Мечта о Мальве

Глава 17

Работа в лаборатории не останавливалась ни на минуту. Солнце ещё не взошло над особняком, когда Эло уже сидел за своим столом. Он приходил первым — всегда. Раньше всех. Даже раньше, чем Гораций начинал готовить завтрак на кухне. На нём была белая рубашка, заправленная в чёрные брюки — простая, чистая, выглаженная кем-то из рабов, потому что сам он давно перестал замечать такие мелочи. Рукава закатаны до локтей, открывая бледные, худые предплечья с чёткими венами и мелкими шрамами от ожогов реактивами. Волосы, белые как первый снег, собраны в низкий хвост, но несколько непослушных прядей всё равно падали на лицо — он не замечал и их. Он не говорил лишнего. Просто садился за стол, включал спектрометр и начинал анализировать образцы нектара. Синий, фиолетовый, красный, серебристый — каждый лежал в своей пробирке, каждый требовал внимания, каждый ждал своего часа. Руки двигались механически. Налить образец в кювету. Закрыть крышку. Нажать кнопку запуска. Записать показания. Сравнить с предыдущими. Найти отклонения. Зафиксировать. Глаза были пустыми. Совершенно пустыми. Как у человека, который научился отключать всё лишнее, чтобы просто выжить. Но работа шла без ошибок. Иногда он останавливался на секунду, глядя в одну точку на стене. В эти моменты его пальцы начинали дрожать — мелко, почти незаметно. Потом он сжимал их в кулак, прикрывал глаза, делал глубокий вдох — и продолжал. Никто не видел этих секунд. Лаборатория была пуста. Кроме неё. Ада приходила позже — когда солнце уже поднималось над лесом, заливая купол золотым светом. Она останавливалась в дверях и смотрела на него. Долго. Молча. Эло знал, что она здесь. Чувствовал её присутствие, как тепло от лампы. Но не оборачивался. Они могли работать так часами — молча, рядом, связанные невидимой нитью, которую никто из них не просил, но которая уже стала частью их обоих. --- Арго восстанавливался медленно. Раны на спине и бёдрах затягивались под регенераторами — кожа срасталась, мышцы восстанавливались, но шрамы оставались. Тонкие, серебристые, как напоминание. Как клеймо. Он лежал в отдельной комнате — маленькой, без окон, с одной кроватью и умывальником. Стены были голыми, серыми, давящими. Пахло лекарствами и застарелой болью. Он не жаловался. Никогда. Не просил обезболивающего, хотя тело ныло так, что хотелось выть. Просто молчал. Лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и смотрел в стену. Иногда он шептал — еле слышно, одними губами: — Прости… прости…Эло... прости… Снова и снова. Как мантру. Как молитву, в которую уже никто не верит. Дэрил приходил каждый день. Он приносил еду — лёгкие бульоны, которые Гораций варил специально, свежий хлеб, воду. Менял повязки, когда Рейн был занят в лаборатории. Сидел рядом, молчал, смотрел в стену. Иногда они говорили. — Спасибо, — хрипел Арго. — Не за что, — отвечал Дэрил. Но оба знали: это не просто «спасибо». Это было признание. Признание того, что Арго жив только потому, что кто-то за ним ухаживает. Что он не один, даже если заслужил быть один. Однажды вечером Дэрил спросил: — Ты простишь себя когда-нибудь? Арго долго молчал. Потом тихо сказал: — Нет. И не должен. Дэрил кивнул. Вышел. --- Мартин и Гораций старались не попадаться Аде на глаза. Это было не из страха — из уважения. Они знали, что у госпожи сейчас тяжёлые дни. Что она носит в себе боль всех, кто рядом. И старались не добавлять лишнего груза. Они работали в своих зонах. Мартин — в оранжерее и конюшне, иногда в швейной мастерской, где шил одежду и другие принадлежности для обитетелей поместья. Гораций — на кухне, с утра до ночи, как заведённый механизм. Но иногда они встречались. И разговаривали только между собой. Понижая голос, когда слышали шаги хозяйки в коридоре. Переглядывались, когда кто-то проходил мимо. Держались