Восхождение Луны и угасание Солнца

      Нод-Край казалось бы раскинулся на самом краю мира — там, где карта теряет чёткость, а ветер знает больше, чем люди. Край без Архонта. Край, где царят свои законы, свои порядки, своя сила.       Нашгород построен из тёмного камня, впитавшего энергию куувяки за долгие годы. Дома здесь высокие, угловатые, будто выросли из земли, а не были возведены руками людей. Архитектура строгая, почти суровая — ни роскоши Ли Юэ, ни изящества Фонтейна. Никаких излишеств — только арки, подпорки и башни-наблюдатели, с которых смотрят не на город, а за него. Узкие улицы тянутся, словно трещины, между домами из тёмного сланца и потускневшего металла. Здесь почти нет ярких красок — даже флаги выглядят выцветшими, будто устали развеваться. По вечерам город окутывает мягкий свет фонарей и ламп, что люди спешно зажигали, стоило лишь солнцу спрятаться за горизонтом, а тьме подкрасться ближе.       Этот город пережил многое, взлёты и падения, и каждый из них оставил на нём след — не как шрам, а как слой памяти. Его не отстраивали заново после катастроф; его чинили, укрепляли, приспосабливали, словно признавая: прошлое нельзя стереть, с ним можно только научиться жить.       Нашгород сумел выдержать нападение Лунного Мстителя и козни Ложного Бога Луны. Ночь тогда длилась слишком долго, а небо над Нод-Краем было расколото бледным светом, сама луна смотрела на людей без сострадания. Башни трескались, фонари гасли один за другим, и казалось, что край мира наконец сделает последний шаг вперёд.       Но Нашгород устоял.       Цена была высокой: улицы опустели, многие имена остались лишь в памяти камня, а тишина стала глубже прежнего. И всё же город не пал. Он принял удар, как принимал всё до этого, — молча, упрямо, до последнего вздоха. Несмотря на недавние происшествия, город стал оживать вновь — понемногу, медленно и верно, излечиваясь. В окнах снова загорается свет, пусть и не сразу на всех улицах. Кузницы работают короткими сменами, торговцы снова открывают свои лавки, и в воздухе вновь чувствуется слабый аромат жаренной еды из трактиров и походных очагов. На площадях слышны шаги, редкие голоса, осторожный смех.       Нашгород не спешит. Он знает: восстановление не любит суеты. Камень за камнем, день за днём, город собирает себя заново, не пытаясь стать прежним. Он становится другим — более тихим, более внимательным, но живым. И теперь, когда ночью луна поднимается над стенами, её свет больше не кажется приговором. Нашгород смотрит на неё спокойно. Он уже пережил худшее — и остался стоять на краю мира, доказывая, что даже здесь жизнь умеет держаться за рассвет.       Путешественник наконец мог позволить себе немного расслабиться после такой гущи событий, но тревога всё ещё не отпускала — она тянулась следом, как тень, не отставая ни на шаг. Она пряталась в шорохе ветра между крышами, в далёком гуле кузницы, в каждом внезапном вскрике птиц над головой. Даже дыхание казалось неровным — мир вокруг уже успел успокоиться, а его сердце всё ещё жило в ритме недавней бури. Он медленно брёл по Нашгороду в компании всё такой же болтливой и жизнерадостной Паймон, и её голос, наполненный удивлением и восторгом, странным образом помогал не утонуть в собственных мыслях. Она то и дело вспархивала вперёд, показывая то на вывеску новой лавки, то на корзину с ароматными яблоками, то на кошку, лениво растянувшуюся на подоконнике. Паймон говорила без умолку — о запахе свежего хлеба, о том, что ей срочно нужно перекусить, о том, как «уж точно никто не готовит лучше неё, если бы она вообще умела готовить».       Вокруг были всё те же знакомые лица, всё те же люди. Это узнавание грело сильнее любого огня. Вот Архип — заядлый кузнец, с закопчёнными руками и вечной усталостью в плечах. Его массивная фигура почти заслоняет вход в мастерскую, а от наковальни по-прежнему летят искры, вспыхивая короткими звёздами в полумраке. Но теперь он не держит молот — он лишь наблюдает. С нескрываемой гордостью он смотрит на дочь, Люльку. Теперь именно она хозяйничает у наковальни, уверенно работая молотом и создавая не просто заказы, а вещи со своим характером, со своей искрой. Её движения точны; каждый удар молота звучит ровно. В её работе есть ритм, своя мелодия. Металл под её руками поддаётся ее воле. И Архип улыбается мягкой улыбкой человека, который понимает, что дело его жизни не исчезнет вместе с ним.       Неподалёку по улице носится Алида — всё та же неугомонная девочка с пачкой газет под мышкой. Листы разлетаются, угрожая выскользнуть на мостовую, но она ловко прижимает их к груди.       — Свежие новости! Срочные известия! — звонко выкрикивает она, запинаясь и спотыкаясь о собственные слова.       Её голос разрезает городской гул, как весенний колокольчик. Она смеётся, когда кто-то добродушно окликает её, и с такой серьёзностью протягивает газету, словно вручает древний свиток с судьбоносным пророчеством.       Издалека Итэр замечает и несколько новых лиц. Возмущённый голос Песары разносится по улице, она и не думала понижать тон даже здесь, среди лавок и прохожих.       — Я говорю тебе, это было совершенно неприемлемо! — возмущается она, энергично размахивая руками.       Рядом Дуров безуспешно пытается её успокоить, кивая и вставляя осторожные реплики. Он обещает когда-нибудь устроить «по-настоящему достойный отпуск» — с морем, тишиной и отсутствием любых «катастрофических недоразумений». Песара фыркает, скрещивает руки на груди и явно не верит ни единому слову, но всё же идёт рядом, не ускоряя шаг. Их спор звучит привычно — как часть городской симфонии.       Путешественник подходит ближе к Гильдии искателей приключений. Здание всё так же возвышается над площадью, вывеска тихо покачивается от ветра. За прилавком, как и всегда, стоит Катерина — неизменно вежливая, собранная. Рядом маячит глава гильдии, Сарин, терпеливо объясняя новичкам, где искать необходимые материалы и почему не стоит недооценивать дорогу за стены города.       — К звёздам и к безднам! Добро пожаловать в Гильдию искателей приключений!- Катерина произнесла своё неизменное приветствие — бодро, чётко, будто в первый раз. Итэр слышал эти слова чуть ли не каждый божий день и каждый раз невольно удивлялся: как ей до сих пор не надоело повторять одну и ту же фразу?       — И тебе привет, Катерина! — тут же радостно защебетала Паймон, закружившись вокруг путешественника. В её голосе, как всегда, звенела искренняя энергия и нетерпение.       — Здравствуй, Катерина. Я, как обычно, за поручением, — спокойно сказал Итэр, делая шаг вперёд и переводя взгляд на стойку гильдии.       Солнце медленно клонится к горизонту, окрашивая крыши в медь и золото. Нашгород дышит — шумит, спорит, смеётся, живёт. Итэр чувствует, как тревога постепенно отступает, растворяясь в знакомых голосах, в звоне молота, в крике газетчицы. Мир всё ещё полон тайн и опасностей. Путь ещё не окончен. Но сейчас можно позволить себе вдохнуть глубже.       Он уже чувствовал это знакомое настроение — пора возвращаться в привычное русло приключений, контрактов и дорог, что ведут неизвестно куда, но неизменно вперёд.

