Я'гел

      Наконец день пути, который кардинально перевернул все их шансы на выживание, подошёл к концу. Когда маги, измождённые долгим переходом, обратились к проводнику с просьбой остановиться в безопасном месте, а на встречный вопрос о «ночи» подтвердили, что им нужен привал, Я’гел согласно кивнул. Пусть фалмеры могли бы держать бодрый темп ходьбы намного дольше, и для привала им не требовалось так долго обустраиваться, но Я’гел решил придерживаться темпа наземников. Они нужны ему выспавшимися, сосредоточенными, боеспособными — а значит, спешка стала бы врагом и ему. Но сначала магам предстояло выполнить свою часть уговора. Толфдир, перекусив скупым чёрствым провиантом, взял свой спальный мешок, сшитый из тёплых пахнущих дымом шкур, и отошёл в сторону от основного лагеря. Вскоре к нему бесшумно подошёл фалмер и опустился рядом на корточки. Пусть Я’гел держался обособленно, сел так, чтобы контролировать и старика, и всех остальных магов за костром, но оружие держал в ножнах и не тянулся к нему — что Толфдир счёл хорошим знаком. Начать разговор мастер решил с самого главного: с имён. Имена, как ничто, связывают разумных друг с другом, являются признанием личности и уникальности их носителей. Когда вопрос был озвучен, но Я’гел его не понял, старый мастер терпеливо, медленно, чётко указал на свою грудь: — Толфдир. Затем профессор повернул голову и указал на фигуру альтмера, мрачно сидящего у огня: — Анкано. Фалмер напрягся при этом имени, его губы дрогнули в беззвучном оскале. Теперь он знал своего врага не просто как источник боли и запаха магии, а как сущность с именем. Альтмер, почувствовав на себе взгляд, только фыркнул и скривился, словно лизнул тот самый едкий яд, который был нанесён на хитиновый кинжал, унизительно пропоровший ему плечо. Толфдир не был сбит этой реакцией, невозмутимо перевёл внимание на свою ученицу, самую скромную и тихую среди студентов, а значит, она наименее опасна для осторожного фалмера: — Лия. Девушка от внезапного внимания к себе сразу дрогнула, её пальцы нервно сжали край капюшона, глаза испуганно зажмурились. Но через секунду она глубоко вздохнула, собрала те немногие силы, что у неё были, робко глянула на добродушного учителя и бледное лицо фалмера. Я’гел не зарычал, не скривился от отвращения, как делал альтмер, — лишь внимательно прислушался к произношению её имени, запоминая, как и всё, что говорит мастер. Тогда приободрённая Лия оторвала руку от ткани мантии и вежливо помахала ему рукой, пытаясь выказать дружелюбие, которое было в её глазах, но не находило выхода в словах. В дальнейшем все взгляды магов, затаивших дыхание, устремились на фалмера. Они ждали его ответа, решения поделиться тайной своего имени. Я’гел позволил себе секундное промедление. Теперь он понял, о чём его спрашивал старик, но оттого делиться с наземниками чем-то столь личным, как имя, проще не стало. — Я… гел, — сорвалось с его губ неуверенно. Эльф тут же постарался убедить себя: «Мы идём вместе. Они должны знать, как ко мне обратиться, чтобы предупредить или позвать на помощь. Это правильно. Это эффективно.» — Я’гел, — повторил он уже чётче, не для наземников — для себя. Старый маг снова мягко улыбнулся, понимая, что за суровым и настороженным видом незрячего эльфа скрывалась личность, тянувшаяся к общению, к признанию. — Что ж. Добро пожаловать в нашу экспедицию, Я’гел. Мы всегда рады новым умам. Где-то на фоне опять пробурчал альтмер, бросив очередное язвительное замечание о «приручении твари», но Я’гел его не слышал: в его голове всё ещё звучали слова старого мага, а мышцы лица сами собой расслабились. Имя — это не только правильно, эффективно, но и… приятно.