вместе — два островка тепла в этом холодном море. Однажды утром Ада зашла на кухню за кофе. Она спустилась раньше обычного — солнце только начинало подниматься, и в коридорах было ещё темно. На ней была та же белая рубашка, что и вчера, но теперь расстёгнутая на три верхние пуговицы, и простые чёрные брюки. Волосы распущены, растрёпаны после бессонной ночи. Под глазами — тени. Она шла на запах кофе, как сомнамбула. Дверь на кухню была приоткрыта. Ада остановилась на пороге. Мартин стоял у холодильника, спиной к двери. Гораций — напротив, прижатый спиной к холодной металлической дверце. Мартин держал его за затылок — большой, мозолистой рукой, но почти нежно. Пальцы перебирали рыжие волосы на затылке. Губы Мартина лежали на губах Горация — долгий, глубокий, медленный поцелуй. Гораций отвечал — тихо, с лёгким стоном, который вырывался из горла помимо воли. Пальцы его вцепились в рубашку Мартина, сминая ткань, притягивая ближе. Оба были в одних штанах. Без рубашек. Кожа Мартина блестела в утреннем свете, падающем из окна. Широкие плечи, рельефный пресс, мощная грудь, покрытая лёгкой испариной после утренней тренировки. Капли пота блестели на ключицах, стекали по животу, терялись в полоске волос, уходящей вниз. Каждый мускул перекатывался под кожей, когда он чуть двигался, меняя угол поцелуя. Гораций был худее — но крепкий, жилистый, с лёгким загаром и россыпью веснушек на плечах. Рыжие волосы вечно падали на глаза, но сейчас были откинуты назад рукой Мартина. Грудь его вздымалась часто, неровно — он задыхался от поцелуя, от близости, от того, что их могли застать. Но не останавливался. Ада смотрела на них долгих пять секунд. Потом сказала спокойно, буднично: — Доброе утро, парни. Можно мне кофе? Мартин отстранился первым. Медленно, будто нехотя. Повернулся к ней — и на его лице появилась та самая тёплая, открытая улыбка, за которую его все любили. Но глаза были виноватыми. Чуть-чуть. Совсем немного. — Конечно, госпожа. — Голос его был ровным, будто ничего не случилось. — Сейчас. Гораций вспыхнул до корней волос. Краска залила щёки, шею, даже плечи. Он быстро отвернулся к кофеварке, схватился за неё, как за спасательный круг. Руки дрожали — Ада видела это. Она не стала ничего говорить. Просто взяла чашку, которую Мартин наполнил и протянул ей — горячий, чёрный, с сахаром, как она любила. Кивнула. Повернулась и вышла. За спиной она услышала, как Мартин тихо сказал Горацию: — Всё нормально. Она не злая. Но в голосе Мартина была тревога. Совсем лёгкая, почти незаметная. Но была. Ада шла по коридору, пила кофе и думала о них. О том, как они смотрят друг на друга. О том, как Гораций покраснел. О том, как Мартин прикрывал его спиной. «Хорошо, — подумала она. — Пусть у них будет это. Пусть у них будет хоть что-то тёплое в этом холодном доме». Она не знала, правильно ли это. Не знала, что скажут другие. Но ей казалось что их чувства были чистыми. Настоящими. Не такими, как у неё. --- Шесть ночей подряд Арго стоял на коленях у двери Эло. С 22:00 до 6:00. Десять часов. Каждую ночь. Он не ел. Не пил. Только слушал. Коридор был холодным — каменный пол тянул тепло даже сквозь штаны. Но Арго не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал, кроме тишины за дверью и голоса внутри себя. **Первая ночь.** Тихий плач. Эло плакал во сне — коротко, надрывно, как ребёнок, которого бросили одного в тёмной комнате. Всхлипы вырывались из-за двери приглушённо, но Арго слышал каждую ноту. Он сидел, прижавшись лбом к холодному дереву, и шептал в пустоту: — Прости… прости… прости… Губы шевелились автоматически, без остановки. Слова стали ритмом. Ритм стал молитвой. Молитва — проклятием. К утру у него сел голос. Он не заметил. **Вторая ночь.