Восхождение Луны и угасание Солнца

      — Ты… — голос путешественника предательски охрип, сорвавшись с горла не то хрипом, не то испуганным выдохом. — Это… невозможно.       Итэр не узнавал собственного голоса. Он принадлежал тому, кто позволил страху сковать лёгкие ледяными тисками, кто перестал искать выход и теперь просто наблюдал со стороны, как чудовище приближается. Путешественник попытался сглотнуть, но горло пересохло настолько, что язык прилип к нёбу, и единственное, что ему оставалось, — это стоять, вросши ногами в пол, и смотреть на приближающуюся фигуру в маске.       Усмешка Дотторе стала шире. Это была не улыбка, а анатомическое препарирование его надежды. Его плечи едва заметно дрогнули, будто он подавлял смешок, и в этом движении сквозило больше презрения, чем любой открытый смех смог бы выразить глубину того высокомерия, с которым учёный относился к окружающим. Дотторе наслаждался, он впитывал этот момент каждой клеткой своего существа, смаковал чужую беспомощность, как дорогое вино, которое нельзя пить залпом, нужно держать на языке, чувствуя каждую ноту чужого страха.       Он двигался неспешно, описывая вокруг путешественника плавную дугу. Шаги его были бесшумны до такой степени, что это казалось неестественным для существа из плоти и крови. Он соблюдал безупречно выверенную дистанцию — не приближаясь слишком близко, чтобы не спровоцировать немедленную атаку, которую даже Итэр, загнанный в угол, мог бы предпринять в приступе паники, но и не позволяя путешественнику почувствовать облегчение от увеличившегося пространства.       Однако для Итэра эта дистанция казалась малой. Каждый шаг Дотторе отдавался вибрацией где-то в солнечном сплетении, отдавался глухим ударом, от которого подгибались колени и темнело в глазах. По коже пробежал колючий холодок, и волосы на загривке встали дыбом — инстинкт кричал об опасности громче, чем разум успевал осмыслить происходящее.       — Невозможно? — протянул доктор, с наслаждением перекатывая это короткое слово на языке, пробуя его на вкус, находя его до смешного наивным и пресным. — Какое забавное, какое трогательное предположение.       Он чуть склонил голову к плечу — птица, разглядывающая червяка. Маска, лишённая глазниц, повернулась к Итэру с точностью, будто и впрямь видела сквозь материю, изучая мельчайшие сокращения лицевых мышц, биение пульса под тонкой кожей.       — Позволь заметить, мой дорогой путешественник, — продолжил Дотторе с интонацией умудрённого лектора, — я имел удовольствие проводить эксперименты, чьи результаты выходили далеко за пределы не только вашего понимания, но и самой структуры бытия этого… — он сделал крошечную паузу, дав воздуху вокруг завибрировать от недосказанности, — бренного мира. Так что, прошу тебя, избавь меня от банальностей.       Он остановился. Скучающим взглядом окинул толпу людей, по чьим силуэтам пробегала рябь, словно по испорченной голограмме, — картинка рассыпалась на пиксели, чтобы через мгновение собраться вновь, но уже с искажениями, с ошибками в пропорциях. Их движения сопровождались сухим треском, помехами, эхом, которое накладывалось само на себя, создавая какофонию из чужих криков и обрывков фраз.       Дотторе неопределённо махнул рукой в их сторону, словно отгонял назойливых мух, даже не удостоив эти симулированные создания взглядом, — жест получился настолько пренебрежительным, что в нём читалось глубочайшее презрение к собственному творению, к этому карточному домику, который он тщательно выстроил.       — Возьмём, к примеру, этот мир. Искусный, согласись? — в его голосе зазвучала холодная гордость создателя, но гордость эта была лишена тепла — скорее, учёный хвалил сам себя за удачно проведённый опыт, за то, что сумел обмануть чувства даже такого искушённого зрителя, как путешественник. — Ложная реальность... Не навевает ли ностальгии?       Он коротко рассмеялся — с издёвкой. Намёк был предельно ясен и не требовал расшифровки: тот изящный фокус, который Дотторе однажды провернул, заперев путешественника в искусственной вселенной, где время текло по его прихоти, был лишь демонстрацией возможностей, лёгким эскизом перед грандиозным полотном. Но в этот раз, казалось, вмешательства ждать неоткуда, и это понимание повисло в воздухе тяжёлым, удушливым одеялом. Странник не придёт. Никто не придёт. В этом мире они были только вдвоём — палач и его жертва, творец и его пленник.       В груди Итэра боролись противоречивые чувства. Страх и настороженность никуда не исчезли — они держали его разум в узде, заставляли анализировать каждый жест Дотторе, сдерживать импульсы, не позволяя телу броситься в безнадёжную атаку. Но под этим холодным, расчётливым слоем, глубоко внутри, зрела ярость — тлеющая ненависть к безумному учёному, превратившему чужие жизни в материал для экспериментов. Эта ярость копилась в кулаках, сжатых до побелевших костяшек, в сведённых челюстях, в том, как путешественник смотрел на Дотторе — не как затравленный зверёк, как тот, кто запоминает каждую чёрточку лица своего врага перед решающей схваткой.       «Не поддавайся», — мысленно приказал он себе, и этот внутренний голос прозвучал настолько жёстко и властно, что Итэр на мгновение сам удивился той силе, что ещё теплилась где-то глубоко внутри. Сначала понять — понять, из чего соткан этот мир, какие нити держат его конструкцию, где слабое место. Оценить — оценить противника, его настроение, его намерения, грань между игрой и настоящей угрозой, которую Дотторе так любил стирать в своих экспериментах. Найти трещину в этой иллюзии, найти ошибку в расчётах безумного гения, которая позволит разрушить всё. Махнуть мечом он всегда успеет, если вообще сможет его призвать, если вообще сумеет воспользоваться стихиями — но эту мысль он отогнал на задворки сознания.       — Мы уже победили тебя однажды, — осторожно произнёс Итэр, скрестив руки на груди в попытке придать себе вид спокойствия, которого не было и в помине, — мы с Коломбиной, справились тогда, справимся и сейчас. Думаешь, нам не под силу сделать это снова?       Он позволил себе лёгкую усмешку, хотя губы слушались плохо и улыбка вышла натянутой побледневшем лице.       — Коломбина вернула свои силы, ты же знаешь, ты не мог не знать. Она теперь даже сильнее, чем прежде. В этот раз всё будет куда проще, — слова звучали смело для того положения, в котором он находился, слишком дерзко для человека, чьё сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.       