***

Первую беседу Толфдир решил посвятить трагической судьбе народа фалмеров, эпизодам той давней истории, известным наземникам. О величии Мерета, вотчине снежного народа и древнейшем названии Скайрима. О страшной войне и падении в бездну подземелий. О двемерах и их предательстве, закончившимся для фалмеров рабством, эксплуатацией и чудовищными экспериментами. И наконец — о тысячелетней изоляции под землёй. Иногда к разговору подключался Арнел. Он не подходил близко, оставаясь у костра с остальными магами, но внимательно слушал. И как только речь заходила о темах, в которых он был компетентнее, Арнел не упускал возможности разбавить сухими, монотонными фактами более эмоциональный, живой рассказ своего старшего коллеги. Я’гел слушал дуэт учёных внимательно. Он сидел неподвижно, молча, лишь его брови едва заметно хмурились, выдавая тяжёлую мысленную работу. Иногда он задавал уточняющие вопросы. Его голос всё ещё звучал хрипло, неуверенно, но эльф продолжал упрямо просить разъяснить сложные термины, непонятные ему слова И вопреки ожиданиям, в нём не было неверия, яростного отрицания или вспышки гнева. Дикие фалмеры едва ли бы стали слушать историю с таким упоением: для одних она разрушила бы их картину мира, ограниченную стенами пещер и законами клана, став невыносимой ложью, а для других стала бы просто шумом, ничего не значащим прошлым, слишком абстрактным для тех, кто просто выживает «здесь и сейчас», без понятия «вчера» и надежды на «завтра». Толфдир это подмечал, и в один момент, приостановив рассказ, решил спросить сам: — Ты спокоен, Я’гел. Ты веришь мне, хотя рассказ тяжёл для восприятия даже нам. Значит, твой народ что-то помнит? Я’гел снова задумался. Его пальцы, покоясь на колене, невольно сжались в кулак, когти впились в ладонь. Он прислушался к магам, а затем — к самому себе, к тем смутным образам, что известны ему с юности и что звучали голосом Старшего: — Помнит, — проговорил он наконец. — Не всё. Не так. Но помнит. Помнит предательство «солнца». Боль. Хозяев автомат… ов. — Автоматонов, — тут же нетерпеливо поправил Арнел. — Так принято называть машины, способные к свободному передвижению. Или анимункули — так их называли сами двемеры, но для нашего языка это слово менее удобно. А автомат — это общее название механизмов, которых двемеры заставили двигаться. Но, в отличие от автоматонов, их редко рассматривают вне контекста руин. Я’гел не разозлился, а повернул ухо в сторону учёного. — Автомат… онов, — повторил фалмер, искренне стремясь к совершенству произношения. — Я запомнил. Тем временем маги зацепились за озвученное слово, которое явно пришло не из его языка звуков и скупых команд. — Я’гел сказал «солнце» — но… но как? — прошептала Лия от удивления. — Как он может знать, что это такое? Он же… не видел его. — Не думаю, что за этим словом скрывается наше понимание солнца: света и небесного светила, — начал рассуждать Арнел, его ум снова лихорадочно перебирал теории. — Если при всех изменениях в их языке, культуре и веровании фалмеры не забыли это слово за тысячи лет изоляции, значит, оно несёт более сакральное, объёмное значение. Возможно, так они обозначают всю поверхность — абстрактное место, источник всех бед, из-за которого они попали в ловушку двемеров. «Хозяев» — как он их назвал. И своего старого верховного бога Аури-эля, бога Солнца, в котором снежные эльфы, должно быть, разочаровались ещё во времена активного рабства. Толфдир выслушал коллегу и медленно кивнул, соглашаясь с его суждениями. Его взгляд снова вернулся к Я’гелу, и в глазах старика читался вопрос, который пока не поддавался их логике. Как при таком культурном пласте и догматическом воспитании сейчас перед ними может сидеть фалмер, который готов помогать наземникам — тому самому «солнцу», — слушать трагичную историю о прошлом, и который на поясе бережно хранит сердечник машины, принадлежащей «хозяевам», предателям и их мучителям? Посмотрев в белые мутные глаза, в которых лишь отражался свет двемерских ламп и которые не могли установить зрительный контакт в ответ, Толфдир всё равно видел перед собой полноправного собеседника и спросил с осторожностью, зная, что прикасается не к истории, а к личности этого удивительного существа: — Что чувствуют фалмеры, твой клан, по отношению к поверхности? К нам? — Другие… ненависть, — ответил Я’гел почти без раздумий: настолько глубоко это чувство засело в памяти его народа. — Хотят убить. Враги. Опасность. За костром повисло гнетущее молчание. Маги невольно вспомнили ядовитые слова Анкано о простых, звериных инстинктах этих существ, что все их желания в конечном итоге сводятся к одному: к агрессии. Я’гел уловил эту перемену мгновенно. Его уши навострились, а тело напряглось, готовое к рывку от тех, кто вновь увидел в нём чужака и монстра. Но Толфдир обратил внимание на другое слово: — «Других»… — пробормотал старый маг в размышлениях. — Значит, даже подсознательно ты отделяешь себя от остального народа… Уловив, что тон старика ничуть не изменился, что в нём нет ни капли осуждения или страха, Я’гел медленно выдохнул и снова направил всё внимание на мага как на самый главный источник информации. Снова став свидетелем не желания агрессии любой ценой, а пылающей жажды знаний, Толфдир с трепетом спросил: — А что чувствуешь ты, Я’гел? Не твой клан, а именно ты? Что заставило тебя идти с нами? На это Я’гел не мог ответить также скоро. Молчание затянулось, став ощутимым даже кожей. Речь шла о чувствах, о желаниях, которые в его клане были под запретом. Он привык их скрывать, погружаться в них в одиночестве. Так безопаснее. Так он не разочарует Старшего. Но сейчас… сейчас всё было иначе. — Я… хочу знать, — губы фалмера дрогнули, формируя слова, которые он никогда не произносил вслух. — Хочу знать, что… было до меня. Толфдир улыбнулся. Слова не удивляли, ведь поступки фалмера уже говорили за него. Но сегодня, озвучив их, Я’гел закрепил их сам для себя. Он превратил смутное внутреннее томление в цель, в право быть собой. Вопреки каждому упрёку Старшего, вопреки каждому, кто снова назовёт его всего лишь «одной из тварей».

