И ты танцуешь.

      В сиянии звёзд лик Тамзи становился более очерченным. Лунный свет отражал глубину светлых глаз и оттенял ту тьму что в нём таилась. Волосы пустились в немой вальс с ночном ветром, открывая взор на задумчивость, которая пролегла у него на лице.       Воздух был пропитан влажностью из-за только прошедшего дождя. Вершина здания открывала безбрежное море огней, утопающее в ночной синеве. Несмотря на это взгляд не гулял по округе, он вновь и вновь задерживался только на этом эфирном создании, из-за которого кровь стыла в жилах. Да уж, действительно, та тьма что тянется за его лёгкой поступью..была по праву его истиной. Его правдой. Его жизнью. Его дыханием. Что очень контрастировало с ангельской внешностью которая так и сияла в окружении самых разных людей.        Губительно ли сказалось на нём всё то внимание которое он приковывал? О, вовсе нет. Это приносило его коварной натуре удовольствие, в глубине души знать, как люди легко ведомы чужой воле. Забава. Да, именно это так влекло его. Даже прекрасно зная какие самые разные мысли занимают эту голову, я сам тянулся к его свету. Свету, к которому тянутся самые различные мотыльки. Даже понимая, как сияние способно выжжечь останки разбитой души.       И в этом блеске заключалась самая губительная сила.        С чего мы сочли, что свет — это удел добрых сил? Его сияние находит отзвук в иных душах. Сияние холодных, далёких звёзд — оно не греет, а лишь указывает на бесконечность собственного одиночества, до тех пор пока человек шаг за шагом не увязнет в его клейкой паутине. Так и я.. всю силу своей воли направляя на подавление той части, что уже тянется к этому хищнику, всё больше трепыхаюсь в вязких нитях, пока не буду беззвучно, без остатка, поглощён.        Но до тех пор я лишь свидетель. Я застрял в коконе немоты и безнадёги, и время моё замерло.        Да, эта липкая, обволакивающая тревога, которая укоренится в твоём сердце, пока ты не сгинешь во тьме. Пока ты будешь полностью преподнесен ей. Ты перестанешь быть творцом собственной воли. Это значит быть навеки заточенным в собственной бездне, но внутри неё быть абсолютно вольным.        Вот истинная суть: ступить во тьму.               Стать её тайной, её кладбищем, вывести в себе её задатки, прежде чем растворишься на необъятное количество частиц в ней, свыкнешься с её природой, завладеешь самой её волей.       Так ты станешь ей повелевать. Важно лишь ступить в неё. Так ты почувствуешь её холод, который раскроет свои объятия, внедряясь в твоё сердце.       Так его гнусная философия следует за ним, просачиваясь в воздух, простираясь в сердцах людей. Семена тревожного хаоса уже посеяны. Он лишь легко ухмыляется своим раздумьям, со свистом напевая мягкую мелодию.        Его голос мелодичен, нежно ласкает слух, словно развеивая все тревоги. Его чуть огрубевшие пальцы постукивают по ограждению создавая ритм под стать его пению. Любой бы счёл парня с длинными волосами и рубцами от ожогов опалившими его невинное лицо в искрах пламени, освященного сизыми тенями, только сошедшим с полотна художника любящего своё создание. Казалось, если провести рукой по его струящимся локонам, пальцы утонут в прохладной, невероятно мягкой глубине, а на ладони останется тонкий аромат дорогого бальзама и чистоты. Закрадывалась мысль, одно прикосновение и ты ощутишь сам иней, созданный отливами лунного светила. Тайна и отчуждение были ему близки также как и единение с самим миром, с самими тенями.        Границы его сущности казались проницаемыми, как дым. Шум прошедшего дождя становился его мыслями, запах старых деревьев во всей округе — его воспоминанием. Он не слушал мир — он был органом слуха у мира.Он не сливался с окружающим, для него не существовало самого акта слияния, потому что не было изначального разделения. Мир родился из тьмы. В нём стихал вечный шум отчуждения между человеком и материей. Он дышал пространством, а пространство дышало им. Это был не симбиоз, а изначальное единство, забытое другими и помнимое каждым атомом его тела. Так он просочился и в мою скверную жизнь.       