** Шаги. Эло ходил по комнате — медленно, без цели. Туда-сюда. Туда-сюда. Как зверь в клетке. Иногда останавливался у двери — так близко, что Арго слышал его дыхание. Всего в нескольких сантиметрах от себя. Арго замирал, не дыша. Ждал. Щелчка замка не было. Эло уходил обратно в центр комнаты. Шаги возобновлялись. Арго сжимал кулаки. Ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Кровь капала на каменный пол, но он не замечал. **Третья ночь.** Эло разговаривал сам с собой. Тихо, почти шёпотом. Арго приходилось прижиматься ухом к щели между дверью и косяком, чтобы расслышать. — Я сам виноват… — шептал Эло. — Я оттолкнул тебя… я не замечал… я думал только о работе… я не достоин… не достоин… Арго закрыл глаза. В груди что-то разрывалось. Медленно. Безжалостно. Он хотел ворваться в комнату. Хотел схватить его, обнять, сказать, что это неправда. Что это он, Арго, виноват. Что Эло ни в чём не виноват. Но он не мог. Приказ был — слушать. Только слушать. Он слушал. **Четвёртая ночь.** Тишина. Полная, абсолютная тишина. Эло не плакал. Не ходил. Не говорил. Просто лежал — Арго чувствовал это через стену. Лежал и смотрел в потолок. Арго сидел и ждал. Ждал хоть какого-то звука. Кашля. Вздоха. Шороха простыни. Ничего. Тишина длилась десять часов. К утру Арго понял: тишина страшнее крика. Потому что в крике есть жизнь. В тишине — только пустота. **Пятая ночь.** Эло снова плакал. Но уже не во сне. Он говорил вслух — и слова его резали Арго по живому: — Я не могу… я не могу без тебя… но я боюсь… я так боюсь… ты сделаешь это снова… я знаю… я чувствую… но я не могу без тебя… Арго почувствовал, как у него внутри что-то ломается окончательно. Слезы потекли по его щекам — впервые за много лет. Он не вытирал их. Просто сидел на коленях и плакал, прижавшись лбом к двери, за которой рыдал человек, которого он любил больше жизни. **Шестая ночь.** Тишина. Долгая. Арго уже думал, что Эло спит. Он сидел, прислонившись спиной к стене, глядя в потолок. Тело затекло, болело, но он не двигался. Ждал. В 4:37 утра дверь открылась. Арго не сразу понял, что произошло. Просто вдруг свет упал на него из комнаты — тёплый, жёлтый, живой. Эло стоял в дверях. Бледный. В одной рубашке, длинной, почти до колен. Белые волосы растрёпаны, спутаны. Глаза красные, опухшие от слёз — но сухие. В первый раз за шесть ночей — сухие. Он смотрел на Арго долго. Очень долго. Потом молча протянул руку. Арго смотрел на эту руку. Тонкую. Бледную. С синими венами под прозрачной кожей. Он поднялся. Ноги затекли, тело болело, раны на спине ныли — но он встал. Взял эту руку. Эло помог ему войти. Они не говорили о той ночи. Не говорили о боли. Не говорили о прощении. Просто вошли в комнату. Сели на пол, спиной к стене, рядом. Эло положил голову Арго на плечо. Арго обнял его — осторожно, дрожа. Пальцы скользнули по белым волосам, перебирая спутанные пряди. Он наклонился и поцеловал Эло в макушку — медленно, нежно, с такой любовью, что у него самого перехватило дыхание. — Я больше никогда… — прошептал он. Эло кивнул. Чуть-чуть. Совсем незаметно. — Я знаю. Они сидели так до утра. Не спали. Просто дышали вместе. Слушали, как бьются сердца — два разных ритма, которые пытались найти общий. Иногда Эло всхлипывал во сне — коротко, по-детски. Арго гладил его по голове и шептал: — Тихо… я здесь… я никуда не уйду. К утру они так и заснули — сидя на полу, прижавшись друг к другу, как два зверька, нашедших убежище в одной норе. --- Ада пришла в лабораторию утром. Эло уже был на месте. Он сидел за столом, анализировал образцы серебристого нектара. Руки двигались автоматически, но глаза были пустыми. Не такими, как раньше — не мёртвыми. Просто уставшими. Очень уставшими. Ада остановилась в дверях. Посмотрела на него. Ей было больно видеть, как страдает этот юный парень. Она вспоминала свою жизнь. Вспоминала, как часто мужчины плохо обращались с ней. Как смотрели сверху вниз. Как пытались командовать, указывать, решать за неё. Как давили авторитетом, деньгами, положением. К счастью, она так и не вышла замуж. Ни один из них не получил её. Ни один не сломал. Но шрамы остались. Они были внутри — тонкие, незаметные, но они были. Она подошла ближе. — Эло. Он поднял голову. Глаза были красными, но сухими. — Я решила ввести тебе серебристый яд, — сказала она тихо. — Завтра утром. Чтобы ты больше не страдал один. Эло замер. В его голове вспыхнули воспоминания — мрачные, тяжёлые, как яд. **Школа рабов.