***

Их путь продолжился, превратившись в размеренное восхождение по жилам погибшего мира двемеров и зевам пещер. «Днём» во время перехода Я’гел неизменно вёл магов за собой. Шаг за шагом, осторожно ступая по холодному металлу и камню, они поднимались всё выше, оставляя позади давящее чувство глубины. Даже когда дорога заводила их в очередной тупик или завал, это не угнетало так, как раньше: они знали, что Я’гел лишь фыркнет от досады, затем велит им стоять на месте, а сам рванёт в соседние проходы в поисках обходных путей. И такие пути он всегда находил. Также фалмер при каждом удобном случае учил их премудростям выживания в подземельях и руинах. Беседы с магами во время привала благотворно сказались на его дикции — язык наземников всё лучше поддавался ему. Вскоре Я’гел мог понятно объяснить даже совокупность сложных ощущений, на которые охотники опирались, выявляя опасность. В своих разъяснениях Я’гел никогда не касался клана. Не раскрывал его секретов, расположения, быта, ничего не говорил ни о себе, ни о сородичах. Но голос Старшего зудел в его голове, отравляя каждый шаг: «Знания — это жертвы тех, кто был до нас. Они собирали их кровью, хранили, а ты отдал их врагам.» Я’гел, борясь с этим внутренним укором, сжимающим грудь тисками вины, пытался убедить себя в разумности своего поступка. Он вёл немой спор с фантомом Старшего, возникающим в темных уголках его сознания: «Наземники становятся осторожнее. Ступают правильно, не суетятся, как гнездо корусов. Знают, что чувствовать. Знают, где слабые места врагов. Знать наш мир — единственный способ выжить, как ты говорил» «Они меньше оступаются. Мне не надо следить за ними, как за юнцами. Их ошибки не сгубят нас всех. Главный должен учить группу, их глупость — моя ответственность, как ты учил» «Это не предательство. Это стратегия. Я уведу их наверх, где они выживут, как обещал. Они не вернутся, не найдут, не узнают про клан — я защищаю нас, как и ты» Этот странный, изматывающий диалог не заканчивался. Авторитет Старшего, которого даже не было рядом, продолжал давить на сердце каждый раз, когда Я’гел решался сделать что-то вопреки законам клана. Каждое объяснение давалось ему ценой внутренней борьбы. Зато «ночью», когда группа устраивала очередной привал, разводила костёр и укутывалась в спальные мешки, эти терзания терялись среди голосов магов. Я’гел и сам не замечал, как из сурового замкнутого проводника, превращался в того самого «юнца», жаждущего снова услышать голос старика-учёного. Толфдир одними словами и терпением был способен описать мир и его обширность даже существу, живущему в вечной тьме. Я’гел ценил эти моменты, возможность задать вопрос и получить в ответ порцию размышлений, а не презрение. Когда профессор, утомлённый очередным долгим переходом, тяжело зевал и отправлялся отдыхать, Я’гел оставлял внимательные взгляды и робкие вопросы от других магов без ответа и неизменно покидал лагерь. Иногда — на охоту, чтобы добыть себе пропитание, которое он никогда не делил с наземниками. А иногда — чтобы забраться повыше, в недоступную нишу и там замереть в недолгой, чуткой дрёме. Он всё ещё не верил магам настолько, чтобы делить с ними трапезу или сон. Его скрытность, нежелание делиться рассказами о себе в ответ начинали магов раздражать. Мир фалмера был им интересен не меньше, чем самому Я’гелу — поверхность. И если для Арнела это была мучительная невозможность удовлетворить своё научное любопытство, то вот надменный эльф презирал закрытость фалмера по-настоящему. Когда в очередной раз вечернее общение с фалмером закончилось его стремительным, бесшумным уходом в глубины руин, Анкано не удержался от ядовитого комментария: — Неблагодарная тварь. Выведывает наши знания, как будто имеет на них право, а сама помалкивает, скрывается в своих норах. Никакого уважения. Только потребление. Толфдир, пройдя к общему костру, устало опустился на свой спальник и с благодарностью принял от Лии разогретый для него ужин. Сегодня Я’гел нашёл им подземный источник питьевой воды, благодаря чему маги не только наполнили фляги, но и впервые за всё время пути смогли сварить горячую похлёбку из сушёных мяса и гороха. Прикоснувшись к тёплой посуде, старик только тогда глянул на советника. — Для посла Талмора, который не раз критиковал Коллегию за слишком слабую организованность и отсутствие административного контроля, вы, Анкано, весьма вольно трактуете наши договорённости, — произнёс Толфдир с привычной нравоучительной вежливостью, за которой скрывалась стальное терпение. — Наш договор с Я’гелом существует на чётких, прозрачных условиях: он ведёт нас наверх, а мы делимся с ними знаниями. Всё, что свыше этого, — только с согласия его самого. Никакого принуждения, будьте так любезны. Анкано всем своим видом показал, что единственная «любезность», которую достойна тварь, — это мгновенная, безболезненная смерть от его руки. Но он молчал. Пусть альтмер был невыносимо высокомерен, но не глуп, понимая, что сейчас не время ругаться с их проводником.