Он не чувствовал отклика оружия — та привычная вибрация, что всегда возникала где-то на грани сознания, стоило только представить меч в руке, сейчас отсутствовала напрочь. Не ощущал тепла стихийной энергии под кожей — тока, что бежал по венам, наполняя каждую клетку силой, готовой выплеснуться наружу по первому зову. Пустота — абсолютная пустота.       Когда-то Дотторе утверждал, что стоит выше провокаций, выше таких примитивных эмоций, как гнев или обида, — оставалось надеяться, что это не было очередной ложью, очередной маской, за которой скрывается обычное человеческое самолюбие, которое можно задеть.       Доктор перестал кружить вокруг него и замер. Его широкая спина, облачённая в белоснежный камзол, была обращена к Итэру — читалось такое пренебрежение, такая уверенность в собственной неуязвимости, что путешественнику захотелось закричать от бессильной ярости. Чёрный меховой воротник слегка колыхался от созданного ветра — даже стихия здесь подчинялась его воле, даже воздух танцевал под его дудку.       Мгновение тянулось мучительно долго. Тишина становилась давящей — она давила на барабанные перепонки, на виски, на грудную клетку, высасывая воздух из лёгких, оставляя после себя только липкий, холодный ужас.       И вдруг — словно моргнуло само пространство — силуэт Второго Предвестника исчез. Бесследно. Абсолютно. Так, будто его здесь никогда и не было, будто все предыдущие минуты были лишь галлюцинацией.       — Итэр.       Голос прозвучал позади — ледяной, лишённый всякой насмешки и тех театральных интонаций, которыми Дотторе обычно сопровождал свои появления. В нём звучало недовольство учёного, столкнувшегося с разочаровывающе слабой гипотезой, — скука, раздражение, лёгкое недоумение.       Путешественник резко обернулся, отступая назад. Сердце глухо ударило о рёбра, в ушах зашумела кровь. Но Дотторе уже шагал вперёд, намеренно сокращая дистанцию, и в каждом его шаге читалась такая уверенность и абсолютная власть над происходящим, что попытка отступления казалась не просто жалкой — она казалась заранее проигранной партией. Его высокая фигура нависала, подавляла, заслоняла собой блеклое сияние искусственного солнца, и теперь Итэр стоял в тени Предвестника — в прямом и переносном смысле, — чувствуя, как этот холодный полумрак обволакивает кожу, добирается до самого позвоночника, выстуживая остатки храбрости.       — Начинаю сомневаться в твоих аналитических способностях, — произнёс он ровно, с отчётливой артикуляцией каждого звука. Голос его теперь звучал спокойно, но в этом спокойствии таилась такая бездна угрозы, что воздух между ними, казалось, наэлектризовался, готовый разразиться грозой. — Позволь предложить тебе элементарный логический вывод. Если я стою перед тобой, то допустимо ли заключение, что вы действительно меня победили?       Слова вонзались в сознание Итэра раскалёнными иглами, крушили хрупкие догадки, выстроенные за последние минуты. Итэр продолжал пятиться, спотыкаясь о собственные ноги, но Дотторе наступал — без спешки, чеканя шаг. И каждый его шаг отдавался гулом в грудной клетке путешественника, заглушая стук собственного сердца.       — Ты обманул нас… всех, — выдохнул Итэр, едва веря собственным словам, которые прозвучали как тихий, надломленный хрип.       Где начиналась ложь? Где заканчивалась правда? Инсценировал ли Дотторе свою смерть в том бою, или это была лишь ловкая иллюзия, разыгранная для доверчивой публики? Был ли это один из его клонов, что пал в бою, пока оригинал наблюдал откуда-то со стороны, попивая чай и комментируя происходящее с снисходительной улыбкой? Или же путешественник всё ещё заперт в иллюзии, так и не выбравшись из неё, не поняв, что все эти месяцы свободы были лишь слоем сна, очередной матрёшкой реальности, из которой нет выхода? Предположений было бесчисленное множество — они роились в голове, как потревоженные пчёлы. Ответов не было ни одного — абсолютная тишина там, где должны были быть факты, зияющая пустота вместо истины, и в этой пустоте тонули все вопросы.       Дотторе остановился вплотную — так близко, что даже сквозь ткань одежды Итэр чувствовал исходящий от него сухой жар, будто от долго простоявшей на солнце каменной глыбы. Его тень накрыла путешественника с головой, лишая последних крох искусственного света, и этот мрак казался тяжёлым, как погребальный саван. Чёрная маска без глазниц казалась более жуткой вблизи. И всё же, даже не видя взгляда, путешественник ощущал его — кожей, которая покрылась мурашками, дыханием, которое перехватило спазмом, каждым нервом, что вопил об опасности громче любой сирены. Это было первобытное чутьё загнанного зверя, чувствующего неминуемую гибель.       — Да, обманул, — спокойно подтвердил доктор, и в этом спокойствии было лишь скучающее равнодушие, — Вас всех оказалось удивительно просто ввести в заблуждение. Порой мне становилось даже скучно наблюдать за тем, с какой готовностью вы подставляли шеи в петлю собственных умозаключений. Человеческое восприятие — инструмент ненадёжный, подверженный когнитивным искажениям и излишней вере в желаемое. Вы хотели видеть моё поражение — и ослепли.       Он наклонился ниже, и маска оказалась на уровне глаз Итэра — теперь их разделяли какие-то жалкие сантиметры. Путешественник видел в гладкой поверхности собственное искажённое отражение, как вздымается его грудь от прерывистого дыхания, и понимал, что Дотторе тоже это видит, наслаждается этим зрелищем.       — Хочешь знать истину? — прошептал он, и этот шёпот прозвучал так душевно, так проникновенно, словно они были не врагами, а старыми друзьями, делящимися друг с другом самыми сокровенными тайнами.       Пауза затянулась. Итэр слышал, как бешено колотится сердце, отсчитывая последние удары прежнего мира. Недосказанность давила на барабанные перепонки, наполняя голову нестерпимым гулом.       — Истина в том… — голос стал тише, превратившись в ледяной шёпот, способный заморозить кровь в жилах быстрее любой зимы, — что Коломбина так и не вернулась с тени луны.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные, словно иней, оседающий на коже, проникающий вглубь, к самому сердцу, и превращающий его в кусок льда.       