонунга. Брат сидел напротив, жадно поглощая завтрак, его лицо всё еще хранило следы вчерашней усталости и стыда, который он пытался спрятать за напускной небрежностью. — Ценна, но не использована, — внезапно брякнул Аонунг, не подумав. Он кивнул на нетронутые листья. — А че не использовала-то? Тай’ран полдня будет ждать, когда ты выйдешь к лагуне со свежими повязками, чтобы похвастаться его добычей. Ты же сама вчера жаловалась, что всё тело ломит. В маруи воцарилась гробовая тишина. Тоновари медленно поднял голову, глядя на сына, а затем на Анури. Но тяжелее всего был взгляд Ронал. Цахик отложила нож. Её интуиция, обостренная годами служения Эйве, кричала о том, что её дочь скрывает что-то важное. — Действительно, Анури, — вкрадчиво произнесла Ронал. — Почему? Травы Тай’рана — лучшее средство от «морской хвори» и боли в суставах. Или тебе помогло что-то другое? Анури почувствовала, как к щекам приливает жар. Перед глазами на мгновение вспыхнул образ Нетеяма на берегу — его лазурная кожа под луной и тот взгляд, от которого внутри всё переворачивалось. — Я... я просто уснула слишком быстро, — быстро ответила Анури, стараясь не смотреть на мать. — Усталость была сильнее боли. Я использую их позже, перед обрядом. — Уснула? — Ронал прищурилась. — Я слышала, как ты выходила к воде. Море было беспокойным, но песок хранит следы тех, кто бродит по нему в поисках ответов. Анури резко выпрямилась, её терпение начало иссякать под этим невидимым допросом. — Мама, в лагуне сейчас много следов. Там лесные люди, там воины, там все мы. Я просто хотела подышать воздухом, в котором нет запаха дыма. Разве это преступление? — Никто не говорит о преступлении, — спокойно вмешался Тоновари, пытаясь смягчить обстановку. — Но Тай’ран — твой будущий муж. Его жесты — это не просто травы, это его верность. Ты должна это ценить. — Я ценю! — почти выкрикнула Анури, и сама испугалась своего тона. — Но сегодня у нас обряд прощания с тулкунами. Разве мои чувства или травы важнее, чем души братьев, ушедших к Эйве? Я пойду готовиться. Она резко встала, обрывая любые попытки продолжить разговор. Ронал не пыталась её остановить, но её взгляд провожал Анури до самого выхода. Цахик чувствовала: между её дочерью и лесным парнем протянулась нить, которая была гораздо прочнее и опаснее, чем простое любопытство. Анури вышла на мост, жадно хватая ртом утренний воздух. Её сердце колотилось. Она знала, что мать не отступит. Но еще больше её пугало то, что при виде Тай’рана, который уже ждал у центральной платформы, она не чувствовала ничего, кроме глухого раздражения. А где-то за соседними маруи, в лагере Салли, просыпался тот, чье присутствие она ощущала кожей даже на расстоянии. Она сжала сверток Тай’рана так сильно, что стебли ну’па хрустнули под пальцами. Круг замыкался, и сегодня, под пение скорби по тулкунам, ей придется сделать выбор: остаться послушной дочерью или следовать за зовом, который пугал её своей силой.