***

Не только маги с жадным любопытством изучали своего чуждого, слепого проводника, но и Я’гел пристально наблюдал за ними. Вблизи, когда не нужно было бояться выдать своё присутствие, когда их громкая, сбивчивая речь становилась понятной и переставала резать слух, наземники раскрывались перед ним так, как их не знал ни один другой фалмер. Даже когда он молчал, затаившись в высокой нише под самым сводчатым потолком зала, или дремал, то Я’гел не переставал слушать их движения, слова, собирая их характеры и знакомую, но местами странную иерархию. Были молодые — самые шумные, порывистые, слишком неопытные, чтобы не совершать ошибок и не позволять себе быть беспечными. И всё же уже не дети — не было слепой бравады, игры там, где надо сражаться. Были взрослые — более спокойные, сосредоточенные, углублённые в свои дела и мысли, несущие груз ответственности за себя и молодых. Были старики — как Толфдир, — добродушные, не просто спокойные, а неспешные, умудрённые, для которых цель жизни заключалась не в выживании, а в передаче мудрости молодым умам, тем, кто готов их слушать. А были и такие, как Анкано, — высокомерные, властолюбивые, гордецы, готовые идти по головам ради своей цели, слепые не глазами, а своей подлостью и узостью мышления. Эта картина Я’гелу до странного точно напоминала родной клан. Структура у наземников была не столь строгой, не обточенной вечным выживанием. Их ощущения мира были иными, а цели — чуждыми. Но во взаимодействии, в самом социальном ядре группа была такой же. Как и фалмеры, наземники хотели жить, отчаянно, упрямо, но иногда делали ошибки из-за небрежности или гордыни, и радовались тем же вещам: безопасному привалу, еде, покою после затяжного боя, самому факту существования друг друга. Им было важно поговорить, разделить мысли и чувства, ощутить тепло плеча сородича у костра. Они не были «другими», непонятными монстрами, недостойными понимания. Они были такими же существами из плоти и крови, уязвимыми поодиночке и сильными в группе, просто чувствующими мир иначе: «видят», как они ему сказали. Словно их миры, и правда, когда-то давно пересекались, переплетались гораздо сильнее, чем хотел бы помнить его клан… И как в любой фалмерской группе, у наземников существовали исключения из понятной структуры. Те, кто выделялся, вёл себя по-другому, мыслил иначе или просто не мог найти себе места среди общего порядка. Я’гел был таковым в своём клане: странным, мыслящим не в ту сторону, которую всегда хотел Старший. А в этой экспедиции таким «бельмом» была эльфийка Лия. Она не мешала ему, не стремилась навязчиво контактировать или засыпать вопросами. Она не спрашивала: не холодно ли ему ходить полуголым, как это сделало странное разумное существо, полностью покрытое волосами, которого Толфдир классифицировал как «каджита» и назвал его волосы «шерстью». Она не намеревалась потрогать его нагрудник из чёрного хитина, как сделал мальчик-норд, лепеча в оправдание что-то про отца-«кузнеца» и про интерес к «доспешному ремеслу» фалмеров. Она не спрашивала о его предках, об их магической наследственности, как сделала молодая эльфийка с резким голосом, а на встречный вопрос лишь нехотя фыркнула что-то про «Телванни», будто для фалмера название наземного клана могло иметь хоть какое-то значение. Лия молчала. Хоть иногда Я’гел и чувствовал её внимание к себе, улавливал учащённое сердцебиение девушки, когда она пыталась нащупать в себе хрупкую решимость подойти ближе, но каждый раз эта попытка заканчивалась лишь глубже натянутым на лицо капюшоном. Боялась она не только его — эльфийка держалась обособленно и от остальных студентов. Пока они сбивались у костра, шутили, спорили, смеялись, она сидела отстранённо, погруженная в себя. И только когда говорил Толфдир, только под воздействием его мягкости, прозорливости и трепетного, отеческого подхода ко всем ученикам альтмерка оживала, слушала с интересом, решалась на робкие вопросы. Также для Я’гела ярким маркером был запах: от Лии очень сильно пахло страхом. Глубокий, въевшийся в одежду и кожу запах постоянной тревоги. Старший бы скривился при таком запахе, назвал его недопустимой слабостью, позором. Он отправил бы её в самый дальний женский угол