На мгновение Итэру показалось, что он ослышался. Это очередная уловка — жестокая провокация, рассчитанная на эмоциональный отклик, на то, чтобы выбить почву из-под ног и заставить совершить ошибку. Может быть, это тест? Может быть, Дотторе просто проверяет, насколько далеко зайдёт его готовность поверить в ложь? Но в голосе Дотторе не было ни насмешки, ни игривой издёвки, которые всегда выдавали его игру. Только бесстрастная констатация факта, от которой внутри всё оборвалось и рухнуло в чёрную бездну. Он не лгал.       — Лжёшь… — вопреки всему ответил Итэр, но даже для самого себя это прозвучало неубедительно. Слово повисло в воздухе жалким, общипанным листом, который вот-вот упадёт в грязь. Дотторе слегка наклонил голову набок — тем самым птичьим, изучающим движением. И в этом движении читалось безграничное терпение исследователя, готового ждать сколько угодно, пока объект изучения сам не исчерпает себя в бесплодных попытках отрицания.       — Ложь предполагает наличие цели, — мягко произнёс он, и в этой бархатистой мягкости таилась сталь абсолютной уверенности, — это стремление исказить истину ради выгоды, ради достижения какой-либо цели. В данном случае мне нет необходимости прибегать к столь примитивным инструментам. Я всего лишь озвучиваю эмпирически подтверждённый результат.       Он произнёс это так, будто зачитывал выдержку из собственного трактата — размеренно, с подчеркнутой аккуратностью в формулировках, с той педантичной точностью, с какой профессор читает лекцию нерадивым студентам, в сотый раз объясняя прописные истины, которые они упорно отказываются понимать. Затем выпрямился, сцепив руки за спиной, в своей излюбленной позе. Чёрные перчатки тихо скользнули одна по другой, ткань едва слышно шуршала. А после Дотторе отступил на шаг — ровно настолько, чтобы Итэр вновь почувствовал пространство, вновь ощутил свободу и одновременно ее полную недоступность.       — Ты видел её. Вёл с ней диалог. Слышал её голос, касался её плеча, когда она, якобы обессиленная, опиралась на тебя после «возвращения». Верил в неё, — продолжил лекционным тоном. — Но скажи мне, путешественник… ты хоть раз задался вопросом, почему всё сложилось именно так? Почему её возвращение оказалось таким удобным? Ты хоть на мгновение задумался о подозрительной гармоничности обстоятельств?       Итэр почувствовал, как внутри что-то медленно стягивается в тугой узел — стягивается где-то в области груди, там, где должно быть сердце, но теперь вместо него пульсировал сгусток боли и разрастающегося, липкого ужаса. Слова доктора звучали как диагноз. Холодный, сухой, поставленный без неопределённости, за которую можно было бы спрятаться. Сердце болезненно ударило о рёбра. Он знал. Где-то глубоко он уже знал, к чему ведёт эта логическая цепь, к какому единственно возможному выводу подталкивают все эти аккуратно расставленные факты. Но признать — значило разрушить всё, на чём держалась его надежда, разбить вдребезги тот хрупкий мир — мир, где Коломбина была рядом, где они снова могли сражаться плечом к плечу, где прошлое можно было забыть и начать всё сначала.       Дотторе наблюдал за ним с исследовательским интересом — с отстранённым любопытством, с каким биолог рассматривает под микроскопом реакцию инфузории на раздражитель, с каким химик фиксирует изменение цвета раствора при добавлении реактива, с каким физик следит за треками частиц в камере Вильсона. Только сосредоточенное, сфокусированное внимание учёного, фиксирующего реакцию подопытного объекта на предъявленный стимул, только регистрация данных, только сбор эмпирического материала для будущих выводов. Он видел, как расширяются зрачки, впуская в себя всё больше света и одновременно всё больше тьмы, как на мгновение замирают плечи, переставая дышать, как пальцы едва заметно сжимаются в кулаки — непроизвольное, рефлекторное движение.       И тогда без драматической паузы и без тех дешёвых театральных приёмов, которых ждёшь от злодея, он произнёс это. Просто констатировал факт, как констатируют погоду за окном.       — Её не было на поле боя...       Едва уловимая пауза для того, чтобы Итэр успел осознать, успел понять, что сейчас рухнет последний бастион.       — Коломбина не возвращалась… — голос Дотторе стал тише, но от этого не потерял в весе, напротив, приобрёл гипнотическую силу, которая заставляет верить самым страшным словам. — Думаешь, я бы ей позволил?       Слова прозвучали как выстрел — без предупреждения, без той милосердной доли секунды, за которую можно было бы приготовиться принять удар. Они рассекли воздух с такой лёгкостью и вонзились в тишину, оставив после себя вакуум. Их вес оказался сокрушительным — окончательный приговор, обжалованию не подлежащий, вынесенный высшим судом, где нет места милосердию. Итэр замер, словно его пронзило невидимым клинком — клинком, вошедшим точно между рёбер, не встретившим сопротивления, пронзившим самое сердце с той точностью, какая бывает только у опытных убийц. Мир вокруг утратил очертания — стены, свет, даже собственное дыхание стали чем-то далеким, ненастоящим, декорацией, за которой нет ничего, кроме пустоты и боли. Лишь эхом повторялись слова доктора, гулко ударяясь о внутренние границы сознания. Он крепче сжал руки в кулаки — сжал так сильно, что костяшки побелели, суставы хрустнули, а мышцы предплечий свело судорогой от нечеловеческого напряжения. Даже сквозь плотную ткань перчаток ногти впились в кожу ладоней, оставляя кровавые полумесяцы на нежной плоти, будто физическая боль могла хотя бы на мгновение заглушить другую — более глубокую, что разъедала душу, как кислота разъедает металл, оставляя после себя только ржавчину и прах.       По нему прокатилась волна ярости — обжигающая, как раскалённый песок в пустыне под безжалостным солнцем. Она поднималась из самой глубины его существа, из тех потаённых мест, где гнездятся самые тёмные и запретные желания, и разливалась по телу горячей, пульсирующей волной, превращая кровь в кипяток, мышцы в стальные пружины. Вся эта ярость была обращена к Дотторе — к его непроницаемой маске, за которой скрывалось не лицо, а сама бездна, к его холодной усмешке, что резала острее любого ножа, к его чудовищному, неестественному спокойствию, к его абсолютной уверенности в собственной правоте и собственной безнаказанности. Как же он ненавидел его в этот миг — ненавидел каждой клеткой своего тела, каждым нервом, каждой мыслью, ненавидел так сильно, что эта ненависть затмевала собой всё: боль, страх, отчаяние.       