***

      Дни сменяли друг друга, теряя чёткие границы. Утро переходило в вечер, вечер — в ночь, а затем всё начиналось снова. Каждый день был наполнен разными дорогами, случайными встречами и мелкими приключениями. Новые места мелькали перед глазами, не успевая задержаться надолго, а новые люди приходили и уходили, оставляя после себя лишь обрывки разговоров и благодарные взгляды.       Итэр помогал всем, кто нуждался в помощи. Он сопровождал путников по опасным тропам, где ветер выл в расселинах, предупреждая о скрытых угрозах; защищал караваны от монстров, чьи глаза светились в сумерках, как гаснущие угли; очищал земли от порождений Бездны, оставляя за собой лишь пепел и тяжёлый запах рассеянной тьмы. А иногда занимался совсем простыми делами — такими обыденными, что они казались почти нереальными на фоне постоянных битв: он помогал крестоносцам испечь хлеб, подбрасывая поленья в печь и наблюдая, как тесто поднимается и румянится; вытягивал тяжёлые сети с уловом вместе с добрым старичком, смеясь, когда серебристая рыба выскальзывала из рук; искал пропавший скот для встревоженного торговца, шагая по мягкой траве под светлым небом. Эти маленькие услуги приносили хрупкое чувство покоя, мир всё ещё держался на чём-то простом и понятном, на тепле огня, на запахе свежего хлеба, на благодарной улыбке.       В такие минуты он забывал о бесконечном пути, о поисках, о том, что каждый рассвет — лишь ещё один шаг в неизвестность. Смеющаяся Паймон кружилась рядом, что-то оживлённо рассказывая, и её звонкий голос разгонял тени сомнений.       Но именно тогда, среди этой кажущейся стабильности, в его жизни появилось нечто лишнее. Сначала незаметно. Тихий звук, похожий на далёкие помехи, едва различимый шорох, который невозможно было поймать или описать словами. Иногда он напоминал сухой треск, будто по невидимому стеклу бежали тонкие трещины. Иногда — искажённый шёпот, обрывающийся на полуслове, словно кто-то пытался позвать его из-за плотной завесы сна.       Когда Итэр рассказал об этом Паймон, та лишь хмыкнула и отмахнулась, стараясь обратить всё в шутку. Она сказала, что, скорее всего, он снова ударился головой, когда скакал по скалам и неудачно сорвался вниз, или же на него так подействовала энергия куувяки — уж слишком долго он находился рядом с ней. Её голос звучал уверенно и беспечно, она даже попыталась изобразить строгий тон, велев ему «просто поспать нормально хотя бы раз».       Но почему-то её слова не приносили облегчения.       Потому что звук становился громче.       Итэр не был склонен к панике и уж точно не считал себя параноиком. И всё же тревога не отступала. Напротив — она нарастала. Иногда звук усиливался в самые неподходящие моменты: в тишине перед сном, в редкие минуты покоя у костра, когда мир вокруг замирал. Тогда ему казалось, что за ним наблюдают.       Однажды ночью он проснулся с ощущением, будто кто-то произнёс его имя. Он резко сел, рука сама легла на рукоять меча. Вокруг было тихо. Паймон мирно сопела, укрывшись плащом. Костёр давно погас, и лишь звёзды мерцали над головой.       Мир по-прежнему нуждался в помощи. Монстры возникали из темноты и растворялись в ней. Всё было на своих местах.       Кроме одного.       В его голове больше не было тишины.       Он ловил себя на том, что стал чаще оглядываться, прислушиваться, напрягаться без видимой причины. Тело будто научилось реагировать раньше разума: плечи напрягались, дыхание становилось поверхностным, а взгляд сам по себе выискивал в тенях нечто ускользающее. Даже знакомые улицы и коридоры, где каждый поворот был выучен наизусть, начали казаться опасными. Иногда в голове вспыхивала мысль: этот звук — не просто случайный шорох, не игра воображения и не последствие усталости. Словно чей-то тихий зов, обращённый именно к нему. И от этого становилось жутко.       Итэр больше не пытался заводить этот разговор с кем-то ещё. Слова застревали где-то внутри, не доходя до губ. Он представлял, как чужие взгляды становятся осторожными, как в голосах появляется натянутая мягкость, за которой скрывается сомнение. Наверное, он просто боялся, что его сочтут сумасшедшим. Или, что ещё хуже, пожалеют.       А может, дело было не в страхе. Возможно, это была старая привычка — разбираться во всём самому, не вынося на свет то, что можно удержать в тишине. Он привык быть тем, кто находит ответы, а не задаёт тревожные вопросы. Тем, кто поддерживает, а не ищет поддержки. Он решал свои проблемы так же, как и чужие — без лишних слов и чьей-либо помощи.

***

      Итэр частенько наведывался к друзьям по тёплой привычке сердца. В его странствиях всегда находилось место для простого человеческого — для смеха, разговоров и молчаливого присутствия рядом.       Иногда они с Флинсом сидели на краю старого маяка, где ветер с моря трепал плащи и приносил солёный привкус на губах. Ратник рассказывал о новых находках.       Бывало, что он проводил вечер с Варкой в лагере Ордо Фавониуса. Под гулкие песни солдат, распевавших у костра старые баллады о победах и потерях, они пили яблочный сок — терпкий, свежий на вкус. Варка смеялся громко и широко, хлопал Итэра по плечу, рассказывая о новых тренировках и подвигах юных рыцарей. И в этих простых беседах было что-то особенно ценное — напоминание о том, ради чего вообще стоит сражаться.       Иногда путешественник помогал Николь в саду. Солнце мягко ложилось на листву, ветер перебирал травы, а её голос звучал спокойно и сосредоточенно, когда она объясняла, как чувствовать камень. Итэр охотно принимал уроки по выгравировке статуй: под его пальцами грубый серый булыжник постепенно обретал черты. Камень сопротивлялся, но не спорил. И в этом медленном труде было умиротворение — словно каждая линия вырезала из души лишнюю тревогу.       С Иллуги же всё было иначе. Их шаги звучали глухо на заражённых участках, где Бездна сочилась сквозь трещины земли, как тёмная кровь. Они патрулировали территорию молча или перекидывались короткими фразами — здесь не место долгим разговорам.       В один из привычных, на первый взгляд ничем не примечательных дней, Итэр проснулся с ясным, почти неожиданным желанием навестить Коломбину. Мысль о ней возникла внезапно — как тихий колокольчик где-то на краю сознания. Несмотря на то, что теперь она могла свободно перемещаться по Нод-Краю без страха и опасений, Коломбина всё ещё была затворницей.       Итэр сообщил о своём решении Паймон, уже собирая сумку в дорогу. Он проверил клинок, закрепил ремни, поправил шарф— всё привычно, отточено. Но Паймон неожиданно отказалась идти с ним.       В городе как раз проходила раздача еды — Дети Морозной Луны угощали всех желающих, а Лаума лично пригласила Паймон присоединиться. Над площадью витали густые, тёплые ароматы: пряное рагу, свежий хлеб, сладкие ягоды в сиропе. Костры потрескивали, люди смеялись, в воздухе чувствовалось спокойствие. Перспектива тёплого ужина, живых разговоров и бесплатных угощений оказалась слишком заманчивой, чтобы от неё отказаться.       — Только не задерживайся! — крикнула Паймон, уже разворачиваясь к столам. — И не забудь рассказать потом всё в подробностях!       Она махнула ему рукой и пообещала не съесть всё без него. Хотя по блеску в её глазах можно было усомниться в искренности этого обещания.       Так путешественник отправился в путь один.       Дорога к Коломбине лежала через каменистые равнины и редкие перелески, где ветер свободно гулял между стволами. Небо постепенно затягивалось тонкой дымкой, окрашивая мир в серебристые оттенки. Без привычного голоса Паймон рядом мир звучал тише. Каждый шаг отзывался эхом в собственных мыслях.       Чертоги Серебряной Луны встретили его привычной тишиной. Здесь не было ни шагов, ни голосов, ни даже привычного эха. Воздух казался холодным, само пространство обволакивало каждого, кто осмеливался войти. Сами стены сотканы из лунного света и древней памяти, и потому не терпят суеты, не принимают резких движений и громких мыслей.       Единственным, что нарушало эту почти нереальную тишину, была песня Коломбины.       Её голос разливался по чертогам тихо и плавно, подобно шёпоту ветра среди высоких трав. В этом пении было что-то по-настоящему божественное — слишком чистое, чтобы принадлежать обычному миру.       Итэр опустился в траву, мягкую и прохладную. Вокруг него расстилался ковёр из светло-голубых цветов, нежных и хрупких на вид, но удивительно живучих. Они тихо покачивались, хотя ветра не было.       В руках путешественник медленно вертел серебро захода луны — гладкий, холодный предмет, отражающий бледный свет. Его поверхность была безупречно ровной, но если долго смотреть, можно было различить тонкие, почти незаметные узоры. Паймон как-то назвала его «большой жемчужинкой», и сейчас это прозвище неожиданно всплыло в памяти, вызывая слабую улыбку. Он почти услышал её смешок — звонкий и совсем неуместный в этой тишине.       Позади, на своём привычном месте, сидела Коломбина. Ножки её свободно свисали с края, слегка покачиваясь в такт мелодии. Итэр не видел её — она была у него за спиной, — но ощущал присутствие так отчётливо, словно между ними не было расстояния.       Её песня постепенно менялась, становилась глубже — как река, уходящая от мелководья к тёмным, таинственным глубинам. Появились едва заметные оттенки печали — тихой, светлой, как воспоминание о чём-то утраченном, но не забытом. Это была печаль, которую не хочется прогонять, потому что она хранит в себе тепло. Печаль, что делает сердце тяжелее — и одновременно яснее.       — Теперь я понимаю, почему ты выбрала это место… — тихо произнёс он, понизив голос почти до шёпота, словно боялся, что любое неосторожное слово способно разрушить эту хрупкую идиллию. — Здесь так спокойно.       — Да, здесь спокойно, — коротко ответила Коломбина. Её голос был мягким и в нём больше не чувствовалось той холодной отстранённости, что сопровождала их первые встречи. Хоть Итэр и не видел её лица, ему показалось, что она заинтересованно склонила голову набок и смотрит на него — даже с закрытыми глазами. Он почти видел это воображаемым взглядом: тонкую линию подбородка, лёгкую улыбку, скрытую в уголках губ.       — Тебя что-то беспокоит?       Вопрос повис в воздухе.       Итэр сжал серебро захода луны чуть сильнее, чем собирался. Жемчуг приятно холодил кожу. Внезапно ему стало трудно подобрать слова. Они разбегались, как испуганные птицы, стоило лишь попытаться ухватить одну из них. Он не знал, как объяснить это ощущение. Странный звук, едва слышный треск где-то за границей восприятия. Тревога без причины, что ложится на плечи неумолимой тяжестью. Чувство, что за ним наблюдают.       Он задумался, стоит ли говорить правду — или лучше оставить её при себе. В конце концов, он не привык рассказывать о своих проблемах, просить о помощи или же просто говорить о том, что творится на душе. Всё это всегда казалось ему слабостью, способной разрушить тот образ, к которому он так долго привык.       И всё же рядом с ней это упрямое молчание начинало казаться тяжёлым.       — Даже не знаю… — неуверенно ответил Итэр после короткой паузы.       Слова дались ему с трудом, будто застряли где-то между мыслью и голосом. Он отвёл взгляд, надеясь, что так будет проще скрыть внутреннюю неуверенность. В груди неприятно кольнуло — предчувствие. Или усталость. От постоянной настороженности, от бесконечных дорог, от решений, которые приходилось принимать одному.       Он всё ещё сомневался, стоит ли продолжать, но затем, чуть усмехнувшись, добавил нарочито легко, стараясь, чтобы Коломбина не начала волноваться:       — Наверное, я просто немного сошёл с ума после всего происходящего.       Он попытался сделать голос непринуждённым и шутливым, будто между делом бросая лёгкую фразу. Но смех, который должен был последовать за словами, так и не родился. Шутка повисла в воздухе — тонкая, как нить, натянутая до предела. Она прозвучала слишком натянуто. Итэр и сам это почувствовал. Внутри что-то болезненно дрогнуло, словно правда, которую он пытался скрыть, тихо постучала изнутри, напоминая о себе. Его губы всё ещё сохраняли тень улыбки, но глаза оставались серьёзными — слишком серьёзными для человека, который якобы «просто немного сошёл с ума».       Он опустил взгляд и лениво покрутил серебро захода луны в ладонях. Гладкая поверхность отражала мир вокруг — искажённый, как увиденный сквозь толщу воды. Отблески блеклого света скользили по материалу. Жемчуг был странным. В его глубине плавали тонкие прожилки света, похожие на застывшие молнии, и когда Итэр медленно поворачивал «жемчужинку», они будто едва заметно шевелились.       В отражении мелькало его собственное лицо: усталое, осунувшееся, с синевой под глазами и едва заметной дрожью в уголках губ. Свет ложился на скулы, подчёркивая резкость черт, и делал его взгляд старше, чем он был на самом деле.       — Знаешь, в последнее время мне слышатся странные звуки… — продолжил Итэр, поднимая «жемчужинку» выше. Он держал её над головой одной рукой, как будто рассматривал её словно ценный объект, но на самом деле он так делал, чтобы занять свои руки и немного сосредоточиться. — Но я думаю—       Он резко замолчал, так и не закончив фразу.       По телу пробежал леденящий холод, будто его внезапно окатили ледяной водой из глубины подземного источника. Холод впился в позвоночник, медленно пополз вверх, расправляя по коже мурашки. Дыхание сбилось, стало коротким и рваным, а сердце сжалось в груди, ударив так сильно, что на мгновение заглушило все остальные звуки. Мир словно отступил на шаг — или это он сам провалился глубже в собственное восприятие.       