***

Солнце поднялось выше, но его свет не приносил тепла. Лагуна заполнилась сотнями На’ви. Клан Меткаина собрался для священного обряда — прощания с павшими братьями-тулкунами. Это был момент, когда личные обиды должны были умолкнуть перед лицом великой скорби, но для Анури тишина этого утра была наэлектризована до предела. Вода в центре лагуны была кристально чистой, и в ней, образовав гигантское живое кольцо, стояли люди моря. Анури стояла по правую руку от Ронал. Её плечи украшала церемониальная накидка, а лицо было раскрашено белой глиной — символом траура. Прямо за её спиной, словно живая стена, возвышался Тай’ран. Он стоял неподвижно, его тяжелая ладонь на мгновение коснулась её плеча — не только как знак поддержки, но и как напоминание всему клану о его правах на будущую Цахик. Ронал начала запевать. Её голос, мощный и вибрирующий, поплыл над водой, подхватываемый сотнями голосов. Анури должна была сосредоточиться на песне, на духах предков, на Эйве. Она закрыла глаза, стараясь погрузиться в ритм, но странное чувство покалывания на коже — то самое «эхо» — заставило её веки дрогнуть. Она открыла глаза и посмотрела вперед, через круг. Там, прямо напротив неё, стояла семья Салли. Джейк с перевязанным плечом, Нейтири, чьи глаза всё еще горели праведным гневом, и их дети. И в самом центре этой группы стоял Нетеям. Он не пел. Его губы не двигались. Он просто смотрел на неё. Это не был случайный взгляд. Нетеям смотрел прямо в её глаза, тяжело, открыто, игнорируя все законы приличия и присутствие Тай’рана. В его золотистых зрачках отражалось всё: и их общий прыжок в бездну, и вкус соли на губах, и та бессильная ревность, которую он испытывал ночью на берегу. Анури знала, что должна отвернуться. Она чувствовала, как Тай’ран за её спиной напрягся, как его пальцы чуть сильнее сжались на рукояти ритуального копья. Она должна была смотреть на мать, на вождя, на горизонт... но не смогла. Словно против её воли, взгляд Анури приклеился к Нетеяму. Она видела каждую полоску на его лице, видела, как тяжело вздымается его грудь. Между ними, через всё живое кольцо клана, натянулась невидимая струна. Весь остальной мир — поющие люди, плачущая Цирея, суровая Ронал — перестал существовать. Остался только этот лазурный парень из леса, который спас её отца и чью душу она теперь чувствовала как свою. Аонунг, стоявший чуть поодаль в кругу молодых воинов, не пел вместе со всеми. Его всегда больше интересовало то, что происходит здесь и сейчас, чем духовные материи. И он заметил. Сначала он посмотрел на сестру, ожидая увидеть на её лице привычную маску спокойствия. Но он увидел другое: её губы дрожали, а взгляд был прикован к одной точке. Аонунг проследил за её взором и наткнулся на Нетеяма. Брат Анури почувствовал, как внутри него закипает раздражение, смешанное с тревогой. Он видел, как Нетеям буквально пожирает его сестру глазами. Он видел, как Анури, его гордая, неприступная сестра, «будущая Цахик», тонет в этом взгляде, забыв о Тай’ране, который стоял за её спиной. Аонунг перевел взгляд на Тай’рана. Тот уже не смотрел на горизонт. Глаза лучшего воина Меткаина сузились, а челюсть была плотно сжата. Тай’ран медленно переводил взгляд с Анури на лесного парня и обратно. Его лицо медленно наливалось темной яростью. Он всё понял. Он чувствовал, что между этой парой происходит что-то, чему нет места в их традициях. Аонунг сглотнул. Он понял, что тишина обряда — это лишь затишье перед бурей. Если Тай’ран решит, что лесной пришелец посягает на его женщину, лагуна окрасится кровью гораздо быстрее, чем прилетят небесные люди. Анури всё еще не отводила глаз. В её сознании звучала песня Ронал, но в сердце стучал только один ритм — ритм дыхания Нетеяма. Она знала, что совершает ошибку. Она знала, что мать видит её краем глаза. Но в этот момент, под багровым небом Пандоры, правда была важнее долга. Она смотрела на него, и в этом взгляде было обещание, которое