стоянки, туда, где слабость не могла бы поколебать решимость клана, где никому не пришло бы в голову тратить время и ресурсы на лишнее: на жалость. Но Я’гел по-другому оценивал эту ситуацию. Он видел, что её страх — это не трусость, не неприспособленность наивного ребёнка к жестокому взрослому миру. Нет, она не ребенок. По тому, как девушка вздрагивала от любого резкого обращения к себе, как сжималась в комок при приближении Анкано, как закрывала глаза руками от очередного его оскорбления, фалмер понимал: её поведение говорило о глубокой, незаживающей травме. Травме столь сильной, что мир ей не казался безопасным даже среди своих. Только старый профессор мог найти к ней подход, тонко подмечая, когда эльфийке надо позволить просто посидеть в одиночестве, а когда — дать ей шанс проявить себя в том, в чём девушка чувствовала уверенность: в знаниях, в понимании древних хроник. Я’гел замечал каждую деталь и преисполнялся всё большим любопытством, жгучим желанием понять. Они оба изгои своих групп. Только он нашёл своё место в руинах, вдали от клана. А она пока нет.

***

Однажды привал прошёл не так, как стало уже привычно за эти дни блуждания по мёртвым коридорам. Толфдир сел рядом с остальными магами у костра, чтобы передохнуть после изматывающего перехода и подготовиться к новой лекции для их любознательного проводника. Однако, съев скромную порцию сухого провианта и перекинувшись парой слов с Арнелом, старый маг незаметно для себя самого склонил голову и задремал, облокотившись спиной о походную сумку. Я’гел сидел обособленно в ожидании и сразу заметил, как изменилось дыхание мастера: стало ровным и глубоким. Фалмер не стал его будить. Он не издал ни звука, не напомнил ни о договоре, ни о лекции. Тревожить сон старейшины, когда тело требует покоя, было бы верхом неуважения, — это знал и его клан. Я’гел остался на своём отдалённом посту и продолжил наблюдать за магами, которые тоже начали вести себя тише, чтобы не будить профессора. И вскоре всё внимание Я’гела снова было приковано к одинокому силуэту тепла, который, как и он сам, существовал отстранённо. Это была Лия. Девушка сидела на каменном уступе, чуть в стороне от костра, полностью погружённая в работу. Это стало её привычным положением с тех пор, как Толфдир нашёл ученице занятие: старательно заполнять дневник экспедиции. Решение было гениальным в своей простоте. Эта задача не требовала от эльфийки активного участия в шумных беседах, не заставляла смотреть кому-то в глаза, испытывая на прочность свои знания в яростном споре. Она могла сидеть в безопасном коконе из покоя, тишины и своих мыслей, при этом оставаться неотъемлемой частью экспедиции и выполнять важное общее дело. Я’гел не понимал, что она делает, зачем скребёт тонкой палочкой по шершавой поверхности вещи, которую наземники называют «книгой». Шуршание было тихим, но его обострённый слух улавливал каждый скрип угля, повторяющиеся паузы для раздумий и потом — резкий вздох и новое усилие руки. Звук не раздражал, не резал слух, но не мог оставить фалмера в покое своей неизвестностью: «Это музыка наземников? Но она странная. Тихая, резкая, сухая. Не успокаивает, не предупреждает. Лишена смысла.» Но Я’гел не отмахнулся от странных привычек наземников, а продолжал наблюдать. Вскоре он подметил, как меняется девушка в процессе этого «скрежета». Она переставала жаться от страха перед чужими вниманием и словами, не вздрагивала от громкого смеха других студентов или ворчания Анкано. Она была увлечена. Исчезала свойственная ей робость и скованность. Её мир сужался до листа бумаги и угольного карандаша, и в этом мире маленькая эльфийка позволяла себе быть самой собой, нужной. Странный для Я’гела ритуал дополнялся тем, что Лия иногда переставала писать, аккуратно закрывала книгу, поднималась и подходила к своему учителю. Дрожащими ладонями она протягивала дневник Толфдиру, с придыханием ожидая его слов. Старик брал книгу, изучал проделанную работу, а потом давал новое задание. И каким бы ни были его слова — мягкая похвала, деликатное исправление или глубокое наставление, — девушка воодушевлённо кивала, возвращалась на своё тихое место, чтобы продолжить работу с новыми силами. Я’гел не мог видеть результат