Даже песня Коломбины исчезла, утонув в давящей, вязкой тишине. Тишина была не просто отсутствием звука. Она имела вес. Она давила на плечи, на виски, на грудь.       В отражении серебра было больше, чем он ожидал увидеть.       Там, где должен был находиться силуэт Коломбины не было ни очертаний, ни света, ни знакомых линий. Ни тени от её волос, ни блеска глаз, ни даже смазанного контура.       Лишь сплошная, вязкая мгла. И из этой мглы смотрели белые глаза.       Они не моргали. Не двигались. Не выражали ни гнева, ни радости — лишь безличное присутствие. Они были слишком белыми на фоне густой темноты       Они смотрели прямо на Итэра. Не на его отражение — на него самого. Видели его насквозь: сквозь кожу и кости, сквозь воспоминания, страхи, сожаления; сквозь те мысли, о которых он никому не говорил, и те сны, от которых просыпался с дрожью. Итэр почувствовал, как сжимается горло. Сухость подступила к языку, будто воздух вокруг внезапно лишился влаги. Он медленно, очень медленно повернул голову, боясь резкого движения, опасаясь, что любое лишнее колебание пространства привлечёт внимание чего-то постороннего — того, что до сих пор оставалось за гранью зрения, но уже ощущалось слишком близко. Он боялся не увидеть — он боялся, что отражение может оказаться правдой.       Воздух стал вязким; каждый вдох давался с усилием, словно лёгкие заполняла не прозрачная пустота, а плотная жидкость. В груди что-то ныло, в такт едва различимому шуму, возникшему на границе слуха. Тот самый звук — похожий на помехи, на шёпот сломанных струн, на далёкое потрескивание, которое невозможно уловить полностью, но невозможно и игнорировать.       Он знал этот шум.       Но вопреки своим ожиданиям, позади него сидела всё та же Коломбина. Повязка скрывала её глаза, лёгкое одеяние мягко ложилось по фигуре, ткань почти не шевелилась, хотя сквозняк ощутимо касался его собственной кожи, а на губах играла спокойная, знакомая улыбка. Она выглядела точно так же, как всегда. Ничего не изменилось. Ни угол наклона головы. Ни положение рук.       На долю секунды тревога отступила, уступая место стыдливой мысли, что всё это — плод переутомления, игры воображения, следствие долгих дорог и слишком тяжёлых воспоминаний. Он позволил себе выдохнуть. Поверил в эту простую, удобную ложь.       Почти.       Почувствовав его замешательство, Коломбина чуть шире улыбнулась. От этого движения пробежала дрожь по спине. В этой улыбке было что-то не так — она подстраивалась под его реакцию, а не выражала собственные чувства. Будто кто-то изучил, как должна выглядеть утешительная улыбка, и аккуратно нарисовал её на лице, забыв вложить тепло.       — Что-то не так? — медленно спросила она своим чарующим, певучим голосом.       Её голос струился мягко, как тёплый ветер в летний вечер, обволакивал, касался слуха ласково. Но за этой мелодичностью скрывалось что-то ещё — уловимый холодный подтон.       Он резко опустил руку.       Движение вышло дерганным — словно он пытался стряхнуть с руки не вещь, а липкое ощущение чужого прикосновения. Жемчуг тяжёлым стуком ударилась о землю. Раздался плотный, глухой удар, будто вещица весила куда больше, чем выглядела. Она прокатилась по мягкой зелени, тревожа тонкие стебли, качнула несколько светло-голубых цветов, и, описав короткую дугу, скрылась среди них. Там она и замерла.       Итэр не ответил.       Он продолжал всматриваться в лицо Коломбины, пытался разглядеть в нём хоть малейшую трещину — подёргивание века, неосторожный вздох, неровность мимики. Хоть что-то, что подтвердило бы: увиденное в отражении не было плодом его воображения. Но её черты оставались спокойными и неизменными. Ни морщинки на лбу, ни напряжения в уголках губ. Ветер едва шевелил её волосы, и свет играл в них серебряными отблесками. Любой другой на его месте, возможно, подумал бы, что перед ним стоит воплощение безмятежности. Но Итэр чувствовал — что-то не сходится.       Внутри него боролись противоречивые чувства. Мысли путались, сталкивались друг с другом, разлетались, не давая зацепиться ни за одну. Каждая попытка выстроить логичную цепочку рассуждений рассыпалась. Неужели разум решил сыграть с ним злую шутку? Быть может, с ним действительно что-то не так. Он столько времени проводил в дороге — бесконечные переходы, чужие земли, чужие лица. Он видел слишком многое: разрушенные города, слёзы, страх, надежду, что вспыхивала и гасла. Возможно, психика просто дала сбой? Трещина, едва заметная сначала, со временем могла стать глубже.       Почему только он слышал эти странные звуки? Тихий шёпот, скользящий по краю сознания. Едва различимый треск, похожий на помехи старого радио, который возникал из ниоткуда и исчезал, стоило сосредоточиться. Почему никто другой — ни Паймон, ни жители городов — ничего не замечали? Почему все смотрели на него с лёгким недоумением, когда он пытался задать осторожные вопросы?       И вот теперь…       Усталый разум, доведённый до предела, решил окончательно поглумиться над ним, подкинув галлюцинацию, настолько правдоподобную, что от неё сжималось горло. Настолько реальную, что хотелось протянуть руку и убедиться.       Но ведь раньше такого не случалось. Никогда. Даже в самых отчаянных битвах, когда мир вокруг рушился, а небо темнело от пепла, его разум оставался ясным. Он всегда отличал иллюзию от действительности. Всегда. И потому это ощущение пугало.       Он моргнул, медленно, намеренно. Мир не изменился. Цветы всё так же колыхались на ветру. Луна всё так же освещала её лицо мягким светом. Коломбина всё так же внимательно смотрела на него       Итэр хотел разобраться. Хотел понять, что именно с ним происходит — не в общих чертах, не размыто, а до самой последней точной детали. Где пролегает тонкая, почти невидимая линия между реальностью и тем, что постепенно, исподволь, беззвучно просачивалось в неё, как вода в трещины старого камня. Где заканчивается твёрдая почва здравого смысла и начинается зыбучий песок, готовый утянуть его вглубь.       Где-то глубоко внутри теплилась надежда, что с ним всё-таки всё в порядке. Что это просто усталость, последствия бессонных ночей, напряжения, накопившегося за месяцы. Что он не сходит с ума. Что разум всё ещё принадлежит ему.       Но если это так — тогда в чём причина всех этих странностей?       Он резко тряхнул головой, пытался стряхнуть наваждение, как капли дождя с волос. Движение вышло резким и на мгновение мир перед глазами поплыл, очертания предметов распались на блеклые пятна. Только тогда он осознал, что до сих пор не ответил. Коломбина уже поднялась со своего привычного места. Лёгкий шелест ткани нарушил тишину. Теперь она стояла неподалёку, и в её позе читалось беспокойство. Её взгляд искал подтверждение, что всё в порядке.       — Н-нет… всё нормально, — заторможенно ответил Итэр, чувствуя, как слова с трудом пробиваются наружу, будто застревают где-то в горле. Он сделал несколько шагов назад, сам не до конца понимая зачем. Пространство между ними увеличилось на пару шагов, но напряжение никуда не делось.       Ему не хотелось выглядеть грубым или отталкивающим. Не хотелось, чтобы в её глазах мелькнула тень обиды или страха. Он слишком хорошо знал, как легко ранить случайным жестом, неосторожным словом. Но воспоминание о том, что он увидел, всё ещё жгло изнутри.       — Думаю, мне просто нужно немного отдохнуть, — добавил он тише, опуская взгляд. — Мерещится всякое.       Знакомое оправдание. Усталость. Перенапряжение. Слишком удобное объяснение — универсальный ключ ко всем дверям, за которыми прятались неудобные вопросы. Он произносил это не впервые. Слова складывались легко, как заученная формула, за которой можно укрыться от чужих взглядов.       Но внутри всё сопротивлялось.       Он не знал, на что ещё можно списать это ощущение — этот внезапный холод, скользящий вдоль позвоночника; этот едва уловимый шёпот, растворяющийся, стоит ему прислушаться; этот взгляд из отражения, который был слишком осмысленным.       Итэр поднял глаза на Коломбину и попытался улыбнуться. Маска спокойствия легла на лицо. Только в глубине взгляда продолжала мерцать тревога, которую он не успел спрятать.       Коломбина не стала настаивать. Она не предложила остаться дольше и не попыталась выведать, что именно его тревожит. Лишь кивнула, принимая его слова так, понимая гораздо больше, чем показывала — или же не хотела заходить дальше дозволенного.       Итэр коротко попрощался и направился к выходу из чертогов Серебряной Луны, намереваясь вернуться обратно в город как можно скорее.       Когда чертоги остались позади, воздух показался сухим. Ночь лежала над землёй тонким серебристым покрывалом.       Мысли закружились в голове одна за другой, словно рой надоедливых жуков, от которых невозможно отмахнуться. Каждое новое предположение казалось ещё тревожнее предыдущего. В груди поселилось тянущее чувство — не боль, не страх, а что-то между ними. Растущее неспокойствие.       Он шёл медленно, заставляя себя делать шаг за шагом. Дорожка под ногами знакома. Лёгкий ветер касался лица, трогал волосы. С каждым мгновением ощущение чужого присутствия за спиной усиливалось.       Сначала он просто ускорил шаг.       Незаметно, будто убеждая себя, что всё под контролем. Что он по-прежнему хозяин своего тела, своих мыслей, своей дороги. Трава тихо шуршала под подошвами, мост впереди — изогнутая арка, бледно светящаяся в лунном свете. Итэр позволил себе поверить, что стоит лишь отдалиться от чертогов — и тревога останется позади, растворится в расстоянии.       Но этого не произошло.       С каждым шагом внутри становилось только хуже. Сердце билось слишком громко, накладываясь поверх другого — искажённого, рваного, похожего на помехи. Этот шум не имел источника. Он звучал внутри и снаружи одновременно. Ему казалось, что шум догоняет его, подстраивается под ритм шагов, насмешливо повторяя их— шаг, пауза, шаг.       Итэр сглотнул и пошёл быстрее.       Сухость во рту усилилась, дыхание стало короче. Ночь, ещё недавно спокойная и прозрачная, теперь не казалось такой безмятежной. Тени вытянулись, стали длиннее, чем должны были быть, и на краю зрения мелькало движение, исчезавшее, стоило только попытаться сосредоточиться.       Мысли путались, цеплялись друг за друга, всплывали внезапно и тут же исчезали. Образ отражения снова и снова вставал перед глазами: тьма без формы, белые глаза, неподвижный взгляд. Он пытался убедить себя, что это просто усталость, что разум сыграл злую шутку, превратив отблеск света в пугающий силуэт. Что всё объяснимо — если разложить по полочкам, если вдохнуть глубже, если остановиться и оглянуться. Но тело не верило этим оправданиям. Плечи напряглись, пальцы сжались в кулаки, каждый нерв был натянут до предела. Тело знало: опасность была реальной.       Шаги позади — или их эхо? — стали отчётливее. Не громче, но ближе. Как если бы расстояние между ним и неизвестным медленно сокращалось, миллиметр за миллиметром. Он больше не оборачивался. Страх, холодный и ясный, прорезал мысли.       Итэр перешёл на бег.       Сначала рывком, неровно, тело не сразу подчинилось приказу. Пятки скользнули по влажной земле, плечи дёрнулись, дыхание сбилось ещё до того, как он успел по-настоящему ускориться. Но уже через несколько шагов движения выровнялись. В нём проснулась упрямая, животная решимость — уйти прочь. Воздух обжёг лёгкие, каждый вдох стал резким. Мышцы налились свинцом, в бёдрах разливалась ноющая тяжесть, но он не позволил себе сбавить бег.       Земля под ногами мелькала неровными тенями. Камни, кочки, рытвины — всё сливалось в зыбкую полосу. Пейзаж расплывался, теряя очертания, превращаясь в беспорядочную игру света и мрака. Лунный свет рассыпался по воде тонкими лезвиями, и в каждом дрожащем блике ему чудилось движение.       Он бежал, не оглядываясь. Ему казалось, что за спиной что-то есть. Иногда холод скользил по затылку, едва ощутимый, как прикосновение чужих пальцев. Кожа покрывалась мурашками, позвоночник сводило судорогой. Словно кто-то пробовал его страх на вкус.       «Быстрее», — единственная мысль, которая ещё держалась в голове.       Он пересёк поле, не замечая, как трава хлещет по ногам. Влажные стебли цеплялись за сапоги, запах сырой почвы и ночной росы впивался в ноздри, смешиваясь с привкусом крови — он не сразу понял, что прокусил губу. Мост пронёсся под ногами, металл глухо отозвался эхом. Итэр вздрогнул, но не остановился. Его дыхание сбилось окончательно, в боку закололо, но страх гнал дальше, не давая даже задуматься об усталости.       Он бежал к городу — к огням, к голосам, к любым признакам жизни. К шуму, который не оставляет места для шёпота. К смеху, который рассеивает тени. К гулу разговоров, к звону посуды, к скрипу дверей. Там были люди. Там было движение. Там живой хаос.       Там не могло быть того, что смотрело на него из отражения.       Путешественник двигался вслепую, полагаясь не на зрение, а на память и инстинкты. Глаза видели лишь пятна света, но ноги помнили дорогу лучше разума. Повороты возникали сами собой, тело уклонялось от знакомых камней, перепрыгивало канавы, скользило по узким тропам. Ноги сами находили дорогу, поворачивая там, где следовало, минуя мосты и тропы. Мысли снова и снова возвращались к глазам в темноте, к ощущению взгляда, от которого хотелось содрать с себя кожу.       И только когда впереди выросли очертания городских ворот — тёмные, массивные, надёжные, — когда на лицо легли золотистые отблески фонарей, а в слух ворвался живой шум — шаги, голоса, смех, чей-то спор, — он позволил себе замедлиться. Свет оказался болезненным после ночной темноты.       