Так ли мы отличались? Так ли он был далёк от всего людского?        Это людское и было главной составляющей его личности. Как и те маски которые он вновь и вновь надевал в присутствии других. Как и то какое отторжение он мог ощущать по отношению к этому образу. Но и не правильно было бы разделять всё то, что он давал узреть другим. Подлость сама суть жизни. Рождённый светом, так искренне и самозабвенно предан тьме. Казалось изнутри его наполнял ясный ореал, пока тьма расползалась по его жилам. Незримый нимб дрожал, а перья осыпались, свет просачивался сквозь пространство. В его движениях была грация, лишённая земной тяжести. Слабое пение перетекло в звонкий хохот, его улыбка озарила изувеченное лицо.        Я выдохнул едкий дым, отравляющий мои лёгкие, наполняя воздух этой пеленой. Но даже так его лик был всё так же чист и ясен. Сумерки стали нашим единением, отождествляя лишь отсутствие времени и безгрешности его духа.        Дотронувшись к своим блеклым волосам огрубевшей ладонью, я вполголоса пробормотал, – Так и..что дальше?       Чуть касаясь своих губ в усмешке, он молвил, – о, Энджин, Энджин.., – Развернувшись, его волосы мягко рассекли воздух, лицо на миг застыло в раздумьях. После вновь расплываясь в умиротворяющей улыбке, нарушил тишину, – Кто знает? Ты ждёшь когда я как судья вынесу тебе своё решение? Как славно, смирение тоже присуще людской натуре. Ты так внезапно мил. ***        Верно. Смиренность. Преданность. Покорность.        Был ли он хоть раз так близок к этой истине, как сейчас? О..        Это вовсе не те перемены которых он так ждал. Это даже не то, что свойственно ему. Почему это его настигло? Он нёс свой капкан внутри, как семя будущей клетки. Каждый его выбор был тихим щелчком механизма. А внешний мир лишь подставил подножку в нужный миг, дал форму той ловушке, что уже давно созрела в его душе. Он не угодил — он наконец совпал сам с собой.       Над нами бог. Если есть.        Да что же говорить, он ни разу не возносил молитв. Но тем не менее..он ждёт суда от этого человека? От человека в чью игру он продолжает играть не смотря на то, что его стоило бы остерегаться?        Он идёт след в след, как тень, отбрасываемая чужим светом. Смиренный в своём следовании, острый в своём знании. Знает, чей маршрут повторяет, чей рубеж уже перешёл, стирая границу между выбором и судьбой. И всё же продолжает — потому что эта чужая дорога стала единственной, на которой он ещё узнаёт себя. ***        Смешно, не правда ли? С любым другим человеком пересечь черту значило бы подпустить человека достаточно близко. Но с ним.. Достаточно было лишь заговорить. Поддержать диалог.        Не будь всего этого, как долго моя жизнь была бы наполнена блаженным спокойствием?        А я жду лишь...       Да. Моя воля так слаба в его присутствии. И я продолжаю надеяться и ждать. Продолжаю ступать по чертогам его тьмы, продвигаясь всё глубже, и увязнув всё сильнее.        Когда. Когда ты уже начнёшь танцевать..        Всё это тихое противостояние можно приравнять к танцу. Странный, лишённый музыки и прикосновений танец, где партнёров связывала только взаимная ненависть и ледяное любопытство. Каков твой следующий ход?        И ты танцуешь.        Прервав меня из раздумий, прикосновением леденящей душу ладони.        Его пальцы белы, как если бы были слеплены из фарфора. Его голос нарушает тишину, – Моё решение..,– Отстраняясь от моего лица, задумчиво теребит пряди своих волос, со смешком произнося, – Имеет ли оно значение? Ты уже вынес своё решение. Свою правду.        Точно.        – Что ты хочешь этим сказать?        Подходя в плотную, он почти невесомо касается области моего сердца очерчивая загогулину отдалённо напоминающую буквы.        Т Ы.        Лёгкие предательски расширялись, жадно ловя воздух, которым он только что дышал, в то время как горло сжималось в спазме отвращения к самому себе. Самое мерзкое было не в нём. А во мне. В том, как моя кровь отзывалась на его холод, как будто искала себе подобного. Я ненавидел его за то, что он показывал мне меня самого, такого же тёмного, такого же павшего, такого же... сломанного.        