** Ему было двенадцать. Его называли «дефектным». Слишком умный. Слишком тихий. Не красивый для стандартного наложника — слишком худой, слишком бледный, слишком странный. Его не усыпили только из-за отличных оценок по биологии и химии. Учителя говорили: «Он может быть полезен. Оставьте его для лаборатории». Он выжил, потому что был полезен. **Первый гарем.** Ему было пятнадцать. Его заставляли обслуживать других рабов — старших, сильнее, наглее. Групповое унижение. Они брали его по очереди, смеялись, когда он плакал. Один держал за волосы, другой — за горло, третий — раздвигал ноги. Эло учился молчать. Учился терпеть. Учился не чувствовать. Учился работать — чтобы выжить. Работа спасала. В работе он исчезал. **Второй гарем.** Ему было восемнадцать. Хозяйка отдавала его своим подругам на «вечеринки». Его использовали как мебель. Как игрушку. Привязывали к столу, ставили на колени, заставляли лизать каблуки, целовать пальцы ног, терпеть любые прикосновения. Однажды одна из них засунула ему в рот пробку и оставила так на всю ночь. Он задыхался. Плакал. Но молчал. Утром она сказала: «Какой послушный мальчик. Жаль, что бесполезный». **Третий гарем.** Ему было двадцать два. Рабы-соперники насиловали его ночью. Чтобы «поставить на место». Чтобы напомнить, кто тут главный. Они делали это грубо, злобно, с наслаждением. Один держал за шею, другой — за бёдра. Третий снимал на камеру. Эло кричал в подушку. Потом перестал кричать. Просто ждал, когда всё закончится. Смотрел в стену и считал секунды. Он выжил только потому, что научился работать. Учился. Молчал. Стал полезным. А потом появился Арго. И впервые кто-то увидел в нём человека. Не вещь. Не мебель. Не игрушку. А человека — со своей болью, со своими страхами, со своим правом на жизнь. А теперь — Ада. Она смотрела на него и чувствовала эту боль. Как свою. Через яд. Через связь, которую они ещё не создали, но которая уже начала формироваться. — Я не хочу, чтобы ты страдал один, — сказала она тихо. — Я разделю это. Всю твою боль. Весь твой страх. Всё, что ты носил в себе столько лет. Эло смотрел на неё. В глазах — ужас. И надежда. — Вы… правда хотите этого? — голос его дрожал. — Вы знаете, что там? Вы знаете, какая это тьма? — Знаю. — Ада не отвела взгляда. — И я не боюсь. Он кивнул. Медленно. — Хорошо, госпожа. --- Вечер опустился на особняк тихо, как покрывало. В кабинете Ады горел приглушённый свет — только три лампы на столе, отбрасывающие длинные тени на стены. За окном — синие сумерки, в которых тонули кроны сине-фиолетовых деревьев. Ада сидела в кресле. На ней было чёрное платье — простое, без украшений, но подчёркивающее каждый изгиб тела. Волосы распущены, падают на плечи тёмной волной. Перед ней — две чашки кофе. Чёрный, с сахаром, как она любила. Дверь открылась. Сначала вошёл Луи. Он был в чёрной рубашке, расстёгнутой на две верхние пуговицы, открывающей ключицы и начало груди. Рукава закатаны до локтя — привычка, которая осталась с ним навсегда. Волосы аккуратно зачёсаны назад, лицо спокойное, но в глазах — тревога. Он поклонился. Сел напротив. Руки сложил на коленях. Потом вошёл Дэрил. В руках — поднос с кофе. Он поставил чашку перед Адой — чёрный, с сахаром, идеальной температуры. Потом сел рядом с Луи, чуть сзади, как всегда. Ада взяла чашку. Сделала глоток. — Я