напугало бы её саму, если бы она решилась произнести его вслух. Песнь скорби медленно затихала, растворяясь в шелесте волн. Ронал опустила руки, подавая знак, что обряд завершен. Наступила та самая тяжелая тишина, когда каждый На’ви остается наедине со своими мыслями. Аонунг, чье терпение иссякло еще в середине церемонии, начал действовать. Он видел, что Тай’ран буквально закипает за спиной сестры, хоть и держит лицо, как подобает великому воину. Тай’ран не был глупцом — он знал, что Анури никогда не смотрела на него так, как сейчас на этого лесного пришельца. Но он надеялся, что время и долг сделают своё. Увидеть же такую открытую, почти болезненную связь между Анури и Нетеямом на глазах у всего клана было для него сокрушительным ударом. Однако он стоял неподвижно, не желая позорить свою невесту публичной сценой. Аонунг сделал широкий шаг в сторону, буквально вклиниваясь в пространство между Анури и семьей Салли. Он перекрыл обзор, прерывая их зрительный контакт, и бросил на Нетеяма предупреждающий, колючий взгляд. — Обряд окончен, — буркнул Аонунг, хватая сестру за локоть. — Пошли. Маме нужно, чтобы ты помогла с ранеными. Клан начал медленно расходиться. Нетеям, несмотря на тяжелый взгляд Джейка и предостерегающий жест Нейтири, не спешил уходить. Он двигался параллельно Анури, сохраняя дистанцию в несколько шагов, чтобы не давать повода для сплетен, но и не выпуская её из виду. Он видел то, чего не замечали другие: как бледнеет её кожа под слоем белой глины и как неестественно прямо она держит спину. Анури сделала шаг по мелководью к платформе. Вода казалась ей непривычно тяжелой, словно тянула ко дну. Травы Тай’рана, оставленные в маруи, сейчас были ей необходимы — яд от дыма и холод океана всё-таки взяли своё. Гордость и упрямство подвели её. В какой-то момент звук прибоя в её ушах превратился в гулкий рокот. Колени подогнулись сами собой. Мир качнулся, и Анури начала оседать, теряя опору. Тай’ран, стоявший чуть сзади, рванулся вперед, но Нетеям, чьи чувства были обострены до предела из-за их «нити», среагировал на долю секунды быстрее. Нетеям подхватил её прежде, чем она коснулась воды. Его руки, сильные и теплые, надежно обхватили её плечи и колени. Это не было красиво или романтично — это было судорожное, почти отчаянное спасение. Анури была без сознания, её голова безвольно откинулась назад, открывая тонкую линию шеи. По лагуне пронесся гул. Сотни взглядов впились в эту сцену: лесной воин держит на руках наследницу Меткаина. Джейк Салли замер, его лицо исказилось от понимания того, насколько всё усложнилось. Ронал обернулась, и её глаза расширились от смеси ужаса за дочь и ярости за то, кто именно её держит. Тай’ран застыл в двух шагах. Его кулаки были сжаты до белых костяшек, а в глазах плескалась такая темная горечь, что стоявшие рядом воины невольно отступили. Он не нападал — гордость не позволяла ему драться с тем, кто просто помог упавшей женщине, но это зрелище жгло его сильнее, чем огонь небесных людей. Аонунг, понимая, что каждая секунда промедления превращает этот инцидент в катастрофу для репутации сестры, среагировал молниеносно. Он бесцеремонно вклинился между Нетеямом и Тай’раном. — Отдай её мне! — резко, без тени благодарности, бросил Аонунг, буквально вырывая сестру из рук Нетеяма. — Она просто вымотана. Слишком много воды и гари. Я сам её донесу. Нетеям нехотя разжал руки. Он видел, как Тай’ран сверлит его взглядом, обещая расплату, если не сейчас, то позже. Но парню было плевать на Тай’рана. Он смотрел на бледное лицо Анури, пока Аонунг быстро уносил её в сторону маруи вождя. — Уходи, лесной воин, — тихо, но отчетливо произнес Тай’ран, проходя мимо Нетеяма. — Ты не понимаешь, во что вмешиваешься. Нетеям остался стоять в воде один, чувствуя на своих руках холод, оставшийся после того, как у него забрали Анури. Он знал, что сейчас в маруи вождя начнется буря, и он был той самой искрой, которая её разожгла.