Как в подтверждение тому, что предложение ему только предстоит озвучить, со всей серьёзностью произносит, – Знаешь ответ.        Ты знаешь ответ.               – Очередной трюк? Забавно, – Словно отбрасывая все мысли в глубины своего сознания, я прерываю гудящий поток в лабиринтах разума.        – О, как знаешь.        Будь проклята моя гордость.Я вновь угодил в эти сети. Под этим взглядом.. обнажено моё существо, и всё то, что осталось от небрежной души. Всё то что я собирал из раза в раз по кусочкам.        Пронзающий и изучающий взгляд.. мягкие ресницы. Он моргал. Чудилось, слышен лёгкий, шёлковый шелест. Так должны взмахивать крыльями крошечные птички. Это было медленное, томное опускание и взмытие, полное невыразимой грации. Его губы, под которыми красовался сверкающий шарик от пирсинга, были сомкнуты. Но я внемлю. Внемлю даже этой тишине, что он преподносит.        Было ли что-то громче этого момента?        Было ли что-то громче бешеного стука в котором заходилось моё сердце?        Наш диалог был ни о чём, и обо всём. О всём том, что произошло и происходит между нами. И что будет происходить. Так думал я. Ведь я тьма. Такая же всепоглощающая и окутывающая, как его.        Будь я бабочкой, моя судьба читалась бы в узорах на крыльях: кокон, что стал клеткой, нити, что стали иглами, пронзившими не только тело, но и мысль. И когда последняя из них затянулась, подошла моя очередь. Передо мной, в упор, бездонный зрачок Охотника. Осталось лишь бесконечное ожидание в миг перед концом.        Но..кто знает?        Тот ли это кокон? Быть может..из него родится равный ему, такой же хищник?       Нет, это не о противостоянии, не о покорности. Это о единстве с ним и пространством. С самой сутью материи. Быть может, в четырёхмерном пространстве этот момент всегда будет существовать во времени. Да, так оно и есть, мгновение вечно. Ведь в конечном итоге, всё неизбежно исчезнет во мраке. Как и мы с ним. И это единство, наша правда. Как и тот пожар коснувшийся его лица, как едва заметный поцелуй мотылька. Это всё след жизни. Как и осколки моей души так трепетно собранные воедино.        В самом деле, мы оба столь разбиты. Мы шли. И с каждым шагом позволяли тьме глубже вплетаться в узор нашей сути. Теперь она не гостья, а кровь, бегущая по тем же жилам, что зовём душой.        Казалось, играючи он отравлял воздух, всё больше проникая в мои лёгкие. Въедаясь ярче сигаретного дыма. Я испытывал тягу и ненависть к нему, за то, что он знал о моей слабости, и лелеял её, как садовник леет самый ядовитый цветок. А цветок в свою очередь тянется к тому кто питает его.        Он ничего не говорил. Просто смотрел.       Думает, сколько я ещё выдержу? Забавляется? Идёт мне на встречу?        Всё это не имело никакого значения, мне лишь приходилось обманываться, чтобы отогнать мысль, как я желаю быть отравлен. Хочу быть ведом им. Хочу сильнее проникнуть в его жизнь, как он проник в мою.       Осторожно. Хрупко. Невесомо. Разрушительно.        В душу. В кости. В саму суть.       Он принес мне исцеление. Хотя, взгляни на подобного ему и мысли об этом не возникнет. Как это сказочное произведение, начертанное кистью великих мастеров..изнутри вязкое, гнусное, тягучее, давящее так породнилось с моим разумом. Моим сердцем.       Сердцем..        Это не сказка про любовь. Хотя его романтичная натура могла пролепетать "любовь вечна".        Как и мы. Как и всё в этой жизни.        Я мог бы кануть в небытие, одно лишь его слово. Эта слабость отрезвляет и губит.        Но я цепляюсь за эту нить. Его нить.       Я цепляюсь за эту нить, и она впивается в ладонь, оставляя на кровавых подушечках пальцев узоры. Ведь это правда. Истина, выжженная не на скрижалях, а на внутренностях. Он дал мне то, чего не дал бы ни один свет. Право не быть хорошим. Право быть своей собственной, прекрасной катастрофой.        Он - мое пристанище. Моё забвение. Он проник в мою тишину, стал с ней един. Моя пропасть так безупречна.        