Но злость — это пламя. А под пламенем всегда остаётся пепел — безжизненный пепел, в котором не тлеет ни искры, ни тепла.       И вместе с этим огнём под грудной клеткой, в самой сердцевине его существа, образовался тяжёлый камень. Он рос, занимал всё больше места, вытесняя лёгкие, сжимая сердце, превращая каждый вдох в пытку. Он давил на душу Итэра, словно пытался вдавить её в бездну. Осознание приходило медленно, растекалось под кожей ледяной отравой, проникало в костный мозг: Коломбины нет. Этого светлого луча в его скитаниях.       Воспоминания вспыхивали в сознании острыми осколками разбитого зеркала — её голос, лёгкий, воздушный, касающийся слуха подобно тёплому ветерку; мягкая тень улыбки, которая, казалось, освещала всё вокруг; взгляд, в котором всегда таилось больше, чем можно было понять с первого раза, несмотря на повязку, скрывающую глаза — в нём читались века мудрости и детская непосредственность одновременно. Он помнил тепло её руки в своей ладони, помнил запах цветов, что всегда сопровождал её появление, помнил каждое слово — и сейчас вся эта память превращалась в отравленное оружие, направленное против него самого.       И этого всего не стало. А подмены даже и никто не заметил — настолько искусной была работа, настолько филигранно исполнен обман, что реальность и фальшь сплелись в нерасторжимый узел, и теперь невозможно было понять, где заканчивалась ложь и начиналась правда, существовала ли она вообще когда-нибудь, эта правда.       Это всё было очередным представлением Дотторе. Очередной поставленной пьесой, достойной лучших театров мира, где роли были распределены заранее, а актёры — не подозревали, что играют, считая свои реплики искренними порывами, а свои действия — свободным выбором. Он соткал обман изящно — с той виртуозной лёгкостью, с какой паук плетёт свою сеть, вплел в повседневность так естественно, что подмена осталась незамеченной не только для случайных наблюдателей, но и для тех, кто знал Коломбину лучше всех. Ни Флинс — со своей холодной рассудочностью, с его умением раскладывать всё по полочкам, с аналитическим складом ума, присущее ратнику, который никогда не подводил раньше, — не заметил ничего подозрительного. Ни Николь — всегда внимательная к деталям, всегда подмечающая те мелочи, что ускользают от взгляда обычных людей — прошла мимо правды, не задав ни одного вопроса. Ни Нефер — чуткая к переменам ветра, к сменам настроений, к тем едва уловимым изменениям в атмосфере, что предшествуют буре, — не ощутила, что воздух вокруг них отравлен ложью. Ни Паймон — которая своим чутьём на неприятности могла бы посоревноваться с самыми опытными искателями приключений, — ни разу не усомнилась, ни разу не сказала: «Погоди, Итэр, а не кажется ли тебе, что здесь что-то не так?»       Даже он.       Даже Итэр — путешественник, прошедший через миры, через битвы, через предательства, через потери, через столько смертей и воскрешений, что счёт им давно потерян, — не распознал фальшь. Не почувствовал того холодка, что всегда предупреждает об опасности. Он верил. Он принял обман так естественно, что сейчас, оглядываясь назад, не мог найти ни одной зацепки, ни одного мгновения, когда внутренний голос шепнул бы ему: «Остановись. Присмотрись. Это неправда». И это, пожалуй, было ужасно — не то, что Дотторе смог создать иллюзию, а то, что Итэр оказался настолько готов в неё поверить. Он принимал её присутствие как данность — как принимают свет луны, который просто освещает путь в ночи, просто существуя — кажется, что так было и будет всегда, и ты даже не задумываешься, что однажды можешь остаться в темноте.       И теперь эта луна оказалась отражением в воде — красивым, но несуществующим, призрачным светом, который исчезает, стоит только протянуть руку, стоит только попытаться коснуться, оставляя после себя лишь рябь на поверхности да горькое послевкусие обманутой надежды.       Горло сжало так сильно, что стало невозможно дышать — невидимая удавка стянулась на шее, перекрывая доступ кислорода, не давая сделать ни единого вдоха, ни единого выдоха, который мог бы облегчить эту чудовищную, разрывающую грудь боль. Внутри него столкнулись две силы — ярость, обжигающая, как раскалённая лава, требующая немедленного действия, и отчаяние, которое неумолимо тянуло вниз, в тёмные глубины, где есть только холодное осознание собственной слепоты. Он хотел броситься вперёд, стереть эту спокойную усмешку с лица Дотторе, стереть в порошок, в пепел, в ничто, разрушить его планы, разорвать его иллюзии так же, как тот разорвал его веру.       Но вместе с этими чувствами, под слоем кипящей ярости и всепоглощающего отчаяния, он чувствовал ещё кое-что — трещина в самом себе, в том фундаменте, на котором держалась его личность, его уверенность, его право называть себя путешественником между мирами. Если он не заметил подмены — он, прошедший через столько испытаний, переживший столько битв, научившийся читать людей как открытые книги, — если позволил обмануть себя так легко, как обманывают наивных детей… значит, он уже проиграл одну партию. Проиграл задолго до того, как эта сцена началась, проиграл, когда позволил надежде ослепить себя настолько, что перестал видеть очевидное.       — Ненавижу тебя! — голос Итэра сорвался на крик, хриплый, надломленный, будто вместе со словами из груди вырвали что-то живое, что-то трепещущее и горячее, оставив вместо него лишь пульсирующую пустоту и обожжённые края разорванных тканей души.       Он рванулся вперёд, не думая — только чувствуя, только повинуясь импульсу, что требовал возмездия и крови. Перед ним, чуть боком, стоял Дотторе — неподвижный, как статуя, как воплощение самого равнодушия, наблюдающего за суетой смертных. Возможно, это было глупо. Безрассудно до самоубийства, до абсурда, до полной потери инстинкта самосохранения. Идти на врага без меча, без помощи стихии, без привычного тепла элементальной силы, что обычно отзывалась в ладонях при малейшей угрозе, — идти с голыми руками против существа, чья сила была сравнима с силой богов, против учёного, который саму реальность превращал в подопытный материал. Но в тот миг Итэру было всё равно — абсолютно всё равно на последствия, на риск, на саму возможность смерти. Разум отступил, спрятался в самый дальний угол сознания, уступая место удушливой ярости, что заполнила всё существо, вытеснив страх, боль, отчаяние, оставив только одно: желание уничтожить.       