Renegade

      Ночь окутала поселение оборотней тишиной, и лишь далёкий, едва слышный шум сосен её нарушал. Хосок завозился во сне, инстинктивно ведя рукой по простыням, чтобы найти привычное тепло, обнять мужа за талию и притянуть к себе, вжимаясь носом в родной затылок. Но пальцы наткнулись лишь на остывшую ткань.       Сон мгновенно слетел. Сонно приподнявшись на локтях, альфа проморгался, щурясь в слабом лунном свете, который просачивался в комнату. Юнги не было рядом, но его силуэт отчетливо виднелся у окна. Омега сидел на широком подоконнике, подтянув одну ногу к груди, а ладонью медленно, почти неосознанно поглаживал свой живот. В этом жесте было столько хрупкости и задумчивости, что сердце Хосока пропустило удар.       — Эй, кроха… — голос альфы прозвучал хрипло от недавнего пробуждения. — Почему не спишь?       Он поднялся, чувствуя, как по ногам мазнул сквозняк, и в несколько шагов преодолел расстояние до окна. Юнги обернулся. Его глаза, обычно тёплые и внимательные, сейчас казались двумя глубокими колодцами, полными застарелой печали.       — Прости, что разбудил, Хо… — Юнги не убрал руку с живота, лишь плотнее прижался спиной к оконной раме, когда альфа замер рядом. — Просто на меня нахлынули воспоминания. Совсем дурацкие. Озеро вспомнил, — замолчал омега, после чего повернулся к своей паре и обнял его руками и ногами. — Я так рад, что у меня появился ты! Если бы ты не вытащил меня тогда, то…       Хосок нежно обнял свою беременную кроху и прижал к плечу его голову, поглаживая по спине. Он старался всем видом показать, что он рядом, но из груди раздалось рычание — защитный инстинкт, который всегда просыпался при упоминании прошлого Юнги.       — Тише, мой маленький. Всё позади, мы с тобой семья. Ты жив и здоров и носишь наших волчат.       Хосок замер, его пальцы сильнее прижали Юнги к себе. Он поднял голову и начал ласково тереться о холодный нос омеги собственным, успокаивая. Эта тема редко поднималась в их разговорах, оставаясь болезненным шрамом на их общей истории. ​      — Я до сих пор иногда вижу это во сне, — признался Юнги, снова опуская взгляд на свои руки. — Тот момент, когда твои руки выхватили меня из темноты.       Хосок, как самый любящий и заботливый альфа, взял на руки своего омегу, который весил как пушинка, и понёс к кровати, параллельно то потираясь носом об его щеку, то вдыхая аромат с запаховой железы на шее, что правда помогало Юнги медленно, но уверенно успокоиться. ​      — Ты больше никогда не будешь один у того озера, кроха. Тебя никто никогда не обидит, — твёрдо прошептал он. — Давай лучше вспомним нашу красивую историю любви, чтобы в будущем рассказывать её нашим деткам, — улыбнулся альфа, укладывая своего супруга на постель, и сам лёг рядом, укрывая обоих тёплой шкурой.       — А ничего, что эти детки зачались с великим трудом…       — Тш. Этот момент мы упустим, — резко отрезал Хосок.       ​Юнги прикрыл глаза, позволяя памяти утянуть его на пять лет назад, в тот серый, промозглый день, когда его жизнь фактически началась заново.

Пять лет назад…

      Жаркий июльский день плавил лесную смолу, превращая воздух в густое месиво из запахов хвои и разогретой земли. До полной луны оставалось меньше месяца — время, когда кровь альф начинает бурлить, требуя если не драки, то горячего тела под боком. Требуя пару на всю жизнь. Но Хосок, вопреки законам природы, всё ещё оставался одиночкой.       Вокруг него крутилось немало омег. Были и статные самки с сильными бёдрами, способные выносить крепкое потомство, и гибкие самцы, зазывно постреливающие глазами. Но Хосок лишь вежливо кивал и проходил мимо. Все они в их стае казались ему какими-то… слишком прямолинейными. Грубыми, холодными, пахнущими охотой и сырым мясом. А Хосок, пряча это глубоко внутри под маской жизнерадостности, мечтал о другом. О ком-то нежном, хрупком, кого хотелось бы не просто «взять», а оберегать как зеницу ока, закрывая собой от всего мира.       Ему было двадцать — пик силы, и сородичи не упускали случая пройтись по его «целомудрию». Прямо как сейчас.       — Эй, Хос, ну чё там, когда обзаведёшься омегой наконец? — щуплый альфа по имени Намги злорадно хлопнул сородича по плечу, заливаясь противным лающим смехом.       — Не твоего ума дело, — Хосок дёрнул плечом, грубо скидывая чужую руку, и нахмурился, глядя под ноги на сплетения корней.       Группа из пяти альф пробиралась сквозь густую рощу к западной границе. Патрулирование было делом серьёзным: соседняя стая северян совсем в край обнаглела. Они не просто воровали пропитание, они метили чужую территорию, заходя вглубь владений Намджуна, словно проверяя вожака на прочность.       — А может, он вообще бракованный? — подлил масла в огонь другой альфа, идущий следом.       — Точняк! — Намги заржал ещё громче, перепрыгивая через поваленный ствол. — Я-то думаю, чего он носом водит от всех омег. Так и скажи, что не способный на потомство. На омег не встаёт?       — Завалите свои вонючие пасти, — Хосок остановился, и его голос стал похож на рычание. Внутри него уже буквально всё клокотало. — Я не бракованный и оправдываться перед вами не собираюсь.       — Смотрите, какой нервный! — не унимался Намги, кривляясь перед остальными. — Точно член не встаёт. Как девка ломается, право слово.       Это стало последней каплей. Контроль, который Хосок удерживал последние километры, лопнул, как воздушный шар. Одним резким, нечеловечески быстрым движением он бросился на Намги. Прямо в прыжке его тело выгнулось, одежда затрещала, и на траву приземлился уже не человек, а массивный золотисто-коричневый волк. Хосок повалил сородича, вминая его в мягкий мох, и с рыком начал буквально грызть бедолагу. Намги, не ожидавший такой ярости, заскулил, пытаясь закрыть горло руками.       — Хосок, фу! Остынь! — закричали остальные, кидаясь их разнимать.       Его оттаскивали за загривок, хватали за задние лапы, но Хосока уже было не остановить. В его глазах плескалось что-то бешеное, из пасти летела пена, а в голове стучала одна мысль: разорвать этих балаболов на куски. Ему было плевать, что за нападение на своих Намджун выпишет ему таких люлей, что мало не покажется. Пускай. Лучше получить взбучку от вожака, чем ещё минуту слушать этот ядовитый треп.       Хосок тяжело дышал, стоя над поверженным противником. Шерсть на загривке стояла дыбом, а из пасти капала слюна, смешанная с чужой кровью. Остальные альфы замерли, прижав уши — они не ожидали, что всегда улыбчивый и солнечный Хосок может превратиться в такого беспощадного демона. Рык, вырвавшийся из его груди, заставил птиц сорваться с окрестных деревьев.       ​— Ещё хоть слово… — прохрипел он, наполовину обернувшись обратно в человека, но всё ещё сверкая хищным золотом глаз. — И я вырву вам языки.       Вырвавшись из рук товарищей, Хосок не стал оборачиваться. Он просто рванул вглубь леса, подальше от патрульной тропы, выплёскивая гнев в бег. Его лапы мощно впивались в дёрн, а в ушах свистел ветер. Он бежал долго, пока запах своих не выветрился окончательно, сменившись чем-то чужим, ранее неизвестным Хосоку.       Рычание в его груди постепенно утихло, сменившись тревожным осознанием, что он зашёл слишком далеко. Гнев ослепил его, заставив пересечь невидимую черту, за которой деревья казались выше, а тени — гуще. Это была северная территория. Земля врагов, где любому чужаку светила в лучшем случае быстрая смерть, в худшем — долгие пытки в ямах. Воздух здесь был другим. Тяжёлым, липким, пропитанным приторно-сладким ароматом спелых ягод и цветущего разнотравья. Хосок, всё ещё в облике волка, припал к земле, почти сливаясь с подлеском. Чутьё вопило об опасности, но любопытство, его вечный порок, заставило двигаться вперёд.       Впереди, за плотной стеной кустарника, послышались голоса. Звонкие, мелодичные, перемежающиеся беззаботным смехом. Хосок бесшумно пробрался через заросли папоротника и замер, затаив дыхание. На залитой золотым светом поляне резвилась небольшая стайка омег. Зрелище было почти сказочным. Кто-то из них лежал в высокой траве, подставляя лица жаркому июльскому солнцу, кто-то увлечённо плел венки из лютиков, примеряя их друг другу под задорное хихиканье. Большинство же возилось в малиннике, наполняя корзины крупными, истекающими соком ягодами.       Среди этого шумного, пёстрого цветника Хосок сразу выделил его. Крошечный омега стоял чуть поодаль от остальных. Он не смеялся, не вступал в общую беседу, а лишь молча и сосредоточенно собирал малину в свою плетёную корзину. Его движения были какими-то заторможенными, механическими, словно он находился не здесь, а в каком-то своём, сером и холодном мире.       — Ой, мальчики, скоро полнолуние! Мне так волнительно, — с придыханием произнёс один из омег, поправляя венок на голове. — Вдруг Джуджи не захочет меня пометить? Я же с ума сойду!       — Я тоже переживаю, — подхватил другой, с волосами цвета спелой пшеницы, сердито топнув ногой. — На моего альфу несколько омег рты разинули! Все только и ждут, когда он оступится. Вон, Юнги хорошо! — он кивнул в сторону того самого молчаливого омеги. — На него сам вожак глаз положил. Будет жить в достатке, самым лучшим мясом питаться, горя не знать.       Хосок почувствовал, как шерсть на загривке снова шевельнулась от странного предчувствия. Он перевёл взгляд на Юнги.       Тот даже не обернулся на слова соплеменников. Но Хосок, обладавший острым зрением хищника, заметил, как вздрогнули его тонкие плечи при упоминании вожака. Юнги продолжал тянуться к ягоде, и в этот момент широкая полоса солнечного света упала на его предплечье, обнажив из-под задравшегося рукава сине-чёрный след от грубых пальцев.       Это не было «счастьем». Это было клеймом обречённого.       — Юнги-я, тебе так повезло! — улыбнулась одна из омег, закинув в рот крупную ягоду и жмурясь от удовольствия. — Стать парой вожака… Это же статус, защита. Весь лес будет у твоих ног.       — А я, наоборот, слышал, что наш вожак любить не умеет, — подал голос другой омега, понизив тон до пугливого шёпота. — Говорят, ему нужна омега только для утех и породистого потомства. Поматросит, обрюхатит, а как только щенок родится — забирает его, а омегу вышвыривает на задворки стаи до следующего гона.       — Это правда? — все присутствующие разом замолкли, уставив любопытные взгляды на Юнги.       Хосок, затаившийся в тени густого папоротника, чувствовал, как внутри всё переворачивается. В его стае у Намджуна отношения строились на уважении, на выборе сердца. А здесь… Здесь пахло не семьёй, а племенным заводом. Вожак северных был известен своей неотёсанной силой и скотским отношением к слабым. Для него омега была не душой, а инкубатором. Юнги не «повезло», он стоял на краю пропасти, за которой его ждала участь брошенной, использованной вещи, у которой отобрали самое дорогое — детей.       Юнги наконец оторвался от куста. Его пальцы, испачканные в малиновом соке, слегка подрагивали. Он медленно повернул голову к соплеменникам, и Хосок впервые разглядел его лицо вблизи — бледное, с острыми скулами и глазами, в которых плескалась такая бесконечная, выжженная пустыня, что у альфы защемило под рёбрами.       — Может, перестанете галдеть без умолку? — Юнги сжал губы в тонкую белую полоску. Его голос был тихим, но упрямым. — Мне уже всё равно каков вожак. Будет он меня бить или кормить лучшим мясом — какая разница, если итог один? — он с силой вогнал корзину в густую траву и посмотрел куда-то сквозь них, в сторону леса. — Моя жизнь мне всё равно не принадлежит. Так какая разница, кто именно её заберет?       Омеги притихли, испуганно переглядываясь. В этой честности было слишком много горечи, которую они, привыкшие мечтать о красивых обрядах, не хотели в себя впускать. Хосок, наблюдая за этим крошечным, но удивительно стойким существом, внезапно поймал себя на мысли: он не хочет уходить. Он смотрел на Юнги и понимал — этот омега не «хрупкий цветок», он — раненая птица, которая забыла, как летать. И Хосоку до одури, до зуда в клыках захотелось стать тем ветром, который снова поднимет его в небо.       Но они из разных стай.       Не положено.       Хосок рванул прочь, не разбирая дороги. Мощные лапы бесшумно впивались в мягкий мох, но в ушах всё ещё стоял этот надломленный ледяной голос: «Моя жизнь мне всё равно не принадлежит».       Внутри альфе было паршиво. Его подростковые мечты о «хрупком омеге» только что столкнулись с суровой, уродливой реальностью. Это не была сказка. Это была бойня, где у самого красивого существа, которое он когда-либо видел, методично вырывали душу. Ведь хрупкие омеги не могут заступиться за себя, дать отпор. Тем более вожакам. Тысяча мыслей роились в голове, мешая сосредоточиться на беге. Помочь? Как? Выкрасть?       «Идиот, — одёрнул он сам себя, перепрыгивая через поваленную сосну. — Ты его даже не знаешь. Он закричит, сбегутся псы Кана, и вы оба закончите жизнь на обрядовом столбе».       