И когда его холодные пальцы касаются моего лица, я чувствую не прикосновение, а печать. Оттиск на мягком воске того, чем я всегда боялся стать. И страх исчезает. Остаётся только признание. Да. Это я. Тот самый. И он мой. Мой тихий конец. И пусть это безумие. Но это моё безумие. И в нём больше честности, чем во всей их сияющей, лживой правде.        Нет погибели изящней чем его ослепительно острый взгляд.        Два лика одного безмолвия. Мы тонем друг в друге. И падение это бесконечно, и в нём весь покой, на который я когда-либо мог надеяться.        Я подхожу вплотную, касаюсь его шрамов. Легко и невесомо. Не в знак жалости, в знак его борьбы с остальными миром. Я вижу его противостояние, опалившее бархатную кожу. След, который выжег боль в его сердце и сделал тем, кто сейчас передо мной. Этот мужчина крепко сложен, не лишён статности, но лишь это место знак его беззащитности. Это также отравило всё его существо. Его зрачок расширился в изумлении, взгляд обратился ко мне, в молчаливом ожидании. Он вздрогнул, собравшись с мыслями также трепетно коснулся моей руки. Не в знак предостережения, а лишь чтобы ощутить биение моего серда и подтвердить его. На мгновение я увидел в его взгляде не хищника, а усталого сторожа у той же самой пропасти. Его взгляд значил «…Да. Я знаю». Без слов. В этой пьянящей тишине. Тени сплелились воедино, закружившись в немом танце. Я ступил в его тьму. Он - в мою.       Всё это время он пытливо смотрел на меня, ожидая ход. Растерзания его эфирной тьмы, его ореола, что он столь старательно возводил, и приглашал других разрушить. Как акт отчаянной защиты своего я. Он не ждал атаки. Он стирал всё, что могло посметь на него покуситься.        Как и я.       Мы делали это ради любви. Ради её сути. Ради того желания защитить самих себя. Пагубно впиваясь в само мироздание. Два паразита разглядевших друг в друге свою мерзость. И так же благоговейно её приняв.        Этот союз одержимых связью с миром..С друг другом. Нам открылся совершенно иной мир. Его дыхание питало мои лёгкие, боль моей души отзывалась в его шрамах, будто находила в них уготовленную себе колыбель. Мир сжался до размеров его ладони на моей щеке. Я отдал ему своё зрение, и теперь видел только то, что отражалось в его зрачках. Он взял мои руки, и теперь любое прикосновение, кроме его, было шорохом паутины. Мы обокрали друг друга дочиста, оставив по карманам только общие фантомные боли и ключи от опустевших теперь жилищ. И в этой взаимной нищете мы были невыразимо богаты. Духовное уродство стало самой дорогой реликвией.        Шелохнув губами, он изрёк, – Не ждал от тебя такой смелости. Я считал, она будет грубая, и громкая. А она... липкая. И тёплая. Ты её выдохнул, а не выкрикнул. Как последнее отчаянное признание.        Касаясь его струящихся волос, я заметил, – И это всё, что у меня осталось.        Будто обжёгся, сведя брови у переносицы, Тамзи продолжил, – Я не ждал от тебя подобного. Даже предположить не мог. Всё думал как ты сотрешь мою жизнь в прах. Без боя, просто преподносишь себя? Это так..нелепо.        – Я знаю. Моя нежность знак того что ты волен меня уничтожить, как и всех остальных. Никто другой не сделает это так..совершенно и фатально. Мы квиты. Ведь в конце концов ты сейчас признал, что также отдан мне? Полностью.        – Не думал...– Сухо бросив отозвался мужчина передо мной.        – Чего? – Вопросительно взглянул я.        – Не думал, что ты действительно так поступишь. Это также восхитительно, как и ужасающе.Твоя натура поистине уродлива, – с немигающим взором молвил этот ослепительный юноша.        – Как и твоя. Подобна ядовитой трясине, – Выждав паузу, я продолжил, – Скажи, боль всё ещё твоя стихия? Ты всё также жаждешь противостояния?        – Как знать, а что может предложить мой вопиюще дерзкий оппонент? – Ресницы взметнулись и глаза сверкнули в сиянии единственного спутника, в ожидании.        – Акт любви. Хотя мне не присуще раскидываться данным словом. Ты единственный, – кто слышит подобное. Единственный для моего чёрного отравленного сердца. Разума. Ты тот, с кем я       делю этот сумрак. И тот, за кого я намерен возносить молитвы. Впервые. Подумалось мне.       – О, кому коль ни мне не знать о твоих неразборчивых связях и немом отрицании того, что следует за мной всю жизнь, – с укором заметил он, но приняв мою фразу во внимание, – Какие перемены. Что ж..– мгновение подумав, отметил, – Расскажи свою правду на полотне моей души. Я же всецело твой, как ты отметил.       Я посмотрел сквозь пелену лунного света Тамзи. И этого взгляда было достаточно. Тот осознал. Не умом. Костями. Моё тело отозвалось глухой, звенящей болью-предвкушением.        Я стоял вплотную, жадно пожирая чужое дыхание, лбы с секунды на секунду соприкоснулись. Дыхание смешалось, моё, тяжёлое, с примесью сигаретного дыма, и Тамзи, лёгкое, доносившее до меня влажный летний ветер. Тени блуждали в глубине его глаз. Казалось сам ад в них ликовал и ждал мгновения, когда вырвется наружу, и опустеет в такт нашему дурману.        — Не на коже, — Сорвался резкий вдох. Мои губы почти коснулись его губ, но это не был порыв к поцелую. Это была передача инструкции на той частоте, где слова ничего не стоят. — Кожа срастётся. Заживёт. Предаст. Кость – никогда. Она помнит каждое касание. Каждое разрушение. Забвение не настигнет.        Мои огрубевшие руки поднялись и томно легли на плечи Тамзи. Не для объятия. Слились лишь наши души.        Большие пальцы упёрлись точно в ямки над ключицами, в те самые уязвимые впадины, где кость ближе всего к поверхности. Его кожа была мертвецки бледной, тонкой, от одного лишь прикосновения вспыхнула жаром. Касание отпечаталось разлившемся по ней румянцем.        — Твоя тьма ищет дом? — с придыханием, сокровенное полилось рекой, обволакивая. — Пусть поселится здесь. В микротрещинах. В памяти клеток, которые будут пытаться срастить то, что предназначено быть сломанным. Я буду твоей вечной трещиной, Тамзи. Твоим личным изъяном в мироздании.        И я надавил. Не резко. Медленно, с нечеловеческой, сконцентрированной силой словно вкладывая в это всё своё истлевшее существо. Давление было не для того, чтобы сломать. Оно было для того, чтобы деформировать. Кости прогнутся, ведомые нашей воле, запомнят эту деформацию и навсегда изменят свою архитектуру.       Хруст был негромким, глухим, камерным. Он прозвучал не в ушах, а внутри Тамзи, отозвавшись эхом в его зубах, в основании черепа. Боль не хлынула волной. Она проявилась, как проявляется фотография в растворе — медленно, необратимо, заполняя всё существо.        Тамзи сосредоточено смотрел в мои глаза. В мою бездну. Этот мужчина не закричал. Он застонал — тихо, по-звериному, и в этом стоне было больше признания, чем в тысяче клятв. Его тело дрогнуло, но не отшатнулось. Оно приняло. Приняло новый закон, вписанный прямо в его скелет. Его глаза, широко раскрытые, продолжали смотреть в мои, в них не было ни страха, ни ненависти. Была благодарность тонущего, которому бросили не спасательный круг, а якорь. Теперь у него будет постоянная, тихая боль, напоминающая, что он — не призрак. Что у него есть предел. И имя этому пределу — Энджин.       Теперь очередь Тамзи. Его руки, тонкие и холодные, поднялись — не как удар, а как тень лунной птицы, касающаяся водной глади. Они не давили, не требовали. Его прикосновение было иным — лёгким, как паутина, сотканная из ночного воздуха, как тихое дуновение, которое лишь шевелит пылинки в полосе света, не потревожив их покоя.        Это было похоже на то, как зимний иней ложится на стекло — узорчато, бесшумно, почти невесомо, но оставляя после себя хрупкий, кристальный след. Пальцы его, холодные, но не ледяные, казалось, не столько касались, сколько читали поверхность, словно перелистывали невидимые страницы, написанные на языке мурашек и тепла.        В его прикосновении не было тяжести мира, только тонкая, почти эфемерная связь, как если бы он прикасался не к плоти, а к самой ауре, к тихому сиянию, что исходит от всего живого. Это была не ласка, не захват, а вопрошание. Молчаливый вопрос, заданный кожей к коже: «Ты здесь? И я здесь.»        