Он хотел причинить боль. Хотел, чтобы Доктор хотя бы на краткий миг ощутил то жгучее, выворачивающее изнутри мессиво, что терзало его самого, чтобы эта ледяная маска равнодушия треснула, чтобы за ней обнаружилось что-то человеческое — страх, боль, уязвимость. Пусть физическую. Пусть грубую и примитивную, лишённую той изощрённой пытки, которую Дотторе устроил ему. Пусть просто удар, лишённый всякой элегантности. Лишь бы стереть с этого холодного лица самодовольное спокойствие, лишь бы увидеть, как оно исказится гримасой, лишь бы доказать себе, что Дотторе тоже можно ранить, что он не неуязвим, что он не бог, что он просто чудовище из плоти и крови, которое можно уничтожить.       Кулак взметнулся вверх — отчаянный удар, сконцентрированный на одной точке. Он уже видел, как его кулак врезается в эту ненавистную маску, как хрустит под костяшками, как Дотторе пошатывается.       Но он даже не успел коснуться цели.       В следующее мгновение невидимая сила, как океанская волна, швырнула его назад, даже не удостоив прикосновением, не признав достойным того, чтобы пачкать о него руки. Мир перевернулся — стены, свет, фигура Дотторе, всё смешалось в безумном калейдоскопе, потеряло ориентацию. Земля с глухим ударом встретила его спину, выбив воздух из лёгких, затем затылок, с хрустом врезавшийся в твёрдую поверхность, и лоб, с силой ударившийся о камень, расколовший реальность на тысячу осколков. Перед глазами вспыхнули искры, яркие, как рассыпанные звёзды. Звон в ушах перекрыл собственное дыхание — вернее, его отсутствие, потому что дышать стало нечем, грудь сдавило, мир сузился до одной точки боли, пульсирующей в затылке, и до этого нестерпимого звона, заполнившего собой всё.       Он не успел опомниться. Не успел собрать разлетевшееся от удара сознание воедино, не успел понять, почему мир всё ещё кружится перед глазами и почему звон в ушах никак не стихает. Тяжёлая, массивная подошва придавила его к земле — безжалостно. Давление было таким сокрушительным, что грудная клетка протестующе заныла, рёбра жалобно скрипнули под тяжестью чужого веса, лёгкие сжались до размера кулака, отчаянно пытаясь втянуть хоть глоток воздуха, но тщетно, — и Итэр выдохнул болезненно унизительный хрип. Пыль, мелкая и колючая, как битое стекло, впивалась в кожу щеки, в потрескавшиеся губы, смешиваясь с привкусом крови, что уже сочилась из разбитой губы и заполняла рот тошнотворной влагой.       — Мм… — сорвался с губ приглушённый стон, который он пытался подавить, но тело предало его, выдав эту слабость, эту боль, что разливалась по каждой клетке раскалённой лавой.       Дотторе не торопился. Зачем спешить, когда жертва уже под тобой, когда исход предрешён, когда вся эта сцена — лишь финальный акт затянувшегося спектакля, в котором он и режиссёр, и главный актёр, и единственный зритель, достойный собственного гения? Он наклонился, и холодные пальцы, лишённые поспешности, перехватили запястье Итэра мёртвой хваткой, от которой по коже побежали мурашки, предвещая нечто гораздо худшее, чем просто удар. Рука резко была заломлена за спину — согнута под неестественным углом, против воли суставов.       Боль прострелила плечо ослепительной вспышкой, которая взорвалась где-то в глубине сустава и раскалёнными иглами разбежалась по всем нервным окончаниям, по всей руке, до кончиков пальцев, до плеча, до самого позвоночника, где встретилась с другой болью и умножилась.       Итэр стиснул зубы так сильно, что челюсть заныла, заскрипела эмалью, мышцы лица свело судорогой от чудовищного усилия. Он не хотел кричать. Не хотел давать этому человеку — этому чудовищу в человеческом обличье — того удовлетворения, которое тот, несомненно, получал от его страданий. Но когда рука была вывернута ещё сильнее, когда сухожилия натянулись до предела, тело предало его, выдав очередной сдавленный, мучительный стон, который вырвался сквозь стиснутые зубы жалобным всхлипом.       — Я полагал, что ты усвоил урок, — голос Доктора звучал скучающе, словно речь шла о неудачном эксперименте, — но, видимо, ошибся.       Рывок.       Глухой, отвратительный хруст кости разорвал тишину. Боль была всепоглощающей, не оставляющей места ни для чего другого. Она выжигала сознание добела, расползалась по нервам огненной сетью, пульсировала в каждом сантиметре тела. Мир снова потемнел, но теперь не от удара, от самой боли, что растекается по венам.       Итэр надрывно закричал, не сумев справиться с этим чудовищным напором агонии, что разрывала его изнутри. Крик сорвался в хрип, когда дыхание снова перехватило спазмом, горло сжалось до размера игольного ушка, пропуская только тоненькую струйку воздуха, которой не хватало даже на то, чтобы просто существовать. Он затрепыхался под тяжестью сапога — жалко, как выброшенная на берег рыба — цепляясь пальцами свободной руки за землю.       Пальцы Дотторе разжались так же внезапно, как и сжались прежде. Запястье Итэра выскользнуло из его хватки, и рука, лишённая всякой силы, тяжело и безвольно упала на землю. Она ударилась о холодный камень беззвучно. Только слабый всхлип вырвался из груди путешественника, когда новая волна боли прокатилась по телу.       Несколько мгновений Итэр просто лежал, уткнувшись щекой в пыльную землю, чувствуя, как каждая песчинка впивается в кожу, оставляя на ней микроскопические царапины, как мелкий сор смешивается с потом, превращаясь в липкую, отвратительную корку, стягивающую лицо. Мир вокруг всё ещё качался, будто его сознание не успело вернуться вслед за телом. В ушах до сих пор стоял гул. Дыхание давалось с трудом, грудь болезненно сжималась под каждым вдохом.       Боль в плече никуда не исчезла.       Она не могла исчезнуть, она вросла в тело, пустила корни в каждую клетку плоти. Она больше не была той раздирающей вспышкой, что взорвалась в момент чудовищного хруста. Теперь она стала другой — глубокой, тупой, ноющей под кожей. Она напоминала о себе всё настойчивее, не позволяя даже надеяться на передышку.       Итэр осторожно втянул воздух сквозь зубы, стараясь не делать резких движений, чтобы не потревожить конечность, но даже это лёгкое движение отозвалось в плече глухим, тянущим спазмом, напоминанием о том, что теперь каждое движение будет пыткой.       