Сердце колотилось в рёбра, но уже не от ярости на Намги, а от странного чувства ответственности за того, чьего имени он даже не имел права произносить. И кого видел впервые в жизни. Хосок вылетел на нейтральную полосу, тяжело дыша, и обернулся в человека, прислонившись спиной к шершавому стволу дуба. Он не мог просто уйти. Не мог вернуться к патрулированию и делать вид, что всё нормально, пока там, за невидимой чертой, крошечный омега покорно ждал своей участи. Что-то в этом Юнги действительно зацепило Хосока.       — Нужно действовать иначе, — прошептал альфа в пустоту леса, вытирая пот со лба.       Его план созрел мгновенно, дикий и опасный. Он будет приходить сюда. Каждый день. Он станет тенью, невидимым хранителем, который изучит каждый шаг этого омеги, каждый его вздох и каждый маршрут. Хосок хотел понять, что скрывается за этой выжженной пустыней в глазах Юнги. Есть ли там ещё хоть искра жизни, за которую можно зацепиться, чтобы вытащить его из этого ада? С этого дня северная граница перестала быть для Хосока просто «работой». Она стала его одержимостью.       Следующие несколько недель превратились для Хосока в странный лихорадочный ритуал. Он уходил к границе ещё до рассвета, когда лес только начинал умываться росой, и возвращался глубокой ночью, пропахший чужими травами и терпкой сладостью. Альфа стал тенью, бесплотным духом, скользящим по самой кромке вражеской территории. Он наблюдал. Сначала из-за густого сплетения орешника видел, как Юнги снова собирает ягоды, стараясь держаться поодаль от шумных соплеменников. Хосок ловил каждое движение тонких пальцев, замечал, как омега иногда замирает, глядя в пустоту, словно прислушиваясь к чему-то, чего не слышат остальные.       Омега был до того запуган, что шугался каждого шороха. От вскриков птиц вздрагивал, от смеха других омег вздрагивал. Боялся всего.       Юнги казался ему фарфоровой куклой, которую по ошибке бросили в терновник: слишком бледный, слишком тихий, слишком… нездешний. Потом был день в грибной роще. Хосок, затаив дыхание, припал к земле в зарослях крыжовника, когда Юнги прошёл буквально в пяти метрах от него. Омега наклонялся к земле, осторожно срезая боровики, и в лучах полуденного солнца его светлая кожа казалась почти прозрачной. Хосоку хотелось выйти, коснуться его плеча, просто проверить — настоящий ли? Но Юнги никогда не был один. Его всегда окружала свита из болтливых омег, чьи звонкие голоса резали слух Хосока, как ржавая пила. Они смеялись, сплетничали и без конца упоминали «удачу» Юнги, не замечая, как тот с каждым словом ещё сильнее уходит в себя.       Глупые омеги, которые совершенно ничего не понимают.       Хосок злился. Он жаждал одиночества — тишины, в которой мог бы в полной мере насладиться любованием этого крохи, не деля его ни с чьими косыми взглядами. И вот, наконец, случай представился.       Вечер опустился на лес внезапно, окрасив небо в цвета спелой сливы. Юнги отделился от группы раньше остальных, сославшись на усталость, но пошёл не к поселению, а в сторону заброшенной тропы, ведущей к озеру. Хосок следовал за ним, перепрыгивая через коряги бесшумно, словно лапы его были подбиты бархатом. Озеро встретило их тяжёлой, зеркальной тишиной. Юнги медленно подошёл к самой кромке воды, где из земли торчал старый, обросший мхом валун. Он сел на него, подтянув колени к подбородку, и обхватил их руками, будто пытаясь сжаться, стать ещё меньше, чтобы мир перестал его замечать.       Хосок замер в десяти шагах, скрытый густой тенью старой ивы. Его янтарные глаза горели в полумраке, не отрываясь от хрупкого силуэта. В какой-то момент Юнги запел. В голосе его зазвучала бесконечная тоска и боль. Мягкий нежный голос с оттенком хрипотцы задрожал в воздухе, выводя тоскливую, тягучую мелодию, больше похожую на вой. Слова были неразборчивы, похожи на шелест осенней листвы или плач ветра, но в каждой ноте сквозило беспросветное одиночество, что у Хосока заныло в груди. Он сам чуть ли не волком завыл с ним на пару. Омега пел своей единственной подруге — темноте, не подозревая, что прямо сейчас его жизнь находится под прицелом самого преданного, самого жадного и самого нежного взгляда во всём лесу.       Юнги замолчал мгновенно. Сладкая тоска песни оборвалась на высокой ноте, сменившись сдавленным вскриком. Омега вскочил на ноги, едва не соскользнув с влажного валуна, и тут же «встал на дыбы» — плечи напряглись, позвоночник выгнулся дугой, а в глазах заплескался первобытный, дикий ужас загнанного зверька.       Хосок медленно, стараясь не делать резких движений, вышел из темной тени ивы. Свет луны упал на него, но взгляд альфы зацепился не за опасность, а за перемену в облике крохи. Ещё вчера мягкие тёмные пряди касались плеч омеги, а сегодня на их месте красовался короткий, неровный, забавный «ёжик». Пряди топорщились в разные стороны, открывая тонкую шею и делая Юнги ещё более беззащитным и трогательным.       — Ты даже с таким причесоном очень красивый, — не удержался Хосок, мягко улыбнувшись. Его голос в тишине у озера прозвучал бархатно и успокаивающе.       — Не подходи! Стой где стоишь! — Юнги дёрнулся назад, лихорадочно шаря рукой по земле. Пальцы сомкнулись на тяжёлой сухой палке. Он выставил её перед собой, направляя на чужака, словно это был клинок, а не кусок дерева. — Ты… ты меня изнасиловать пришёл, да?..       Вопрос ударил Хосока под дых. Что-что, а этого он никак не ожидал. Да, он немного отбитый на голову, но точно не насильник. Наоборот, альфа хочет показать, что жизнь должна быть без насилия.       — Нет-нет, ты чего? — Хосок замер, подняв открытые ладони вверх. — Я просто наблюдаю за тобой, — Юнги недоверчиво выгнул бровь, не опуская своей импровизированной защиты. Его губы дрогнули в горькой усмешке.       — Наблюдаешь? — повторил он, и в голосе прорезались стальные нотки. — Чтобы выбрать момент поудобнее и загрызть меня?       — Да, согласен, это странно звучит, но постарайся поверить, ладно? — Хосок медленно, подчёркнуто мирно опустился прямо на траву там же, где стоял. Он не приближался ни на сантиметр, сохраняя дистанцию, которая позволяла хрупкому омеге чувствовать себя в относительной безопасности.       Юнги продолжал стоять, вцепившись в палку так, что побелели костяшки пальцев. Он смотрел на Хосока как дикий, испуганный волчонок, совершенно растерянный от такого поведения. За ним наблюдали? Просто смотрели? В его мире за омегами наблюдали только для того, чтобы оценить их пригодность или силу.       — Зачем ты за мной наблюдаешь? Кто ты такой? — Юнги наконец тоже сел, но палку к груди прижал крепко, не выпуская из рук.       — Понравился мне ты, вот зачем, — просто и честно признался Хосок, глядя прямо в глаза омеги своим тёплым, янтарным взглядом. — Я из стаи Намджуна. Хочу забрать тебя к нам. Мы оба не дураки и понимаем, что тебе там не место.       