решила ввести серебристый яд Эло, — сказала она тихо. — Сегодня ночью. Чтобы разделить его боль. Луи поднял взгляд. В глазах — облегчение. Чистое, искреннее облегчение. — Он слишком долго один, госпожа. — Голос Луи был тихим, но твёрдым. — Я… я рад. Что вы это сделаете. Дэрил молчал. Пальцы его сжали чашку чуть сильнее, чем нужно. Он смотрел на Аду и чувствовал через яд то, что она пыталась скрыть. В ней ещё осталось что-то человеческое. Что-то тёплое. Она не хотела, чтобы Эло страдал. Это было не про контроль. Не про власть. Это было про… заботу. «Она ещё может сопереживать, — подумал он. — Она не полностью ушла в холод. Это… даёт надежду». Он почувствовал облегчение — почти нежность. Это было странно. Он не ожидал, что будет так радоваться за неё. Ада посмотрела на них обоих. Через яд она чувствовала их мысли — не слова, а эмоции. Луи — любовь, преданность, готовность на всё. Дэрил — облегчение, надежду, удивление. — Я хочу ввести серебристый яд не только Эло, — сказала она. — Но и другим троим. Горацию, Мартину и Арго. Луи нахмурился — всего на секунду. — Чтобы я могла защитить их в случае чего, — пояснила Ада. — Чтобы они были связаны со мной. Как вы двое. Луи кивнул. Медленно. — Это правильно, госпожа. Они заслуживают защиты. Дэрил молчал. Потом тихо сказал: — Если вы считаете, что это нужно… я готов. Ада посмотрела на него. Чувствовала его согласие — не рабское, не вынужденное. Настоящее. — Завтра утром, — сказала она. — Рейн подготовит всё. Вы оба будете рядом. Они кивнули. Ада сделала ещё глоток кофе. — Идите. Отдыхайте. Завтра будет тяжело. Луи встал первым. Поклонился. Вышел. Дэрил задержался на пороге. — Госпожа… Она подняла взгляд. — Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что вы… всё ещё можете чувствовать. Ада не ответила. Только кивнула. Дэрил вышел. Ада осталась одна. Она смотрела в чашку с кофе — чёрную, как ночь за окном. И думала: «Я ещё могу чувствовать. Но как долго? Как долго это продлится, прежде чем холод поглотит всё?» Ответа не было. --- Утро в лаборатории было холодным и тихим. Солнце только начинало подниматься, пробиваясь сквозь сине-фиолетовые кроны за окном. В лаборатории горел ровный белый свет, отражаясь от металлических поверхностей и стеклянных пробирок. Стол уже был подготовлен. Посередине стояла медицинская кушетка с подголовником. Рядом — столик с инструментами: скальпели, зажимы, стерильные салфетки, ампулы с регенераторами. Рейн и Хоссе ждали сбоку, в белых халатах, лица сосредоточенные. Эло лежал на кушетке — обнажённый по пояс, руки вытянуты вдоль тела. Кожа его была бледной, почти прозрачной — сквозь неё просвечивали синие вены на груди и руках. Под глазами залегли глубокие тени — следы бессонных ночей, слёз, боли. Грудь поднималась и опускалась медленно, будто он боялся дышать слишком громко. Белые волосы разметались по подушке — длинные, спутанные, несколько прядей прилипли ко лбу от пота. Глаза были открыты — изумрудные, странные, с вертикальными зрачками. Они смотрели в потолок, не мигая. Рядом стояли Луи и Дэрил — оба молчаливые, напряжённые. Луи держал руки за спиной, пальцы сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. На нём была чёрная рубашка, свежая, выглаженная — он всегда следил за собой. Лицо спокойное, но через яд Ада чувствовала его тревогу. Он боялся за Эло. За неё. За всех. Дэрил опирался на стену, скрестив руки на груди. Тёмно-синяя рубашка, длинные волосы собраны в хвост. Взгляд прикован к Эло — красно-бордовые глаза изучали каждое движение, каждую дрожь. Он был спокоен внешне, но внутри — напряжение, готовность вмешаться. Мартин, Гораций и Арго тоже были здесь. Ада позвала их посмотреть. Чтобы они знали. Чтобы видели, что происходит. Чтобы понимали, что скоро это ждёт и их. Мартин и Гораций стояли вместе ближе к двери. Мартин