Холод его рук был не пустым — он был наполнен тишиной заснеженных полей, спокойствием глубоких вод, хранящих свет далёких звёзд. Этот холод не отнимал тепло, а обводил его, как драгоценность, подчёркивая хрупкое пламя жизни своим безмолвным, бархатным контрастом.        Пальцы его легли по бокам, где под мощными мышцами проходили сонные артерии, а глубже — шейные позвонки, столп, на котором держалась вся моя тяжесть, вся грубая сила.        — Ты хочешь быть моей трещиной, — голос Тамзи был хриплым от новой, костной боли. — Я буду твоей эрозией. Той, что точит камень не снаружи, а изнутри. Каждое твоё дыхание, каждый поворот головы будет проходить через фильтр моей тьмы.– Он станет воздухом, которым я дышу. Воздухом, наполненным мельчайшей пылью его сущности. Каждое движение, каждый импульс будет окрашен его присутствием. Он будет призмой, через которую преломится весь мир, мягко смещая оттенки в сторону полуночи. Закрадывалось в моей голове. Он продолжил хрипло выдыхая в моё ухо, опаляя мою шею – Я поселюсь в пространстве между твоими позвонками. Буду шептаться с твоим спинным мозгом. Я стану твоей тихой, невыносимой грацией.        Этот холод не останавливался на поверхности. Он просачивался, как тень сквозь сито, минуя барьеры плоти, обходя упругость мышц и сухожилий. Его целью была сама основа — твёрдая, кристаллическая память тела. Он не нажимал — он впечатывался. Не усилием мышц, а целостностью своего существа. Ладони, распластанные по живой плоти, стали не орудием насилия, а вратами. Холод, источаемый его кожей, был иного порядка — не физическим отсутствием тепла, а положительным, сущностным холодом пустоты, предвечной тишины между звёздами.       Кость не трескалась — она преображалась. Она наполнялась частицами его тьмы. Каждая микроскопическая ячейка, каждый атом кальция обволакивался, замещался эссенцией небытия.        Они навеки станут мостами между миром и самой бездной.        Невидимая тяжесть, которую он нёс на плечах всю жизнь, вдруг обрела форму, вкус, имя. И имя это было — Тамзи. Его шея, теперь отмеченная этим ледяным, всепроникающим прикосновением, будет вечно помнить: здесь живет его противоположность. Его злой рок.        Они стояли, прикованные друг к другу не болью, а слиянием душ. Их тела навсегда будут нести в себе холодное семя тьмы, вечность, внедрённую в саму опору их бытия.        Они отстранились. Дышали навстречу друг другу, и каждый вдох теперь отзывался новым мелодичным мерцанием. Одинокой, холодной надеждой, как звёзды над зимним полем. Пропитывая их деформированные кости.        – Мы — событие в чистом поле бытия, после которого ландшафт души уже не вернётся к прежним очертаниям.— прошептал Тамзи, касаясь своего плеча. Его улыбка была болезненной, настоящей, человечной. Она являлась самим отражением изъяна его эфирной сущности.        — Теперь мы — одно искривление пространства, — Ответил я, поворачивая шею и слыша тихий хор своих новых позвонков отзывался внутри не звуком, а подвижной симфонией пустоты. Их резонанс был памятью небытия, вибрацией, которая не распространялась в воздухе, а тут же поглощалась им, заставляя свет мерцать и спотыкаться на невидимых прежде границах.        Мы совпали.        Это не было слиянием тел.        Это был резонанс частот, что глубже костей и плотнее мысли.        Моя гравитация густая, тяжёлая, как расплавленный свинец небытия притянула невесомость Тамзи. Это не было падением. Это было заполнением пустоты, обретением оси. Тамзи не упал ко мне. Он обрел орбиту, стал спутником, чья траектория навеки вписана в наше искривлённое пространство.       Тьма Тамзи не приняла, не поглотила, а именно улеглась в мою собственную тяжёлую материю, как вода принимает форму сосуда, как тень ложится в углубление скалы.       И когда наше дыхание наконец смешалось, оно являлось не воздухом, а единой, медленной вибрацией распада, ставшего формой вечности.        Искривление пространства наконец обрело покой.       Великое пламя, питавшее миры, сделало последний вздох и обратилось в этот шепот.