Левая рука лежала рядом, на холодном камне, странно вывернутая, неподвижная. Пальцы были испачканы пылью и мелкой крошкой камня, под ногтями запеклась кровь — то ли содранная в бесплодных попытках уцепиться за землю, то ли когда впивался в собственную ладонь.       Он попытался пошевелить пальцами.       Сначала ему показалось, что приказ не дошёл. Но спустя мгновение пальцы едва дрогнули — неуверенно, словно проверяя не причинит ли это ещё больше боли.       От одного этого слабого движения по плечу тут же пробежала режущая вспышка боли, словно кто-то невидимый снова взялся за сломанную кость и провернул её в суставе. Итэр резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Перед глазами снова потемнело — не до полной черноты, а до той мутной, серой пелены, что застилает взор перед обмороком.       Рукой он не мог двигать вовсе — ни поднять, ни согнуть в локте, ни даже просто изменить её положение на несколько жалких сантиметров. Она лежала на холодном камне бесполезной конечностью, мёртвым грузом, напоминающим о собственной уязвимости, о том, как легко его сломали, как быстро превратили из путешественника между мирами в жалкую развалину, распростёртую в пыли. Даже мысль о том, чтобы поднять её, попытаться опереться, казалась чем-то невозможным. Но упрямство, которое всегда было сильнее здравого смысла, заставило его попробовать хотя бы немного сдвинуть плечо, проверить границы дозволенного.       Едва мышцы напряглись — всего на микроскопическое сокращение волокон — как боль вспыхнула мгновенно.       Она пронзила плечо так яростно, так беспощадно, словно сустав разорвали изнутри. Итэр не удержался и тихо зашипел сквозь стиснутые зубы, вжимаясь лбом в землю. Волна боли прокатилась по телу — сначала от плеча вниз по руке, по онемевшим мышцам, по неподвижным пальцам, затем вверх по шее, в затылок, в спину, в грудь, захватывая всё новые территории, всё новые участки плоти. Она растеклась по нервам горячей рябью, заставляя мышцы непроизвольно дрогнуть, сжиматься в бесконтрольных спазмах, добавляя к острой боли тупую.       Его дыхание сбилось, превратилось в рваные, поверхностные всхлипы, в попытки вдохнуть, которые тут же натыкались на новый спазм. Каждый вдох отдавался тупым эхом где-то под рёбрами, в том месте, где грудь встречалась с землёй.       Итэр стиснул зубы крепче — так крепко, что зубы, кажется, начали крошиться от этой попытки сдержать крик, рвущийся наружу из самой глубины груди.       Он больше не пытался двигаться. Вообще. Совсем. Ни рукой, ни плечом, ни даже пальцами — потому что знал: любое движение отзовётся новой вспышкой. Просто лежал, чувствуя, как пыль липнет к влажному от пота лба. Чувствуя, как холод камня медленно просачивается сквозь одежду, добавляя к боли ещё и этот неживой холод.       Тяжесть внезапно исчезла.       Нога Дотторе медленно соскользнула со спины Итэра, и давление, сковывавшее грудную клетку, пропало. Лёгкие жадно расправились, и воздух хлынул внутрь мощным потоком, заставляя грудь вздыматься высоко и судорожно, наполняя тело кислородом.       Но передышка длилась недолго.       В следующую секунду пальцы Доктора грубо ухватили ткань его одежды у самого ворота, сжали её. Рывок был резким и безжалостным, лишённым даже намёка на то, что Итэр может весить хоть что-то, может представлять хоть какое-то сопротивление.       Тело Итэра дёрнулось вверх, словно его подняли не за одежду, а за сам позвоночник. Ноги потеряли опору, и земля мгновенно ушла из-под них.       Мир качнулся. Всё вокруг пришло в движение — камни, тени, блеклое, искусственное небо этого проклятого места — всё смешалось в единый, кружащийся, тошнотворный водоворот, в котором невозможно было найти точку опоры. Перед глазами всё поплыло — превратилось в абстрактную мазню. Пространство закружилось с такой скоростью, будто его резко раскрутили на центрифуге. Желудок болезненно сжался, к горлу подступила тошнота.       И всего на короткий миг, сквозь мутную, колышущуюся пелену перед глазами, Итэр увидел впереди воду. Озеро.       Тёмная гладь тихо колыхалась под ним — колыхалась, отражая блеклый свет неба, фигуру Дотторе, его собственное беспомощное тело, висящее в чужих руках. Затем хватка исчезла. Дотторе просто разжал пальцы. Итэр рухнул вниз.       Холодная вода сомкнулась над ним сразу же. Удар был резким — ледяная волна прошлась по всему телу, от макушки до пят, проникая под одежду, впиваясь в кожу тысячами холодных игл.       Он погрузился под поверхность. Тьма сомкнулась над ним — тьма ледяной воды, которая приняла в свои холодные объятия, потащила вниз, в самую глубину, где не было ни света, ни воздуха. Холод пробирал до костей, до самого позвоночника, до той самой сердцевины.       Паника вспыхнула мгновенно, затмив собой всё: боль, страх, саму способность мыслить. Итэр рванулся вверх, барахтаясь в ледяной воде, отчаянно работая ногами и здоровой рукой, пытаясь удержать тело на поверхности, заставить его плыть. Вода взметнулась вокруг него шумными всплесками — она бурлила, пенилась, расступалась и снова смыкалась. Холодная, густая, как ртуть, она заливала лицо, мешала дышать, тянула вниз, к илистому дну.       Он не мог нормально держаться на плаву. Левая рука беспомощно болталась у тела — бесполезным грузом, который не только не помогал, но и мешал, делал каждое движение неловким. Едва мышцы плеча напряглись в тщетной попытке пошевелить рукой, как по ней ударила знакомая, чудовищная вспышка боли. Она словно пронзила плечо насквозь раскалённым прутом.       Итэр захлебнулся коротким криком который тут же оборвался, потому что вода хлынула в рот, в горло, в лёгкие, заполняя их удушливой массой, от которой хотелось кашлять, рвать, лишь бы избавиться от этого смертоносного вторжения. Он закашлялся, пытаясь одновременно выплюнуть воду и вдохнуть, пытаясь разорвать этот порочный круг, где каждое движение вызывало новую вспышку боли, каждая вспышка боли заставляла открывать рот, а открытый рот немедленно заполняла вода.       Вода застилала глаза мутной пеленой. Она смешивалась со слезами, с кровью из разбитых губ, с потом. Она попадала в уши, заливая слуховые проходы, лишая мир звуков, превращая его в глухое, ватное безмолвие, где слышны были только собственные судорожные всхлипы, только бульканье воды. Она заливалась в приоткрытый рот при каждой отчаянной попытке вдохнуть, не захлебнувшись.       