смотрел на Эло и не мог отвести взгляд — в его глазах читалась боль. Он знал, что такое боль. Знал, что такое быть сломленным. Гораций нервно теребил край фартука. Рыжие волосы растрёпаны, на лице — тревога. Они стояли так близко, что их плечи почти касались. Арго был в самом углу. Он стоял отдельно от всех, опустив голову. Глаза его были прикованы к Эло — и в них была такая боль, такая вина, такая любовь, что Ада на секунду почувствовала, как у неё самой сжалось сердце. Он не отводил взгляда ни на секунду. Рейн и Хоссе ждали с инструментами наготове. Ада держала перстень. Он лежал у неё на ладони — платиновая заготовка, та же самая, что у Луи и Дэрила. Простая, без украшений, но в ней чувствовалась сила. Внутри — крошечная капсула с серебристым мутагеном. Жидкость переливалась в свете ламп, как живое серебро. Ада поднесла перстень к горелке. Пламя лизнуло металл. Сначала края покраснели, потом металл стал вишнёвым, потом — почти белым от жара. Жар шёл такой, что Ада чувствовала его даже сквозь щипцы. Эло смотрел на неё снизу вверх. Глаза его были сухими. Но в них стояла такая тоска, такая глубокая, вековая боль, что Ада на миг почувствовала укол — не вина, нет. Что-то похожее на нежность. На желание защитить. На обещание, что больше он никогда не будет один. — Будет больно, — сказала она тихо. — Очень больно. Эло кивнул. Один короткий, твёрдый кивок. — Я знаю, госпожа. Ада наклонилась. Положила свободную руку ему на грудь — над сердцем, туда, где бился пульс, где кожа была самой тонкой. Кожа была холодной. Сердце билось быстро, неровно — сто двадцать ударов в минуту, не меньше. Она прижала раскалённый перстень к его груди — точно над сердцем, чуть левее центра. Шипение. Запах палёной плоти. Эло дёрнулся всем телом — так резко, что кушетка скрипнула. Глаза расширились до предела, зрачки стали огромными, чёрными, поглотившими всю радужку. Рот открылся в беззвучном крике — воздух вырвался из лёгких, но звук застрял в горле. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони до крови. Тело выгнулось дугой, мышцы напряглись до предела, жилы вздулись на шее. Кожа под перстнем мгновенно покраснела, потом почернела, потом лопнула — тонкая струйка крови потекла по рёбрам, впитываясь в простыню. Серебристая пыльца вошла в кровь. Боль пришла мгновенно — рвущая, глубокая, будто кто-то раздирал грудную клетку изнутри голыми руками. Эло закусил губу до крови — алая струйка потекла по подбородку, закапала на грудь, смешиваясь с потом и кровью из свежей раны. Сердце заколотилось так сильно, что казалось — оно сейчас разорвёт рёбра. Сто сорок. Сто шестьдесят. Сто восемьдесят ударов в минуту. Каждый удар отдавался в висках, в глазах, в кончиках пальцев. Он задыхался. Хватал воздух ртом, широко открывая рот, но воздуха не хватало. Лёгкие горели, как в огне. А потом нахлынуло второе. Эмоциональное. Он почувствовал её. Аду — её холодную решимость, её страх за него, её странную, почти материнскую нежность, её силу, её боль, её одиночество. Всё сразу. Всё целиком. Как будто она открыла перед ним дверь в самую глубину своей души и сказала: «Смотри». Он почувствовал Луи — его любовь, тёплую, обволакивающую, готовую на всё. Его готовность умереть за неё, за них всех. Его тихую радость от того, что Эло больше не один. Он почувствовал Дэрила — его спокойствие, его скрытое восхищение, его облегчение, что она ещё может сопереживать. Его холодную, аналитическую любовь, которая только начинала прорастать. Всё сразу. Слишком ярко. Слишком сильно. Слишком много. Эло заплакал — тихо, беззвучно. Слёзы текли по вискам, впитывались в белые волосы, смешивались с потом. Тело дрожало крупной дрожью, мышцы сводило судорогой, но он не мог остановиться. — Госпожа… — выдохнул он сквозь слёзы. Голос был хриплым, сорванным, чужим. — Я… я чувствую