её работы, её записи, но её чувства в этот момент ему были мучительно знакомы. Она прижимает к груди дневник с тем же трепетом, с каким он сам касался сердечника, до сих пор висящего у него на поясе. «Не музыка. Но что-то важное. Ей нравится. Она спокойна. Делает что-то нужное наземникам. И она… счастлива.» Сегодня, пока Лия снова была погружена в работу, а их учитель спал, Я’гел поднялся со своего поста и медленно направился к ней. Фалмер двигался бесшумно, крался, не с целью напугать или напасть, а по привычке. Когда он остановился рядом с девушкой, соблюдая дистанцию, то оставался незамеченным ещё несколько секунд. Но потом Лия, погружённая в свои мысли, почувствовала чужое присутствие. Когда она подняла голову и увидела бледного фалмера так близко, то выдохнула, почти взвизгнула, от неожиданности. Страх, холодный и липкий, мгновенно сковал её грудь и горло, перехватив дыхание. Она вскочила на ноги так стремительно, что едва не оступилась и не потеряла равновесие. Инстинктивно эльфийка прижала дневник к груди, словно он мог стать щитом, оправданием её невнимательности, неуклюжести. Карандаш выскользнул из её пальцев, упал на каменный пол и укатился к ногам Я’гела. Девушка в панике забормотала, слова сливались в ком вины, испуга и самоуничижения: — Прости. Я… я тебя не заметила. Я увлеклась записями, совсем забылась. Я не хотела тебе мешать, клянусь. Прости. Я… я сейчас уйду… Я не должна была здесь сидеть, если это… это твоё место… В её несвязных словах была вина, будто это не он подошёл к ней, а она сама вторглась на его территорию, встала на его пути. Я’гел на её фоне был олицетворением камня: стоял без движения, слушал молча, не отвечая агрессией на её панику. Он вслушивался в её слова, в рвущийся голос, в сбившееся дыхание, в дрожь её тела. И снова тот самый запах: не слабости, а боли и слёз. — Ты боишься, — спокойно произнёс фалмер, когда девушка уже почти развернулась, чтобы бежать. Его голос прозвучал низко, привычно хрипло, но чётко, останавливая её на месте. — Всего. Лия оторопела, замерла от удивления, от непривычной реакции эльфа, который обычно говорил только с Толфдиром. Паника медленно отступала, рваное дыхание успокаивалось под острым уколом стыда за этот эмоциональный выпад, когда фалмер ещё ничего ей не сделал, а просто подошёл. Девушка замерла, крепче прижала к груди дневник и опустила голову, скрывая лицо под капюшоном. — Прости… — пролепетала эльфийка, всхлипнув, и слёзы покатились по щекам. — Я… я не хотела тебя обижать. Я просто… я не хочу никому мешать… Мне… Мне лучше уйти… Я’гел чуть опустил голову, его длинные уши дрогнули. Несмотря на пугливый, неразборчивый лепет, он понимал её. Он когда-то тоже не хотел выделяться среди клана, не хотел разочаровывать Старшего своими странными вопросами, не хотел мешать охоте своей задумчивостью. Но вопросы оставались, жгли изнутри, а его попытки объяснить свои стремления к истории, свой чуждый клану интерес к вещам «хозяев» не увенчались успехом, лишь вызывали рычание и презрение. И тогда он просто стал уходить в одиночные вылазки, в дальние, заброшенные руины, где мог быть один. Где он не будет мешать клану, но и клан не будет мешать ему, упрекать за каждую неверную, по их мнению, мысль. И сейчас он не мог не откликнуться на страх девушки, знакомый ему до скрежета клыков. — Ты уже мешаешь, — произнёс он. Заметив, как сбилось дыхание эльфийки, как она одновременно боится, стыдится и слушает, он продолжил, подбирая слова. — Мешаешь тем… что боишься мешать. Дрожишь, скребёшь виной, плачешь. Этот шум — слабость. Она злит. Лия снова всхлипнула из-под капюшона, ожидая упрёк. Но слова фалмера были иные: — Но бояться не мешать — глупо. Ты всегда будешь мешать. Мешать тем… кто хочет не то, что хочешь ты. Нужно — не позволять другим мешать. Делать… делать то, что хочешь ты, даже если другие мешают. Тогда твой шум — это не слабость, а ты. Лия ахнула и тут же вскинула голову, глянув на эльфа широко раскрытыми глазами. Он стоял к ней в пол-оборота, потому что был вынужден подставлять ухо, чтобы лучше слышать реакцию и слова собеседника. Он не мог посмотреть прямо, установить доверительный зрительный контакт. Но при этом его слова неожиданно были