Каждый вдох превращался в борьбу — битву с собственной беспомощностью, с чужой жестокостью. Каждое движение — даже просто попытка удержать голову над водой — превращалось в испытание на прочность, в проверку того, сколько ещё может выдержать это тело, прежде чем окончательно сдастся.       Он судорожно бил правой рукой по воде, молотил по ней с отчаянием утопающего, стараясь удержать голову над поверхностью хотя бы на несколько секунд. Но тело быстро уставало — мышцы, и без того ослабленные болью и холодом, отказывались работать, слабели с каждой секундой. А этот ледяной холод озера всё сильнее сковывал движения, выстуживал изнутри, забирал последнее тепло.       Дотторе неспешно двигался по воздуху над озером, ступал по невидимой дороге, проложенной специально для его неторопливой прогулки. Его шаги изящными, как у аристократа, прогуливающегося по собственным владениям.       Он сцепил руки за спиной в своей излюбленной позе наблюдателя, — и медленно обходил кругом барахтающегося в воде путешественника, описывая плавные, величавые круги. Его тень скользила по тёмной глади воды, то накрывая Итэра ледяным мраком, то отступая, чтобы через мгновение вернуться вновь, не давая забыть о своём присутствии.       Взгляд учёного скользил по Итэру внимательно, он изучал каждое движение, каждую судорогу, пробегающую по измученному телу, с тем же холодным любопытством, с каким энтомолог рассматривает булавку с наколотой бабочкой. Не было ни злости, ни раздражения, ни даже того садистского удовлетворения, которое можно было бы ожидать от палача, наслаждающегося муками жертвы — лишь чистое любопытство, с каким наблюдают за экспериментом.       Он остановился, зависнув в воздухе, как чёрная грозовая туча, готовая разразиться новыми бедствиями. Голова слегка наклонилась набок — тот самый птичий, изучающий жест, который он делал так часто, не осознавая этого.       — Любопытная ситуация, не так ли, — произнёс он наконец, голосом спокойным и даже почти участливым.       Он сделал несколько шагов по невидимой поверхности воздуха, продолжая обходить озеро по периметру.       — Ты не способен воспользоваться телепортацией, — продолжил он неторопливо,— Не можешь призвать силу элементов, которая прежде служила тебе столь верно, а теперь молчит.       Его взгляд скользнул вниз, туда, где Итэр отчаянно пытался удержаться на поверхности, хватая ртом воздух, захлёбываясь водой, теряя последние силы в неравной борьбе с ледяной стихией.       — И, разумеется, ты лишён возможности позвать на помощь. Ведь, как ты прекрасно понимаешь, — голос Дотторе стал ещё тише, ещё проникновеннее, — никто не придёт на твой зов. Никто не услышит твоих криков. Никто не бросится спасать тебя. Ты совершенно один.       Вода снова накрыла лицо Итэра — накрыла с головой, заливая рот, нос, глаза, уши, отрезая от мира, от воздуха. Он вынырнул, кашляя и хватая воздух ртом, жадно, пытаясь набрать в лёгкие хоть немного кислорода, прежде чем следующая волна снова утянет его вниз, а голос Доктора продолжал звучать над ним.       Дотторе остановился прямо над Итэром, возвышаясь над ним высокой, чёрной фигурой, заслоняя собой тот жалкий остаток света. Он сцепил руки за спиной крепче, до хруста пальцев в чёрных перчатках, и чуть склонился вперёд — совсем немного, ровно настолько, чтобы Итэр, поднимая голову над водой, мог видеть эту маску, которую никогда не забудет.       — Скажи мне, путешественник… — произнёс он с той интонацией, с какой задают риторические вопросы, не ожидая ответа, но наслаждаясь самим процессом вопрошания, — Чувствуешь ли ты теперь, каково это?       Пауза повисла в холодном воздухе свинцовым грузом, растягивая время, делая каждую секунду бесконечной пыткой ожидания.       — Быть обычным человеком.       У обычного человека нет дара телепортации — он не может раствориться в воздухе и через мгновение оказаться за тысячи вёрст от того места, где стоял. В его ладонях не вспыхивает пламя, он не подчиняет ветры, не призывает гром и не заставляет воду подниматься стеной. Стихии для него остаются тем, чем были всегда: далекими силами природы, которые не склоняются перед человеческой волей.       И сколько бы человек ни поднимал глаза к небу, сколько бы ни шептал молитв, сколько бы ни взывал к богам — чаще всего его слова растворяются в пустоте. Они поднимаются вверх, но не находят ответа. Небо остаётся таким же безмолвным, как и прежде. Мольбы гаснут, словно искры на ветру, и мир продолжает жить по своим суровым, несправедливым законам. Обычным людям не остаётся ничего, кроме как выживать. День за днём они учатся держаться на поверхности жизни, словно пловцы в холодной воде. Иногда течение тянет их вниз, иногда накрывают волны разочарований, бед и потерь. И тогда человек барахтается из последних сил, стараясь вдохнуть ещё немного воздуха, ещё немного надежды. Он цепляется за каждую возможность, за каждую слабую опору — лишь бы не уйти на дно. Прям как Итэр, оказавшийся посреди воды: вокруг бескрайняя глубина, под ногами нет твёрдой земли, а впереди — только неизвестность. И всё, что остаётся — это двигаться, грести, бороться с усталостью и страхом, надеясь, что где-то впереди всё же появится берег.       Дотторе продолжал медленно шагать по воздуху, погружённый в собственные рассуждения, в тот непрекращающийся внутренний диалог, который составлял, вероятно, основную часть его существования — диалог гения с самим собой, учёного с собственной мыслью. Его голос уже давно стих, но мысли всё ещё текли своим размеренным потоком, оценивая полученные данные и планируя следующие шаги этого исследования.       Учёный слегка тряхнул головой — едва заметное движение, скорее рефлекторное, чем осознанное, — словно стряхивая с себя вязкую паутину мыслей, что опутала сознание, уводя его в дебри абстракций, и вновь сосредоточился на происходящем внизу, на той реальности, что разворачивалась сейчас под его ногами.       — Хм… — едва слышно произнёс он.       Поверхность озера была почти спокойной. Лишь редкие, заметные круги медленно расходились по воде в разные стороны, расходясь всё шире и слабее, последние следы недавней борьбы.       