вас… всех… слишком… сильно… Ада не убирала руку с его груди. Она чувствовала его боль как свою. Каждую секунду. Каждый всхлип. Каждую вспышку ужаса, смешанного с облегчением. Через яд всё было открыто — как на ладони. Луи шагнул ближе. Он подошёл к кушетке, опустился на колени рядом. Положил руку на плечо Эло — осторожно, почти нежно. Пальцы его дрожали. — Ты не один, — сказал он тихо. Голос его был мягким, как тёплое одеяло. — Теперь мы все внутри тебя. Всегда. Дэрил стоял молча. Он чувствовал Эло через Аду — его боль, его слёзы, его облегчение. И впервые за долгое время в его красно-бордовых глазах мелькнуло что-то тёплое. Почти человеческое. Мартин отвернулся к стене. Плечи его вздрагивали. Гораций сжал его руку — крепко, до побелевших костяшек. Арго смотрел на Эло не отрываясь. Глаза его были полны вины и любви — такой сильной, что, казалось, она заполняла всю комнату. Через пятнадцать минут боль отступила. Эло лежал, тяжело дыша. Грудь вздымалась, пот стекал по рёбрам, смешиваясь с кровью на простыне. Глаза были ясными — изумрудными, глубокими, живыми. На груди остался чёткий серебристый отпечаток перстня — идеальный круг, в центре которого пульсировала едва заметная точка с гербом Аделаиды. Он посмотрел на Аду. — Спасибо… госпожа. Она повернулась к Рейну. — Обследование. Всех. Немедленно. Рейн кивнул. Ада вышла из кпроцедурной. За спиной остался тихий гул аппаратов и дыхание шестерых мужчин, которые теперь были частью неё. --- Она шла по коридору и чувствовала их всех. Луи — его любовь, тёплую, как летний день. Дэрила — его холодное спокойствие, смешанное с восхищением. Эло — его боль, которая уже начала утихать, но ещё ныла где-то глубоко. Их эмоции были фоном. Постоянным. Неотключаемым. Она сделала шаг назад, собираясь выйти, когда дверь лаборатории открылась с тихим шипением. В проёме стоял один из рабов Эйланы — высокий, широкоплечий, в чёрной униформе с жёлтыми нашивками. Короткие тёмные волосы, квадратная челюсть, спокойные серые глаза. Он поклонился низко, не поднимая глаз. — Госпожа Аделаида, — голос был ровным, но в нём чувствовалась лёгкая дрожь — от напряжения, от ответственности. — Прибыл гонец от королевы. Он ждёт в главном холле. Сказал, что дело не терпит отлагательств. Ада замерла. Через серебристый яд она почувствовала, как напряглись Луи и Дэрил одновременно. Луи — тревога, почти паника. Дэрил — холодное, настороженное внимание, готовность к любому развитию событий. Она медленно повернула голову к гонцу. — Передай: я спущусь через пять минут. Раб поклонился ещё ниже и вышел. Дверь закрылась бесшумно. Ада посмотрела на пробирку в своей руке — пустую, с остатками серебристого яда на стенках. Потом на Эло, который уже начинал приходить в себя, слабо шевеля пальцами. — Значит, она уже знает, — сказала она тихо, почти шёпотом. Дэрил шагнул вперёд. Голос его был низким, спокойным, но Ада почувствовала через яд: он боится за неё. — Госпожа… вы пойдёте одна? Ада посмотрела на него. Потом на Луи. — Нет. Вы оба идёте со мной. Она повернулась к Рейну. — Закончите обследование Эло. Доложите мне, когда он придёт в себя полностью. Рейн кивнул. Ада посмотрела на Мартина, Горация и Арго. — Вы трое — остаётесь здесь. Следите за Эло. Не выпускайте никого из лаборатории, пока я не вернусь и никого не впускайте. Мартин кивнул. Гораций сглотнул, сжал кулаки. Арго просто опустил голову — молча, без вопросов, с той покорностью, которая приходит только после большого наказания. Ада вышла из комнаты первой. Луи и Дэрил последовали за ней — шаг в шаг, как тени. В коридоре она остановилась на секунду. Положила руку на стену, будто ища опору. Все они были внутри неё. Постоянно. Она закрыла глаза на мгновение. «Я больше не одна. И это… пугает меня больше всего». Потом открыла глаза. Выпрямилась. — Идём. Они спустились в главный холл.