о… чувствах. Не о крови и о смерти, не о выживании и запретах клана, а о понимании. Он не упрекнул в слабости — он разделил с ней этот страх и объяснил его бессмысленность. И пусть подземному жителю пока тяжело на чужом языке выражать сложные чувства и абстрактное понятие самоценности, но в его словах было столько участия, сколько нет даже в тех эльфах, кто был её сородичем по крови. Хрупкая нить взаимопонимания раскинулась между ними тишиной. Лия смотрела на фалмера, осмысляя сказанное им. На секунду она сжала губы в сомнениях, в привычном молчании, но потом всё же осмелилась произнести: — Я… я могу посидеть здесь? Здесь мне удобно, свет падает… — она осеклась, вспомнив, что для незрячего эльфа слова о свете — пустой звук. — Я не буду тебе мешать? Фалмер чуть повёл плечами, которые были привычно опущены, но не напряжены: — Это мой вопрос. Я подошёл — не ты. Ты первая. Это место твоё. Лия шумно выдохнула, судорожно кивнула — не ему, а себе. Она убеждала себя, что для паники и страха помешать не было причин: её никто не прогонял. Тогда девушка шагнула обратно, медленно, косясь на фалмера: вдруг передумает. Но он не передумал. Она снова села на уступ, опустила дневник на колени и позволила себе немного расслабиться. Но через миг её осенило: карандаш! Лия тут же заёрзала, глаза лихорадочно забегали по полу, под ногами, в страхе потерять столь маленький, но важный ей предмет. Тогда она заметила движение рядом. Неподвижный, словно статуя, Я’гел вдруг зашевелился, медленно склонился к полу. Лия замерла, боясь пошевелиться, и смотрела, как фалмер нащупал и поднял её угольный брусок. Он задумчиво приступил к изучению, провёл пальцами по странной вещи, назначение которой не понимал, и не заметил, как уголь мгновенно испачкал его бледную кожу, оставив тёмные следы на подушечках пальцев. — Это… это мой карандаш, — раздался неуверенный, тихий голос эльфийки, полный надежды и страха отказа. — Можно… можно мне его забрать? Фалмер тут же замер, снова дёрнул ухом, внимательно прислушиваясь к её просьбе и голосу. Лие показалось, что он оставит её слова без внимания, присвоит маленький трофей наземников. Но Я’гел перехватил карандаш пальцами иначе и медленно протянул руку в её сторону. Девушка, не веря своим глазам, через секунду тоже потянулась навстречу. Они не сдвинулись с мест, не нарушили невидимую безопасную черту, но длины их рук хватило, чтобы передача состоялась. В тот момент, когда её теплые, дрожащие пальцы коснулись карандаша, они невольно задели пальцы фалмера. Они были прохладными — пусть и не как камень пещеры, — когтистыми, грубыми, но не опасными. Он не дрогнул, не одёрнул руку, пока не убедился, что она крепко держит карандаш. Только тогда он отпустил. На губах альтмерки появилась робкая неуверенная, но абсолютно искренняя улыбка. Она с благодарностью пролепетала: — Спасибо… Но в тот же миг, когда её взгляд упал на сколотый кончик бруска, она тихо вздохнула. Этот звук был полон досады и сожаления. Я’гел безошибочно уловил этот вдох, сразу насторожился, судорожно пытаясь сообразить, что случилось. С этой штукой что-то не так? Он испортил её, пока держал? — Ты расстроена, — осторожно озвучил он эмоцию, которую прочитал в её дыхании. — Что-то плохое? Лия чуть покачала головой, желая показать, что это пустяк: — Нет. Просто… карандаш сломался, когда ударился о пол. Теперь я не могу им писать. Нужно снова заточить. Но Я’гел не потерял интерес, ведь от пустяка так не вздыхают: ей явно придётся отвлечься от работы и, значит, покинуть свой кокон покоя. — За… точить? — переспросил фалмер. — Да, — кивнула Лия. — Ну то есть снова сделать острым. — Как стрелы? — уточнил Я’гел, пытаясь понять. — Ну… наверное, — растерянно согласилась девушка. — Если вы затачиваете стрелы кинжалом… Но только с карандашом надо осторожнее! — опомнившись, добавила она с предупреждением. — Брусок тонкий, поэтому очень хрупкий. Я’гел её понял. — Сделать острым. Я могу, — заявил он просто. Не хвастовство — констатация его умений. Лия удивлённо моргнула от слов фалмера, который до сих пор не ушёл, не отмахнулся от пугливой эльфийки, а даже предложил помощь. — Да, пожалуйста, — робко согласилась она, но тут же засуетилась: — Только… только