Итэр остановился у самой тени ворот, согнувшись и уперев ладони в колени. Дыхание рвалось наружу судорожными толчками, сердце ещё не верило, что можно сбавить ритм. Пот холодными струйками стекал по вискам, смешиваясь с ночной влагой.       Каменные створки ворот возвышались над ним безмолвной громадой. Их тёмная поверхность впитывала свет редких фонарей. Воздух пах пылью, влажной землёй и чем-то ещё металлическим.       Осторожно, словно боялся спугнуть зыбкое спокойствие, он обернулся.       Позади не было никого. Ни тени, ни колыхания воздуха, ни шагов по гравию. Дорога лежала пустая, протянувшись лентой между домами. Лист, сорвавшийся с дерева, медленно перекатился по мостовой.       Ничего.       Облегчение накрыло его резко, как холодная вода. Лёгкие наконец наполнились ровнее, плечи опустились, а взгляд прояснился. Но вместе с этим пришло другое чувство — жгучее, неприятное. Стыд. Надо же было так сорваться. Мчаться, не разбирая дороги, будто за спиной действительно что-то дышало ему в затылок. Он провёл ладонью по лицу, стирая влагу и вместе с ней — остатки паники. Ничего ведь не произошло. Ни преследователя, ни чудовища, ни шёпота, который он готов был поклясться, что слышал.       Тени иногда умеют казаться живыми.       Он выпрямился, расправил плечи и заставил себя сделать шаг вперёд. Потом ещё один. Теперь медленно, размеренно, ощущая каждый звук собственных шагов по камню. Город встречал его привычным гулом — отдалённые голоса, звон посуды, смех, скрип телеги где-то за углом. Он направился вглубь улиц — туда, где свет фонарей ложился на мостовую золотистыми пятнами, где жизнь текла просто и без загадок. Туда, где, скорее всего, сейчас Паймон уже успела найти себе занятие… и тарелку.       Мысль о ней согрела неожиданно быстро. В груди стало мягче, словно кто-то осторожно развязал тугой узел. Паймон была шумной, иногда невыносимо болтливой — но рядом с ней мир приобретал ясные очертания. Она не позволяла мыслям скользить вглубь, туда, где начинались сомнения и странные ощущения, от которых он только что бежал.       Они действительно прошли слишком многое, чтобы позволить страху в одиночку диктовать правила.       Площадь встретила его ярким светом и запахами еды — жареное тесто, пряности, свежий хлеб. Люди переговаривались, кто-то спорил, дети носились между лавками. И, как он и ожидал, Паймон нашлась сразу. Она сидела на краю скамьи на главной площади, свесив ноги и держась за живот, будто только что одержала важнейшую победу. Щёки у неё слегка порозовели, глаза сияли, а на губах блуждала блаженная улыбка.       — Паймон сейчас лопнет, ик… Но это того стоило! — воскликнула она с искренним восторгом.       Рядом с ней на столе громоздилась целая батарея пустых тарелок и чашек — фарфор, стекло, керамика, всё перемешалось в пёстрой, чуть покосившейся башне. На одной из тарелок ещё лежали золотистые крошки, и Паймон, не удержавшись, аккуратно собрала их пальцем и отправила в рот с видом знатока, доводящего дегустацию до совершенства. В воздухе всё ещё витал сладковатый аромат выпечки и густой запах специй.       — Ты снова договорилась о «дегустации»? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал легко.       — Это была не просто дегустация! Это было исследование! — Паймон важно подняла палец. — Паймон помогала оценить качество блюд. Очень ответственная миссия!       Она надула щёки, придавая себе значимости, но её взгляд, скользнув по его лицу, тут же изменился. Улыбка дрогнула и медленно погасла.       — Эй, с тобой всё в порядке? — она подлетела ближе. — Ты выглядишь так, будто призрака увидел.       Итэр неопределённо хмыкнул.       В её словах была доля правды — слишком большая. Образ чёрной мглы и белых глаз всплыл в памяти с пугающей ясностью, словно его только что вырвали из темноты и поставили перед ним. Внутри что-то неприятно сжалось, будто холодная рука коснулась сердца. Он уже открыл рот, собираясь рассказать ей обо всём, но внезапно замер.       Он услышал звук. Не громкий. Не резкий. Обычный.       — …да я тебе говорю, это самый ужасный отпуск!… — жаловалась Пераса.       Слова проскользнули по воздуху так естественно, что любой другой не придал бы им значения. Но Итэр ощутил, как внутри что-то оборвалось. Он нахмурился. Этот разговор… он уже слышал его. Давным-давно. Слово в слово. Интонация, пауза, даже вздох — всё совпадало, будто кто-то включил старую запись.       Он напрягся, прислушиваясь.       Алида — девочка-газетчица — снова выкрикивала те же самые фразы, пробегая по площади тем же маршрутом, огибая препятствия в виде застывших зевак с той же ловкостью. Листы газет в её руках шелестели, ветер трепал их и ее темные короткие волосы. Архип стоял на своём месте, неподвижно глядя на Люльку.       Люди двигались, говорили, смеялись — но в этом движении не было жизни. Оно было отрепетировано. Как сцена, застывшая в бесконечном повторе. Слова, жесты, выражения лиц — всё совпадало. Один и тот же миг, прокручиваемый снова и снова, без малейшего отклонения. Даже смех звучит одинаково.       Память услужливо подкинула образ круга сансары, пережитого в Сумеру. Он вновь ощутил то чувство беспомощности. Мир зацикливался, стирая его усилия, как морской прибой стирает следы на песке, сводя на нет каждую попытку изменить неизбежный ход событий. Тогда в этом был замысел, скрытый урок, пусть и жестокий.       Но сейчас это дежавю было иным. Оно не несло в себе ни познания, ни скрытого смысла. Лишь тревога. Она затопила сознание, тяжело и глухо пульсируя в висках, заставляя сердце биться где-то в горле неровными, сбивчивыми ударами.       Он наклонился ближе к Паймон, чувствуя, как воздух вокруг загустел, превратившись в невидимый кисель, мешающий дышать. Склонившись к самому уху своей маленькой спутницы, он прошептал так тихо, чтобы ни один звук не улетел дальше её серебристого ореола волос:       — Паймон… что-то происходит.       — О чём ты?.. — непонимающе спросила Паймон, её обычно звонкий голосок дрогнул и сел.              Она слегка наклонила голову, и в её огромных глазах, похожих на два бездонных озера, плескалась неподдельная тревога, когда она всматривалась в побелевшее лицо путешественника. В её голосе прозвучала растерянность ребёнка, который чувствует приближение грозы по внезапно наступившей тишине, но не может понять, откуда ждать удара.       Ответа не последовало. Воздух между ними, казалось, зазвенел от напряжения.       А затем, в один короткий, почти неуловимый для глаза, но сокрушительный для сознания миг, мир сломался.       