Итэр на мгновение показался над водой. Его волосы потемнели от влаги, прилипли к лицу тонкими, мокрыми прядями, закрывая глаза, забиваясь в рот, в нос, мешая дышать даже в те короткие секунды, когда голова оказывалась над поверхностью. Голова едва держалась над водой, на последнем издыхании, словно тело под ней уже не слушалось.       Это был последний рывок. Затем вода сомкнулась. Светлые волосы исчезли под тёмной гладью. Круги, которые ещё секунду назад расходились от головы юноши, стали шире, медленнее и наконец совсем растворились в неподвижной поверхности. Озеро окончательно затихло, приняв свою жертву с той же невозмутимостью, с какой принимало опадающие листья или капли дождя. И на этот раз светлая макушка не появилась снова.       Дотторе смотрел вниз несколько секунд, не двигаясь. Он оставался спокойным, но на лице промелькнуло лёгкое раздражение — тень досады. Это было заметно по тому, как уголки губ слегка дернулись вниз, будто подавляя изобразить на лице гримасу явного недовольства.       — Хм, — повторил он уже чуть громче.       Глупая смерть путешественника совершенно не входила в его планы. Ведь в его планы вообще редко входили чьи-то смерти — по крайней мере, бессмысленные, лишённые той ценности, которую он привык извлекать из любых событий.       Он слегка поднял руку. В тот же миг мир вокруг дрогнул. Это нельзя было назвать толчком или ударом — скорее, сама ткань бытия издала неслышный для уха, но ощутимый каждой клеткой звук, похожий на вибрацию тугой струны. Пространство исказилось так, будто кто-то невидимый смял реальность, как тонкий лист бумаги. Озеро, воздух, холодный свет неба — всё на миг распалось на дрожащие фрагменты. Затем картина сложилась заново. Но уже в другом месте.       Теперь и Дотторе, и Итэр находились на Острове Хийси. Смена декораций произошла так естественно, словно они стояли здесь всегда — просто зритель моргнул и не заметил, как изменилась сцена. Сырая земля под ногами была покрыта редкой травой и тёмными камнями, поросшими бледным мхом. В воздухе чувствовалась свежесть и холодный ветер, скользящий между скал; он приносил запахи влажной коры, прелой листвы и далёкого моря, которое угадывалось где-то за горизонтом по едва слышному шуму прибоя.       Итэр упал на колени. Его тело согнулось вперёд, плечи задрожали мелкой дрожью. Здоровая рука уперлась в землю, пальцы вцепились в влажную почву так, будто он боялся снова потерять опору. Вторая рука безвольно лежала на траве, и даже сквозь одежду угадывалось, что она всё ещё причиняет боль — просто сейчас организм переключился на более насущные проблемы.       Кашель вырвался из груди судорожными толчками. Горло обожгло, и изо рта хлынула вода — мутная, с мелкими пузырьками воздуха. Он закашлялся снова — лёгкие пытались вытолкнуть из себя всю ту воду, которая успела заполнить их за те секунды, что он провёл под поверхностью. Каждая судорога проходила через всё тело, заставляя его дрожать и сжиматься.       Вода капала с волос, стекала по лицу тонкими струйками, падала на землю мелкими тёмными пятнами, тут же впитываясь в сухую почву. На траву упало несколько прозрачных капель, и они блестели в скудном свете, как рассыпанные стёклышки.       Он снова кашлянул, хватая воздух широко открытым ртом, но вдохи выходили прерывистыми — со свистом и хрипами, которые было больно слушать. Лёгкие всё ещё жгло, а грудь болезненно сжималась при каждом дыхании. Проходили секунды, дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубже и спокойнее, и лишь дрожь в плечах напоминала о том, что ещё минуту назад он был на грани, за которой нет возврата.       Голова кружилась. Мир вокруг шатался и плыл, словно Итэр всё ещё находился под водой. Он ещё крепче упёрся рукой в землю, стараясь не упасть лицом в траву — это было сейчас главным, удержаться, не позволить телу снова рухнуть в темноту, из которой оно только что выбралось. Пальцы сжались в грязи, оставляя глубокие следы, вдавливаясь в сырую почву так, словно от этого зависело всё его существование.       За его спиной стоял Дотторе — это ощущение было настолько ясным, что Итэру не требовалось оборачиваться, чтобы убедиться. Присутствие Предвестника словно давило на пространство позади, настойчиво напоминая о себе. Когда раздались шаги, путешественник резко поднялся на ноги, чуть не потеряв равновесие. Колени на мгновение подвели его после долгого напряжения, и ему пришлось сделать короткий, неловкий шаг вперёд, чтобы удержаться. Мысль была простой и упрямой: нельзя позволить Дотторе приблизиться. Слишком много раз он уже оказывался рядом, слишком легко нарушал любые границы и каждый раз это заканчивалось чем-то, чего Итэр предпочёл бы не переживать снова.       Он развернулся и поспешил в противоположную сторону, стараясь двигаться быстрее, чем позволяла усталость. Левая рука оставалась прижатой к телу: пальцы крепко удерживали её у локтя, чтобы она не болталась при беге и не отзывалась новой вспышкой боли. Шаги отдавались в висках глухим стуком, дыхание постепенно становилось неровным, но он продолжал идти, не глядя по сторонам. Лишь когда он всё-таки поднял голову, чтобы выбрать направление, движение само собой оборвалось. В нескольких шагах перед ним уже стоял Дотторе — спокойно, будто находился там всё это время.       Итэр резко остановился и машинально повернулся в другую сторону. Но стоило ему сделать шаг, как взгляд снова наткнулся на знакомую фигуру. Тот же силуэт, тот же безмятежный вид. Пространство словно складывалось вокруг Предвестника так, как ему было удобно; стоило путешественнику изменить направление, и Дотторе уже оказывался впереди, появляясь так быстро, что глаза едва успевали уловить момент.       — Отстань от меня! — вырвалось у Итэра.       Голос прозвучал куда слабее, чем он рассчитывал. В нём не осталось прежней уверенности, лишь сдавленная хрипота и поспешность, будто слова вырвались раньше, чем он успел придать им твёрдость. Крик больше напоминал попытку оттолкнуть происходящее хотя бы словами, раз уж расстояние больше не помогало.       Дотторе ответил тихим, низким смехом. Он не спешил — наоборот, двигался медленно и размеренно, происходящее его лишь забавляло. Его шаги были неторопливыми, словно он заранее знал, что торопиться нет необходимости. Расстояние сокращалось постепенно, и в этом неспешном приближении чувствовалась уверенность человека, который не сомневается в исходе. Для него это выглядело скорее игрой. И, судя по выражению его лица, прекращать её он не собирался.