У Юнги перехватило дыхание. Стая Намджуна. Враги. Те, о ком вожак Кан рассказывал с ненавистью. Но альфа перед ним совсем не походил на монстра. Он сидел на траве, улыбался и смотрел так, будто Юнги был не случайной добычей, а самым ценным сокровищем во всём лесу. Но на деле Хосок нёс какую-то несуразицу.       — Уходи, тебе нельзя тут быть. Мой альфа, если узнает, то точно… — Юнги не успел закончить, слова застряли в горле, когда он встретился с невозмутимым взглядом чужака.       — Изверг твой альфа, — спокойно перебил Хосок, лениво откинувшись на траву и подложив руки под голову. — Я слышал от омег из твоей стаи, что вожак омегами пользуется. Ты спросишь «откуда»? Я отвечу — я патрулировал границы и забрёл на вашу территорию. Там я тебя впервые и увидел.       Юнги замер. Его губы беззвучно шевельнулись, как у рыбы, выброшенной на берег. Поражение, смешанное с липким стыдом, накрыло его волной — значит, этот болтливый альфа видел его позор? Видел, как о нём судачат, что на него смотрят, как на вещь в витрине? Он нахмурился, ещё сильнее вжимаясь в собственные колени, словно пытаясь стать невидимым. Вот же стыдобище.       — Даже если так, тебе-то какое дело? — голос омеги прозвучал глухо.       — Нравишься мне, говорю же. Нутром чувствую, что ты мой истинный, — Хосок широко улыбнулся, и в этой улыбке было столько бесшабашного света, что в груди Юнги что-то болезненно ёкнуло, вступая в конфликт с привычной ледяной пустотой.       — Не говори глупостей, — Юнги грустно вздохнул и отвёл взгляд в сторону чёрной озёрной глади. — У меня есть альфа, а ты вообще из стаи наших врагов. Между нами пропасть, парень.       — Плевать, — уверенно заявил Хосок, поднимаясь с травы. Его движения были текучими и властными. — Плевать мне на все законы. Если мне что-то по духу — оно будет моим. Надо будет, вожаку твоему вызов брошу.       Хосок начал медленно сокращать дистанцию. С каждым шагом до Юнги доносился его чистый, будоражащий запах чего-то лёгкого, свежего, который бесцеремонно вступал в схватку с тяжёлым, едким и отвратительным ароматом чужого альфы, осевшим на одежде омеги.       «Отбитый на всю голову», — пронеслось в мыслях у Юнги.       Он должен был вскочить, закричать или хотя бы снова замахнуться своей палкой, но вместо этого остался сидеть, не шелохнувшись. Страха не было. Злости тоже. Было только странное, пугающее оцепенение и любопытство. Неужели в этом мире правда существует кто-то, готовый пойти против всех ради того, кого видит лишь изредка и издалека? Хосок остановился всего в паре шагов, и Юнги пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза.       — Ты сумасшедший, — прошептал омега.       — Возможно, — Хосок протянул руку, но не коснулся, лишь завис ладонью в паре сантиметров от колючего «ёжика» волос Юнги. — Но я не позволю тебя загубить. Расскажи мне… зачем ты состриг волосы? Это он сделал?       Хосок медленно опустился на траву рядом с Юнги. Он намеренно оставил между ними небольшое расстояние — тонкую границу безопасности, которую омега мог контролировать. Однако, несмотря на дистанцию, альфа не мог заставить свои инстинкты замолчать: его ноздри жадно трепетали, улавливая за едким шлейфом чужака-вожака истинный запах Юнги.       Омега дёрнул плечом, сильнее обхватывая свои колени. Его пальцы нервно перебирали ткань штанин.       — Скоро полнолуние, — выдохнул он, и облачко пара сорвалось с его губ. — Кан любит всё красивое. Он называл мои кудри «чёрным шелком» и постоянно хватал за них, когда… когда хотел показать, кто здесь хозяин, и был мной недоволен. Я подумал, что если стану уродливым, то он потеряет интерес. Что, если я испорчу «товар», он выберет кого-то другого из тех омег, что так по нему сохнут.       Юнги поднял руку и коснулся своих жёстких, торчащих в разные стороны волос.       — Но это не помогло, да? — догадался альфа, чувствуя, как кулаки сами собой сжимаются.       — Он только разозлился, — Юнги опустил голову на колени, пряча лицо. — Сказал, что шкура всё равно останется нежной, как бы я ни стригся. Сказал, что наденет на мою голову мешок во время брачной ночи. И добавил, что в полнолуние пометит меня при всей стае, чтобы ни у кого не возникло сомнений, чья я вещь.       Хосок слушал это, и внутри него буквально закипала кровь. Да как он смеет вообще?! Этот крошечный омега пытался бороться единственным доступным ему способом — лишая себя красоты, калеча свой образ, лишь бы сохранить остатки свободы. И всё из-за какой-то мрази. Альфа прямо сейчас хотел встать, задрать рукава и пойти набить морду этому Кану, но сдержал себя.       — Ты не вещь, Юнги, — голос Хосока прозвучал так твёрдо, что омега невольно вздрогнул. — И ты не уродливый. С этими волосами ты похож на маленького ершистого зверька, у которого есть зубы. Мне это нравится куда больше, чем покорные пряди. Если этот хуй будет своё я показывать, укуси его за яйца.       Юнги впервые за вечер посмотрел на него без тени подозрения — только с бесконечным удивлением. Никто и никогда не говорил ему таких слов. Приятно, правда приятно.       — Ты правда отбитый, — прошептал Юнги, и в уголках его губ на мгновение промелькнуло подобие улыбки. — Тебе пора уходить. Мне нельзя находиться с другими альфами, но твой совет я рассмотрю.       Хосок потянулся к своему запястью. Тонкими, уверенными пальцами он развязал алую плетеную нить — простую, но прочную, впитавшую запах хвои и его собственной кожи. Он протянул её Юнги, и тот, поколебавшись секунду, раскрыл ладонь, позволяя уложить подарок на бледную кожу. Красный шнурок выглядел на руке омеги как тонкий след от пореза, но на ощупь он был тёплым.       — Возьми. Это свяжет нас, пока меня нет рядом, — голос Хосока стал серьёзным. — Я за тобой приду позже, Юнги. Обещаю. Я вытащу тебя из его лап, чего бы мне это ни стоило.       Юнги смотрел на нить так, будто это было самое странное и опасное оружие в мире. Он сжал кулак, пряча подарок, и почувствовал, как бешено колотится сердце — не от ужаса перед Каном, а от этого безумного обещания чужака. Да, Юнги поверил, но разве мог не? Он ещё юн и мал, ему легко вселить надежду. Хосок поднялся, напоследок мазнув взглядом по хрупкому силуэту у воды, и неспешно побрёл в сторону чащи, туда, где заканчивались владения северян.       — Погоди! — вскрикнул Юнги, заставляя альфу замереть и полуобернуться у самой кромки густых зарослей.       — Да? — Хосок вопросительно вскинул бровь.       — Как тебя зовут? — голос омеги сорвался, став совсем тонким. Ему жизненно необходимо было знать, чьё имя теперь будет согревать его в холодные ночи перед полнолунием.       — Мин Хосок, — альфа улыбнулся своей фирменной, обезоруживающе тёплой улыбкой, от которой в груди у Юнги окончательно рухнула последняя ледяная стена.       Через мгновение листва сомкнулась за его спиной, и Хосок исчез, оставив после себя лишь запах мяты, надежду и красную нить, крепко зажатую в маленьком кулаке.       Дорога до дома вожака казалась Юнги бесконечной полосой препятствий. Каждый шорох в кустах заставлял сердце испуганно ёкать, а пальцы в кармане до белизны суставов сжимали красную нить. Это был его единственный секрет, его крошечный якорь в море отчаяния. Родители, опустив глаза, отдали его Кану неделю назад — вожак «настоял» на их совместном проживании, а в их стае слово вожака было законом, который не обсуждался. После этого они отреклись от собственного сына и потеряли к нему интерес.       Юнги был зол и обижен на них. Пообещал сам себе, что, когда у него будут волчата, он всегда будет помогать им, как родитель. Ни за что не отдаст какому-то вонючему альфе на растерзание. Юнги будет лучшим отцом.       Юнги сидел на кухне, тускло освещённой единственной лампой. Перед ним стояла тарелка с мясом, но аппетита не было. Он медленно, механически, отрывал крошечные кусочки, стараясь не думать о том, что через несколько недель его жизнь окончательно превратится в Ад.       Тишина дома взорвалась грохотом входной двери.       Юнги вздрогнул, инстинктивно втянув голову в плечи. Тяжёлые, неритмичные шаги приближались, и вместе с ними в комнату ворвался запах гнилой листвы и застарелого пота — агрессивные, давящие феромоны Кана заполнили пространство, вытесняя кислород.       — Юнги-и-и, — мерзко, с издевкой протянул вожак, вваливаясь на кухню.       Он выглядел пугающе: глаза бешеные, налитые кровью, ноздри раздуты, а вена на шее вздулась так сильно, что, казалось, она вот-вот лопнет, забрызгав всё вокруг его гнилой злобой. Кан выдвинул стул, и тот противно, режуще скрипнул по полу. Альфа уселся прямо напротив Юнги, нависая над ним всей своей массивной тушей. Омега почти вжался в ледяную стену за спиной, чувствуя, как внутри всё заледенело.       — Есть серьёзный разговор к тебе, — прохрипел Кан, и его тяжёлый взгляд впился в бледное лицо Юнги. — Ты почему, шалашовка такая, уходишь от группы омег вглубь леса, а? Я тебе доверял, отпускал без сопровождения, куда ты хочешь, а ты под шумок бегаешь в лесок, оказывается. Небось, брюхатый уже от какого-нибудь залётного пса?       — Нет, ты же знаешь, я бы никогда… — начал Юнги, его голос дрожал, а руки под столом судорожно сжали в кармане красную нить Хосока, ища в ней хоть каплю защиты.       — Не ври мне! — взревел Кан.       В ту же секунду он вскочил, и одним резким движением смахнул тарелку со стола. Фарфор с оглушительным звоном ударился о пол, разлетаясь на острые осколки, а куски мяса покатились по грязным доскам.       — Маленький сукин сын! — Кан перегнулся через стол, хватая Юнги за воротник рубахи и притягивая к себе так близко, что омега почувствовал его зловонное дыхание. — Ты думал, я не узнаю? Мои беты чуют чужака на границе. От тебя несёт мятой и хвоёй, Юнги. Откуда этот запах? С кем ты тёрся у озера?!       Юнги зажмурился, чувствуя, как слёзы предательски жгут веки, но в голове набатом стучало только одно имя: Мин Хосок. Он не мог его предать. Только не его.       — Пусти… пожалуйста. Кан, мне больно, — Юнги сжался, пытаясь отцепить мёртвую хватку альфы от своего ворота, но пальцы вожака только сильнее впились в ткань, перекрывая кислород.       Кан не ударил. Он сделал кое-что похуже. Он наклонился к самому уху Юнги, и его голос из яростного рева превратился в ядовитый, вкрадчивый шёпот, от которого по коже поползли ледяные мурашки.       — Ты думаешь, я дурак, Юнги-я? — обдал он его тяжёлым запахом агрессии. — Думаешь, я не вижу, как ты хвостом метёшь? Так вот послушай меня внимательно. Мне плевать, кто там ошивался у границ. Завтра же, как только луна взойдёт чуть выше деревьев, я посажу тебя на свой узел. И я не сниму тебя с него всю ночь. Я пропитаю тебя своим запахом так глубоко, что даже через десять лет от тебя будет нести только мной. Чтобы ни одна псина не смела даже дышать в сторону моей беременной омеги. Ты родишь мне сильных щенков, и это единственное, для чего ты мне нужен.       Кан резко разжал пальцы и с силой оттолкнул Юнги от себя. Омега, не удержав равновесия, отлетел назад. Раздался глухой, тошнотворный звук — затылок встретился с бревенчатой стеной. В глазах на мгновение потемнело, вспыхнули искры, а по шее разлилась тупая боль. Юнги сполз на пол, подтягивая колени к груди. Крупные, горькие слёзы обожгли щеки, капая на грязные доски рядом с осколками разбитой тарелки.       — Убирайся с глаз моих. Чтобы завтра к закату ты был готов, — выплюнул Кан и, тяжело топая, вышел из кухни, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.       Юнги остался один в давящей тишине. Он зажмурился, до боли впиваясь пальцами в свои короткие, ершистые волосы, будто пытаясь вырвать из головы саму память о голосе вожака.       «Ненавижу, ненавижу, ненавижу!» — выл он внутри себя, захлёбываясь беззвучным криком.       В кармане жгла кожу тонкая красная нить. Юнги судорожно сжал её в кулаке, прижимая к губам. Перед глазами стояла тёплая, солнечная улыбка Хосока и его янтарные глаза, в которых не было ни капли той грязи, которой только что облил его Кан. В этот момент в нём что-то окончательно сломалось. Жизнь правда потеряла все краски. Не хотелось ничего. Ни говорить, ни смеяться, ни плакать. В голове всплыло чёткое осознание, что мир ничего не потеряет и всем будет всё равно, если Юнги не станет.       Он не может. Он больше так не может.       Юнги не чувствовал холода утренней росы, пропитывающей его одежду, не слышал первых птиц. Даже не помнил, как оказался на этом чёртовом озере. Внутри него воцарилась пугающая, абсолютная тишина. Мир стал плоским и чужим. Кан просто найдёт новую игрушку, родители вздохнут с облегчением, избавившись от проблемного сына, а стая продолжит свою грызню за кости. Юнги был лишним элементом в этом жестоком механизме.       «Я больше не могу. Просто не могу», — эта мысль была единственной чёткой точкой в его сознании.       Он шёл к чёрному озеру не таясь. Ему было плевать на патрули. Ноги несли его к тому самому валуну, где ещё недавно сидел тот странный, пахнущий лесом альфа. Юнги сунул руку в карман и коснулся красной нити. На мгновение пальцы дрогнули, но он тут же отдёрнул их, словно обжёгся. Даже Хосок — это просто красивая галлюцинация, случайная искра, которая не сможет согреть его вечную мерзлоту. Он не хотел быть спасённым, он хотел тишины.       