Словно из ниоткуда обрушилась волна шума — чудовищная лавина звука, которая не имела ни источника, ни направления. Шум был резким, грубым, раздирающим внутренности. Треск и помехи, похожие на помехи древнего радио, врезались в сознание раскалёнными иглами, сдавливая голову изнутри раскалёнными тисками. Звук был настолько громким и всеобъемлющим, что заполнил собой каждую клеточку тела, вытесняя мысли. Итэру показалось: ещё секунда этой атаки — и он действительно оглохнет. Но он не оглох. Он инстинктивно, не в силах совладать с рефлексом, зажал уши ладонями, вдавив их так сильно. Но это не помогло. Шум не проходил через воздух — он рождался прямо внутри черепа, вибрировал в костях, отдаваясь дробным стуком в зубах, пульсировал в висках бешеной, неконтролируемой аритмией, грозя разорвать голову изнутри на тысячи осколков.       Мир перед глазами поплыл. Это было не похоже на головокружение —реальность превратилась в неустойчивый мираж. Контуры зданий растаяли, оплыли, как свечной воск под жарким пламенем, их чёткие геометрические грани расползлись в мутные, пульсирующие пятна. Краски — синева неба, зелень листвы, рыжина черепичных крыш — сорвались со своих мест и потекли, смешиваясь в грязный, бурлящий поток.       Тяжёлая, чугунная волна навалилась на ноги, разливаясь по мышцам свинцовой усталостью. Привычная точка опоры ушла из-под ступней, мир качнулся и потерял устойчивость, как палуба корабля в шторм. Лишь титаническим усилием воли Итэр сумел удержать равновесие, не позволив телу рухнуть на горячую от солнца брусчатку. Он выдохнул — тяжело, со свистом, и медленно поднял голову, пытаясь затуманенным взором понять причину происходящего.       Сначала взгляд не выхватил ничего аномального. Всё та же центральная площадь, те же беззаботные горожане, снующие по своим делам. Но ощущение глубокой неправильности уже впилось в сознание острым шипом. Это было похоже на фальшивую ноту в мелодии, которую знаешь с детства — её почти не слышно ухом, но всем своим существом чувствуешь чудовищный диссонанс. Итэр часто заморгал, пытаясь сбросить наваждение. Затем ещё раз, до рези в глазах, отчаянно пытаясь сфокусировать зрение на ускользающей реальности.       И в этот момент всё вокруг замерло.       Это была не та постепенная, естественная тишина, что опускается на город с закатом. Не та внезапная, звенящая пауза, что повисает после оглушительного взрыва. Это было мгновенное оцепенение. Звонкий девичий смех оборвался на полувдохе, застыв в горле. Слова старика, обращённые к торговке, так и повисли на его полуоткрытых губах, не сорвавшись с них. Руки прохожих замерли в жестах — кто-то уже не донесёт кружку до рта, кто-то останется указывать пальцем в пустоту. Чья-то нога, занесённая для следующего шага, зависла в воздухе в сантиметре от каменной дорожке, бросив неподвижную тень.       А затем по ним прошла рябь. Она прокатилась по застывшим телам людей зримой, плотоядной волной — от макушек до пят, искажая их плоть. Фигуры задрожали мелкой, противной дрожью, их чёткие очертания поплыли, распадаясь на множество наслоенных друг на друга полупрозрачных копий. Лица «плыли» в прямом смысле этого слова: глаза на долю секунды съезжали к вискам, чтобы тут же вернуться обратно, рты растягивались в улыбке, уходящей едва ли не до ушей, а затем сжимались в крошечную, брезгливую точку. Челюсти двигались с механическим запозданием, дёргаясь с ломаными рывками.       Воздух вокруг наполнился треском. Он напоминал потрескивание статического электричества перед грозой, сухой шелест целлофана или надсадное шипение старого радиоприёмника, тщетно пытающегося поймать давно умолкшую волну. ͝ Кͅш͞ш͢ш͝…͠ т͝ррр͉…͞ кк͡к—        Алида, девочка-газетчица, застыла с поднятой рукой. Её пальцы, сжимавшие стопку вечерних газет, начали мелко подрагивать. Бумага под её пальцами задребезжала, издавая сухой шелест. Края газет начали терять плотность, становиться полупрозрачными, как старая калька. Сквозь них проглядывало не то, что должно было быть позади, — пустота.       Её рот медленно открылся. Губы, потрескавшиеся от весеннего ветра, дрогнули в попытке сложиться в привычное слово.       — Свежие… свежи—       Фраза оборвалась резким сухим щелчком, похожим на треск киноплёнки. И тут же повторилась. С той же интонацией. С тем же щелчком. И снова.       Архип стоял у массивных ящиков, навсегда застыв в позе странного, неестественного поклона. Его фигура вдруг ожила. Но это была не та жизнь, что течёт в жилах. Архип наклонился вперёд резким, ломаным движением, словно марионетка, у которой неопытный кукловод дёрнул не те нити. Его рука дрожала — она рассыпалась на кадры, двигаясь прерывисто, стробоскопически, пытаясь поймать фокус. Его тень под ногами, на истёртых плитах площади, вела себя и вовсе непотребно: она то отставала на целый шаг, застывая бледным, расплывчатым пятном, то вдруг резко догоняла хозяина, врезаясь в его пятки и переливаясь через край, расползаясь в стороны бесформенным чёрным пятном, будто не могла принять решение — кому принадлежать и где ей быть в следующее мгновение.       Люлька засмеялась. Это был не просто смех. Сначала он прозвучал резко и громко Звук был коротким, каркающим. И тут же повторился. Потом ещё раз, ещё. Три одинаковых, словно отштампованных на фабрике звука, наложились друг на друга, порождая неестественное эхо. Они закрутились в воздухе, постепенно искажаясь, теряя высоту, становясь ниже, хриплее, глубже, пока не превратились в низкий металлический скрежет, от которого начинало сводить зубы и закладывать уши.       По толпе снова прошла волна ряби. На этот раз сильнее. Ощущение было такое, будто кто-то бросил тяжёлый камень в гладь озера реальности. Взрослые мужчины в картузах, дамы в длинных юбках, мальчишки-посыльные — все они на миг потеряли чёткость. Некоторые фигуры «пропустили кадр»: на одно мгновение они исчезли целиком, растворившись в воздухе и оставив после себя лишь пустое место. А затем вернулись — но чуть смещёнными, стоящими не там, где только что были, повёрнутыми не в ту сторону.       Собственное зрение начало подводить Итэра. Это было едва заметно — лёгкая рябь на периферии, но с каждым мгновением помехи нарастали, вторгаясь в поле зрения всё наглее и бесцеремоннее. По краям замельтешили белые точки, напоминающие снегопад в старом телевизоре; заплясали дрожащие полосы, разрывающие картинку мира на неравные фрагменты; прочертили пространство ломаные линии. Мир больше не был цельным. От этого зрелища кружилась голова, к горлу подкатывала тошнота, а где-то в затылке зарождалась ноющая боль.       Паймон, находившаяся рядом, вдруг дёрнулась. Судорожным спазмом, электрическим разрядом, прошившим её маленькое тело насквозь. Её движения стали резкими, рваными, неестественными. Тело подрагивало мелкой, противной дрожью, будто сигнал, проходящий через бесчисленные слои искажающих помех. Паймон застывала в странных позах, а затем резко дёргалась в сторону.       А потом начал ломаться голос. Самый родной, самый узнаваемый звук в этом мире — голос Паймон, который обычно тараторил без умолку, задавал тысячу вопросов в минуту и звонко смеялся над любой шуткой — этот голос исказился до неузнаваемости. Он то падал до низкого, глухого рычания, сопровождаемого леденящим душу скрежетом, похожим на скрип ржавых петель в склепе; то внезапно возвращался к привычно высокому, писклявому тону. Губы её шевелились невпопад, сглатывая одни звуки и неестественно растягивая другие.       Через плотную завесу помех, пробиваясь сквозь слои искажённой, сходящей с ума реальности, она произнесла его имя — растянуто, с болезненными обрывами, низким, вибрирующим голосом, в котором не осталось ничего от его маленькой попутчицы:       — И-тэ-э-э-р...       Итэр отступил на шаг назад, сама земля под ногами внезапно стала зыбкой и ненадёжной, превратившись в болото, готовое засосать его с головой. Глаза его расширились от животного ужаса, зрачки сузились до точек. Дыхание сбилось, застряло где-то в груди острым, колючим комом, не желающим ни выходить наружу, ни растворяться внутри. Что происходит?.. Мысль билась в голове загнанной птицей, не находя выхода. Всё вокруг напоминало дурной, лихорадочный сон — искажённый до неузнаваемости, ломкий, как отражение в треснувшем зеркале. Очертания домов плавились и стекали вниз густыми каплями, воздух вибрировал, наполняясь сухим треском помех, свистом и шипением.       Итэр ощутил весь масштаб ужаса — не того, что приходит в бою, когда воздух звенит от стали, ты видишь глаза врага и точно знаешь, куда направить клинок, чтобы оборвать чужую жизнь раньше, чем оборвут твою. Это было нечто иное. Несмотря на свою силу, на те способности, что не раз спасали и его, и тех, кто был за его спиной, он чувствовал себя абсолютно беспомощным. И дело было не в слабости — мышцы по-прежнему были полны силы, реакция по-прежнему была остра. А в том, что он перестал понимать. Не знал, что происходит за гранью видимого. Не знал, что делать, когда привычные схемы рушатся. Не знал, у кого искать ответы. А неизвестность всегда страшнее.       Сквозь треск помех, похожий на далекие раскаты грозы, и странные металлические щелчки, отчётливо раздавались шаги. Медленные, размеренные, неумолимые. Цокот каблуков по каменной дорожке звучал громко. Итэр каждым нервным окончанием ощущал позади себя присутствие. Там стоял живой человек. Из плоти и крови. Осязаемый.       Он чувствовал на спине прожигающий взгляд. Этот взгляд, казалось, не просто смотрел — он ощупывал, скользил по воспоминаниям, выуживая наружу страхи, вскрывал сомнения. Инстинкт самосохранения, сработал быстрее мысли: Итэр попытался призвать свой меч. Привычное движение, знакомое до ломоты в пальцах тепло элементальной силы, что всегда была готова откликнуться на зов… — но ничего не произошло. Что-то сдерживало его, гасило отклик стихий и не давало призвать меч.       Шаги становились ближе. Медленные. Уверенные. Не торопящиеся, словно у прогуливающегося по парку аристократа. Итэр замер. Сердце колотилось так яростно, что казалось — его тяжёлые глухие удары слышны во всём этом искажённом пространстве. Пальцы похолодели, дыхание стало поверхностным. И когда высокая тень, вытянутая призрачным, искажённым светом, нависла над ним, навалилась на плечи давящей тяжестью, словно свинцовое небо перед разрушительной бурей, он наконец, превозмогая леденящий спазм в затылке, резко обернулся через плечо.       Перед ним стоял высокий мужчина. Его поза была расслабленной до неприличия — той особенной, кошачьей расслабленностью, что принадлежит лишь тем, кто полностью владеет ситуацией, кто давно уже просчитал все ходы и сейчас просто наслаждается моментом. В каждом его жесте, в плавном, текучем движении плеч чувствовалась уверенность, неспешная грация и холодное, как лёд северных морей, превосходство. Волосы необычного, мятно-бирюзового цвета мягкими волнами спадали на плечи, несколько непослушных прядей небрежно выбивались вперёд, падая на лоб и придавая облику странную, художественную небрежность, словно он только что вышел из творческой мастерской, а не из тени чужого кошмара.       На губах играла самодовольная улыбка — без явной издёвки, без грубой насмешки. Лишь тихое, спокойное подтверждение: он знает. Знает всё, что было, есть и будет. Он контролирует каждый атом этого пространства, каждую ниточку реальности. И эта птичья маска, скрывающая верхнюю часть лица, делала его образ ещё более тревожным, разрывая шаблоны восприятия. Человеческое и нечеловеческое в нём переплелись в тугой узел, создавая мистический диссонанс, от которого хотелось либо бежать без оглядки, либо упасть на колени.       Итэр не мог поверить своим глазам. Перед ним, в нескольких шагах, стоял он.       Сам Иль Дотторе. Живой. Во плоти. Тот, чьё имя даже в Фатуи произносили с осторожностью. Тот, чьи эксперименты, по слухам, были сверх жесткостью.       Но ведь… он отчётливо помнил ту битву. Помнил до мельчайших в памяти деталей. Помнил, как раскалённый воздух был разорван в клочья ослепительными вспышками элементальной энергии, как земля под ногами содрогалась и шла трещинами от чудовищных ударов. Помнил металлический привкус во рту, смешанный с запахом озона. Помнил, как он и его товарищи сражались плечом к плечу, как каждый выкладывался до предела, не щадя ни себя, ни врага. Это была схватка на пределе человеческих и нечеловеческих возможностей — та, после которой либо победа, либо забвение.       И он помнил решающий момент. Решающий шаг Коломбины, ее последний удар. Помнил как ее тонкие пальцы, описавшие в воздухе уловимую дугу. Её последний ход — без криков, без пафосных заклинаний, просто плавное движение, словно она смахивала пылинку с рукава. А затем фигура Доктора, стоявшая в центре энергетического вихря, начала терять чёткость, края её расплылись, подёрнулись рябью. Он рассеялся в воздухе, растворился без следа — просто исчез, будто его никогда и не существовало. Будто всё это время он был лишь искусной подделкой, миражом, мороком.       Итэр видел это. Своими собственными глазами. Он знал это так же твёрдо, как знал, что небо над Тейватом голубое, а трава зелёная.       Этого просто не может быть…       Доктор, словно прочитав эти лихорадочные мысли на его побелевшем лице, чуть наклонил голову. Он склонил голову так, словно изучал редкий, доселе невиданный образец под стеклом лабораторного купола. В этом движении читалось искреннее любопытство — и это было слишком живо для того, кто, по всем законам логики и реальности, должен был обратиться в прах. Он изучал Итэра. Его страх, его смятение, его попытку осознать неосознаваемое — всё это было для Доктора объектом пристального внимания, ценным материалом для наблюдения.       Затем Доктор тихо усмехнулся. Этот звук пробрал Итэра до костей сильнее любого угрожающего рыка. И привычным, ровным, словно бы даже участливым голосом, каким говорят с провинившимся, но всё ещё любимым учеником, произнес, растягивая слова:       — Разве ты и правда думал, что всё так просто закончится, путешественник?