Озеро встретило его зеркальной неподвижной гладью. Вода казалась плотной, как ртуть. Юнги остановился у самой кромки, глядя на своё отражение — бледное пятно на фоне тёмной бездны.       — Пусть это закончится, — прошептал он пересохшими губами.       Он сделал первый шаг. Вода мгновенно вцепилась в щиколотки ледяными зубами. Второй шаг. Тяжёлая ткань штанов намокла, потянув вниз. Третий. Вода обхватила бёдра, заставляя мышцы сводить судорогой. Юнги не умел плавать, он до паники боялся глубины, но сейчас этот страх казался родным. Это была единственная смерть, на которую он был способен — долгая, холодная, смывающая с кожи следы чужих рук и запахи чужой воли.       Когда ледяная гладь коснулась груди, Юнги закрыл глаза и сделал последний рывок в пустоту, туда, где дно резко уходило вниз. Воздух с хрипом вырвался из лёгких, а над головой сомкнулась чёрная, безразличная толща, мгновенно вытесняя из лёгких остатки кислорода. Холод был таким резким, что сознание на секунду вспыхнуло белым шумом, а тело инстинктивно дёрнулось, пытаясь найти опору, которой не было. Он шёл ко дну, как камень, чувствуя, как невидимые ледяные пальцы озера затягивают его всё глубже в тишину. Всплеск наверху был подобен взрыву.       Хосок, который всю ночь просидел в засаде на той стороне берега, не смыкая глаз, сорвался с места прежде, чем успел это осознать. Он влетел в воду мощным рывком, разрывая зеркальную гладь. Несколько секунд лихорадочных поисков в мутной толще, и вот пальцы альфы мёртвой хваткой вцепились в плечо Юнги.       Он вытолкнул обмякшее тело на поверхность, жадно хватая ртом воздух, и потащил омегу к берегу. Юнги вывалился на песок, как сломанная кукла. Его кожа была пугающе синей, а изо рта вместе с мутной озёрной водой вырывался хриплый, надсадный кашель. Он содрогался всем телом, пытаясь снова научиться дышать, пока мир вокруг вращался безумным калейдоскопом. Хосок, промокший до нитки, с волосами, прилипшими ко лбу, и диким блеском в янтарных глазах, навис над ним. Его колотило от запредельного, первобытного ужаса.       — Что ты творишь?! — закричал он, срываясь на хрип. — Совсем крыша поехала?! А если бы меня тут не оказалось?       Альфа активно жестикулировал, размахивая руками, не в силах сдержать бушующую внутри бурю. Он метался по берегу перед лежащим Юнги, словно раненый зверь.       — Ты… ты хоть понимаешь?! Я смотрю, а ты просто идёшь под воду! Просто берёшь и исчезаешь! — Хосок задыхался от собственной ярости и облегчения одновременно.       — Прости… — едва слышно прошелестел Юнги, скорчившись на мокром песке.       — Прости?! — Хосок резко остановился и схватился руками за голову, зарываясь пальцами в мокрые пряди. — Да я чуть не поседел нахуй! Сердце чуть не выскочило, Юнги! Ты хоть представляешь, каково это — видеть, как твой истинный добровольно лезет в могилу?!       Он замолчал, тяжело и часто дыша, глядя на это маленькое, дрожащее существо у своих ног. Ярость начала медленно отступать, оставляя после себя тревогу и нежность. Хосок опустился на колени рядом, всё ещё дрожащими руками касаясь плеч омеги.       — Так, ладно… — он глубоко вдохнул, пытаясь унять чечётку собственного сердца. — Все живы. Почти здоровы. Всё хорошо. Главное, что ты здесь. Дыши, кроха. Просто дыши. Что эта мразь сделала с тобой?       — Он сказал, что посадит меня на свой узел сегодня… Я лучше умру, чем это случится.       Юнги поднял на него взгляд — мутный, полный непролитых слёз и бесконечной усталости. Хосок двинулся вперёд, сокращая те несчастные сантиметры между ними, и сгрёб омегу в охапку. Он прижал его к себе с такой неистовой силой, что на мгновение показалось — рёбра сейчас хрустнут, а дыхание перехватит окончательно. Но этот захват не пугал. Это были самые правильные, самые нужные тиски в его жизни.       Альфа зарылся носом в мокрый, колючий «ёжик» волос на затылке Юнги. Его ладони — широкие, горячие, бьющиеся крупной дрожью — лихорадочно заскользили по промокшей одежде, по спине, по плечам. Он гладил, гладил и гладил, словно пытался физически вытереть с кожи Юнги холод озёрной воды и липкий страх вчерашней ночи.       — Всё, с меня хватит, — глухо прорычал Хосок прямо в шею омеги, и этот рык вибрировал в самой груди Юнги. — Ты идёшь со мной. Я заберу тебя прямо сейчас.       — Но… — Юнги попытался что-то возразить, его голос дрогнул, утопая в чужом плече.       — Никаких «но», Юнги. Больше никаких, — отрезал Хосок.       Он рывком поднялся на ноги, легко, будто омега ничего не весил, подхватил его под бёдра и прижал к своей груди. Юнги, подчиняясь какому-то древнему, спящему внутри инстинкту, мгновенно отозвался на это движение. Он, словно нашёл единственный спасательный круг в океане, обвил шею Хосока руками, а ногами обхватил его талию, вжимаясь всем телом так сильно, будто хотел прорасти сквозь его кожу, слиться с ним в одно целое. Хосок уверенно зашагал прочь от проклятого берега, вглубь леса, к своим землям.       Юнги закрыл глаза, уткнувшись носом в изгиб чужой шеи. Под ухом мерно и мощно бухало сердце Хосока — живое, горячее, обещающее защиту. Впервые за долгие годы Юнги почувствовал не просто тепло, а безопасность.       Хосок пришёл в своё поселение с Юнги на руках, и его заметил Намджун с Джином, которые ремонтировали свою хату с утра пораньше. Завидев Хосока с чем-то неизвестным в руках, они оставили свои дела и в немом шоке подошли к нему.       — Хосок, это ещё что такое? — спросил Намджун, пытаясь разглядеть неизвестного, который коалой прижался к телу альфы.       — Не что, а кто. Это мой омега. Мин Юнги, — уверенно сказал тот, улыбаясь.       Юнги смущённый этими словами, медленно повернул голову, встречаясь с лицом вожака и его омеги.       — Здравствуйте… — робко сказал он и снова спрятал лицо.       — И как это понимать? — Джин, всё ещё шокированный тем, кого принёс Хосок, потёр переносицу.       — Для начала мне нужно отнести его к себе, а потом всё остальное.       Так он и сделал, несмотря на возмущённые, непонимающие взгляды. Ласково и нежно уложил омегу на свой настил, укрыл тёплой шкурой и потёрся носом о холодную щёку, оставляя Юнги отдыхать и отходить от шока. Выйдя на улицу, Хосок обнаружил две пары непонимающих глаз.       — Ну? Что значит твой омега? Кто он вообще?       — Притормозите с вопросами. Это Юнги, он из стаи северных. Я вырвал его из лап монстра, их вожака, из-за которого тот чуть не убился.       — Что?! Ты забрал у вожака северных омегу? — повысил голос Джин. — О господи. Этого ещё не хватало!       — Он мой истинный. Я чувствую.       — Хосок, ты понимаешь, что у нашей стаи будут проблемы? Это ведь всё равно всплывёт наружу, — Намджун нахмурился.       — Не всплывёт. Я разберусь. Но отдавать его обратно этому оленю я не собираюсь!       — Тебя не переубедить, да?       — Да, я сделал свой выбор. — упрямо закончил Хосок. — А теперь, прошу меня простить, но мне нужно идти и разбираться с тем, что я заварил.       Внутри дома альфы пахло сухими травами, кожей и тем самым едва уловимым ароматом ягод, который теперь заполнял всё пространство, вытесняя привычную одинокую пустоту. Юнги не спал. Он сидел на настиле, закутавшись в тяжёлую медвежью шкуру по самый нос, и испуганно вглядывался в темноту. Когда вошёл Хосок, омега вздрогнул, но, узнав знакомый силуэт, заметно обмяк. ​      — Они… они выгонят меня? — прошептал Юнги, и его голос прозвучал так надломленно, что у Хосока защемило под рёбрами. ​      Хосок подошёл к нему, бережно опустился на край настила и осторожно, спрашивая разрешения каждым движением, накрыл своей горячей ладонью маленькие ледяные пальцы Юнги, всё ещё судорожно сжимающие край шкуры. ​      — Никогда, слышишь? — твёрдо пообещал он, заглядывая в полные слёз глаза омеги. — Ты теперь под моей защитой. И под защитой этой стаи. Намджун вредный вожак, но он справедливый. Тебя здесь никто не обидит.       ​Юнги медленно кивнул, прижимаясь щекой к своему колену. Тепло, исходящее от Хосока, окутывало его, усыпляя страхи, которые копились годами. Впервые за долгое время ему не хотелось убегать. Ему хотелось просто закрыть глаза и поверить, что этот солнечный альфа — его личная неприступная крепость. И что впредь никто никогда не поднимет на него руку.       Жизнь в стае Намджуна текла размеренно, постепенно вымывая из памяти Юнги горький привкус желания выпилиться и страх перед тяжёлыми шагами вожака Кана. Первое время он напоминал испуганного зверька. Так и вздрагивал от каждого громкого звука и по привычке вжимал голову в плечи, если кто-то из альф проходил слишком близко. Хосок проявлял чудеса терпения. Он окружил своего омегу такой прозрачной невесомой заботой, что Юнги поначалу даже не понимал, что им по-настоящему дорожат. Альфа лишний раз боялся коснуться его без разрешения, ограничиваясь лишь присутствием рядом и тихим сопением в темноте хижины, охраняя его покой.       Тишину и меланхолию Юнги бесцеремонно нарушил Тэхён. Этот крупный, шумный и невероятно взбалмошный омега, который был всего на год младше, ворвался в его жизнь как весенний ураган. Именно Тэхён стал тем мостиком, который связал «чужака» с новой реальностью. Он не задавал лишних вопросов и не смотрел с жалостью. Вместо этого он ежедневно притаскивал Юнги лучшие куски поджаренного мяса, самые сочные ягоды и лесные фрукты, заставляя того съедать всё до последней крошки. Тэхён стал для Юнги своеобразным щитом. Стоило местным омегам за спиной шепнуть ядовитое слово о «беженце» или «бракованном товаре», как Тэхён оказывался рядом, воинственно расправляя плечи и одаривая обидчиков таким взглядом, что те мгновенно вспоминали о неотложных делах. Они часами гуляли по лесу, и Юнги потихоньку начинал оттаивать, заражаясь искренним, детским жизнелюбием своего нового друга.       Годы сменяли друг друга, превращая робкую привязанность в нерушимую связь. Хосок и Юнги больше не нуждались в словах, чтобы понимать друг друга. Дистанция, которую альфа так бережно хранил в начале, сократилась до нежных объятий, поцелуев и чего-то большего. Когда пришло время, они прошли обряд, оставив друг на друге метки — клеймо любви и добровольного выбора, которое скрепило их сердца навсегда. Путь к родительству был долгим и непростым. После многих месяцев надежд и горьких разочарований, когда Юнги уже начал сомневаться в своей способности дать жизнь, удача наконец им улыбнулась. Теперь в красивых глазах Юнги отражался счастливый папа, окружённый любовью, которую он когда-то считал несбыточной сказкой.

Настоящее время.

      Юнги и Хосок заливались смехом, лёжа на кровати и вспоминая, как альфа нагло украл у вожака омегу и присвоил себе. Это с лёгкостью можно было назвать ограблением века.       — Ты совсем отчаянный. Ещё и принёс потом мне его голову… — икнул Юнги, вспоминая то, что в ту же ночь, когда супруг притащил его в свой дом, ушёл и вернулся почти к вечеру с отрубленной головой Кана.       После того, как стая потеряла своего вожака, на северных напали люди и перебили всех до одного. Кажется те проклятия, которые сыпались в подсознании Юнги на свою же стаю, сбылись.       — Ну, я тогда безбашенный был, кровь кипела. За свою омегу рвать и метать готов был, — улыбнулся Хосок, довольным котом прижимаясь к груди своего нежного омеги. — И ни капли не жалею, что вырвал тебя из лап этого придурка.       Юнги улыбался, воспоминания накатили на него, захлестнув с головой. Настроение поднялось, стало в разы лучше, благодаря супругу. Настолько поднялось, что он ловко залез на Хосока, оседлав его живот и с хитринкой посмотрел на альфу.       — Был, говоришь? А сейчас разве нет?       Хосок уложил свои руки на прохладные, молочные бёдра, слегка сжимая их и, кажется понимал, почему его омега стал таким смелым. В воздухе отчетливо повис запах возбуждённого феромона Юнги.       — А сейчас я старый, нерасторопный, — захохотал альфа, за что слегка получил кулаком в грудь.       — Не прибедняйся, тебе всего двадцать пять лет. Неужели не хочешь показать своему омеге всю свою силу и власть? — Юнги откровенно провоцировал, и Хосок это знал. Но отказываться от провокаций не стал.       Омега хитренько улыбнулся и подался тазом назад, проезжаясь по пока ещё небольшому бугорку на паху. Он прекрасно знает, как довести Хосока, и пользуется этим. Даже будучи беременным. Тихий смех Хосока превратился в низкий рокот, когда Юнги к нему притёрся. Воздух в комнате мгновенно потяжелел, пропитавшись густым, дразнящим ароматом спелых ягод, который сейчас бил по рецепторам альфы.       — Старый, значит? — переспросил омега, и его голос стал опасным, бархатным.       Широкие и горячие ладони Хосока собственнически двинулись выше по молочным бёдрам, сминая мягкую кожу и фиксируя Юнги на месте. Альфа смотрел снизу вверх, и в его янтарных глазах, которые когда-то напугали омегу у озера, снова вспыхнуло дикое, первобытное золото. Только теперь оно не сулило угрозы. Оно обещало полное безраздельное поклонение.       — Ты играешь с огнём, крохотный, — прошептал Хосок, подаваясь тазом навстречу и заставляя омегу судорожно выдохнуть. — Даже если ты носишь наших волчат, это не значит, что я забыл, как усмирять своего строптивого омегу.       Юнги в ответ лишь вызывающе выгнул спину, запуская пальцы в каштановые волосы мужа и слегка оттягивая их назад. Его «ёжик» давно отрос в мягкие пряди, но дерзость, которую он когда-то обрёл вместе с той короткой стрижкой, никуда не исчезла. Только при Хосоке раскрывалась, и только он её лицезрел. Для остальных Юнги оставался тихушником.       — Так покажи мне, — выдохнул Юнги прямо в губы альфы, дразняще касаясь их своими. — Покажи, что тот безумный волк, который принёс голову Кана к моим ногам, всё ещё живет внутри тебя.       Хосок не заставил себя ждать. Одним мощным движением перевернул их, подминая омегу под себя и вжимая его в мягкие шкуры. Он действовал бережно, помня о драгоценном грузе внутри Юнги. Иногда это даже раздражало омегу. Он ещё на совсем маленьком сроке беременности, а Хосок уже трясся над ним, будто тот хрустальный.       — Я покажу тебе всё, что ты захочешь, — прорычал он, покрывая поцелуями чувствительную шею. — Ты мой, Юн. С того самого первого взгляда в малиннике и до последнего вздоха.       — Твой, да, — соблазнительно раздвинул ноги омега.       Хосок действовал неспешно, с каким-то благоговением, с которым относятся к величайшей святыне. Одежда Юнги скользнула на пол, обнажая молочно-белую кожу, которая в мягком свете ламп оставалась такой же фарфоровой, как пять лет назад. Альфа замер на мгновение, жадно впитывая каждую линию. Хрупкие плечи, тонкие ключицы и этот драгоценный, заметно округлившийся животик, ставший средоточием всей их вселенной. Он осторожно накрыл ладонью эту тёплую выпуклость. Под его пальцами билась сама жизнь — их общая кровь, их продолжение.       — Самый красивый и сексуальный беременный омега на свете, — выдохнул Хосок, и его голос сорвался от избытка чувств.       Юнги вспыхнул, прикрыв глаза предплечьем, но его тело предательски отозвалось на похвалу. Влажный блеск на бёдрах и тяжёлый сладкий аромат ягод выдавали его с головой. Тонкое запястье омеги нырнуло под пояс штанов Хосока, пальцы уверенно сомкнулись на раскалённой, пульсирующей плоти. Юнги потянул ткань вниз, не желая больше никаких преград между ними. Он обхватил член ладонью и несколько раз, медленно и мучительно провёл по нему, направляя ближе к своим раздвинутым ногам.       Когда алая головка коснулась раскрытого, податливого входа, Юнги выгнулся в пояснице, безмолвно умоляя о большем. Хосок входил медленно, сантиметр за сантиметром, давая узкому, горячему нутру привыкнуть к своему объёму. По комнате разнёсся синхронный, глубокий стон, когда альфа, наконец, вошёл полностью.       — Как же в тебе узко. Надо было тебя разработать, — прохрипел альфа, крепче перехватывая омегу под бёдра, чтобы зафиксировать его и не причинить вреда волчатам.       Он приник к его шее, оставляя влажные, жадные поцелуи там, где когда-то Юнги пытался спрятать следы обид. Теперь там была только метка Хосока. Символ того, что этот омега принадлежит самому преданному волку в лесу. Хосок целовал ключицы, спускался к чувствительной груди, пока Юнги под ним плавился, как воск, вплетая пальцы в его волосы и направляя движения альфы.       Движения стали ритмичными, тягучими, наполненными невероятной нежностью. Каждый толчок Хосока был не просто актом страсти, а чем-то большим. В ответ Юнги лишь теснее прижимался к нему, стараясь глубже насаживаться, но Хосок в такие моменты будто специально выходил полностью и снова вгонял член. Омега ловил звёзды, то сжимая мягкую, перьевую подушку над головой руками, то цепляясь за альфу.       Когда движения Хосока стали совсем изводящими, гипнотическими, Юнги вдруг резко выдохнул, его пальцы вцепились в сильные плечи альфы. В затуманенном страстью мозгу вспыхнуло инстинктивное, чисто омежье желание: пометить это огромное, горячее тело своим запахом, чтобы каждый встречный в лесу знал — этот альфа занят. И неважно, что все итак об этом знают.       — Хосок-а… опустись ниже, — прошептал Юнги.       Омежьи метки — хрупкие, не такие глубокие и долговечные, как альфьи. Они не прокусывают кожу до шрама, а остаются едва видимым, но пахучим клеймом, которое нужно обновлять снова и снова, подпитывая своей преданностью. Но для Юнги сейчас это было важнее любого обряда. Ему нужно было «закрепить» за собой своего спасителя, своего волка. Хосок, чьи глаза горели янтарным пламенем, послушно и с явным удовольствием подчинился. Он склонил голову, открывая беззащитный изгиб шеи, прямо над ключицей, где пульсировала вена. Альфа замер, позволяя своему омеге творить всё, что тот пожелает, чувствуя, как внутри всё сладко ноет от этой покорности перед беременным истинным.       Юнги прильнул к его коже, сначала нежно вылизывая место будущего укуса, а затем, зажмурившись, крепко прикусил. Хосок издал низкий, гортанный рык — не от боли, а от невероятного наслаждения. Омега тёрся носом о его шею, оставляя свой ягодный шлейф, смешивая его с мятным ароматом Хосока.       — Так то лучше, — выдохнул Юнги в самую кожу, чувствуя, как альфа под ним довольно заурчал, словно огромный кот.       Хосок приподнялся на локтях, переплетая их пальцы в замок и прижимая ладони Юнги к подушке. Его взгляд был полон обожания.       — Никто меня у тебя не уведет, не беспокойся, — прохрипел он, возобновляя толчки, но теперь они стали ещё более глубокими и собственническими. — Обновляй её хоть каждый день, крохотный.       Юнги распирало изнутри. И от слов любимого альфы, и от глубоких толчков, что невероятно давили на низ живота. Хосок начал помогать ему закончить рукой, трогая и лаская маленький омежий член. Хрупкое тело под ним мелко задрожало в оргазменных конвульсиях, когда альфа очередным глубоким толчком качнул бедрами. Полупрозрачная сперма брызнула с небольшого члена, пачкая живот омеги, но тут же с ней смешалось семя альфы, ведь Хосок вовремя вытащил и эякулировал на округлый живот омеги.       Затем, не успел Юнги опомниться, как Хосок обернулся волком и стал вылизывать его начисто. Смущённый Юнги перевернулся на бок и стал натягивать на себя одеяло, но его альфа не дал это сделать. Носом вытолкнул одеяло и сам стал им. Лёг на всю кровать и прижался к Юнги, закрыв глаза.       Как же Юнги любит этого альфу…       Тонкое омежье запястье опустилось на густую шерсть волка, поглаживая её. Хосок начал довольно урчать, подобно большому коту, чем вызывал у Юнги улыбку.