если тебе не сложно. Это не срочно, я сама могу… Фалмер снова пропустил её нервную болтовню, вычленяя смысл. — Не сложно, — прямо подтвердил он. Лия сразу перестала щебетать и, позволив себе секунду неловкого молчания, протянула карандаш обратно. Приняв брусок, Я’гел снова опустился на корточки — привычное положение, которое принимают фалмеры при долгом ожидании или кропотливой работе, зная, что сидеть на камне опасно: камень слишком быстро забирает тепло тела. Затем он ловким движением достал с пояса хитиновый кинжал и начал точить кусок угля. Лия наблюдала за ним заворожённо. Для слепого существа Я’гел работал с поразительной ювелирной аккуратностью. Его пальцы точно чувствовали контуры бруска, его фактуру, а лезвие скользило мягко, уверенно, снимая тончайшую стружку слой за слоем, не касаясь кожи. В один момент Я’гел, не отрываясь от работы, снова чуть повернул голову в сторону эльфийки и задал вопрос: — Зачем «карандаш»? Зачем скребёшь «книгу»? Тебе нравится. Но зачем? Лия удивлённо моргнула, не сразу поняла его вопрос, ведь для неё письмо — естественный процесс, как дыхание. — Я… я пишу, — растерянно ответила она, пытаясь по привычке поймать взгляд собеседника, но это было бессмысленно. — Я записываю свои мысли. То, что вижу в пути. То… что важно запомнить и не забыть потом. Я’гел замер на миг. Обычно, когда он слышал новое слово, то быстро прокручивал его в уме, примерял к известным понятиям, предугадывал ход мыслей наземников через ассоциации. Но сейчас для понимания ему не хватало не просто словарного запаса — не хватало фундамента восприятия наземников, из которого и рождалась концепция письма. Отчего на его невозмутимом лице снова проступила хмурая эмоция недоумения, а брови с редкими белыми волосками сошлись на переносице. — «Запомнить»? — переспросил он. — Но… как? Ты молчишь. Ты скребёшь. Так скребут когтём — не говорят. Никто не слышит «важное» — не запомнит, — задумчиво бормотал фалмер. — Я не понимаю. Осознав пропасть непонимания между ними и что своим «объяснением» она сделала эту пропасть только шире, Лия вся сжалась и отчаянно, с мольбой, посмотрела на остальных магов у костра. Она судорожно надеялась, что учитель проснётся, что подойдёт и всё расскажет так, как умел лучше всех: доступно, терпеливо, находя простые слова для самых сложных вещей. Или Арнел привычно выступит с длинным монологом, разложит всё по полочкам, словно уравнение. Или кто-то из студентов воскликнет, что это же элементарно, и быстро, на пальцах, объяснит всю сложную концепцию. «Кто угодно. Лишь бы не я.» Лишь бы не та самая Лия. Которая вечно путается в словах. Которая не сможет правильно донести мысль. Которая ещё сильнее запутает фалмера своими косноязычными попытками. Которая своими глупыми формулировками заставит его смеяться, как смеялись над ней другие маги, когда она путала заклинания разных Школ и в итоге получала только одно — бесполезный барьер. Однако мастер всё ещё дремал, а остальные сидели слишком далеко. Они оглядывались, с любопытством шептались о странном занятии фалмера, но не слышали их разговора и не могли вмешаться. А Я’гел продолжил затачивать карандаш и молча ожидать пояснений. От неё. Словно её слова действительно могли иметь смысл. Словно она сможет распутать тот сложный клубок понятий, который сама же и стянула крепче. Понимая, что бежать от любопытного эльфа некуда, а отмалчиваться — значит, нанести оскорбление, девушка глубоко вздохнула и вцепилась пальцами в ткань мантии на коленях. Мысленно она говорила себе: «Я смогу. Я объясню. Хотя бы… попробую. Я не глупая. Я ученица Коллегии. У меня самый лучший учитель.» «А если ошибусь, если скажу что-то не так… Толфдир потом обязательно всё исправит.» Лия начала говорить неуверенно, подбирая слова с осторожностью, словно каждое слово — это заклинание в смертельном бою. Голос дрожал, сбивался. Но чем дальше двигалась мысль, тем легче она начала формироваться. — Эм… представь… — запнулась она в первый раз, тут же смутившись своей заминки, но потом попробовала снова. — Нет-нет, не представляй. Тебе и представлять не надо — вы и так это делаете… Точнее, наверное, делаете. Я’гел чуть шевельнул ухом, прислушиваясь к тону, к изменениям ритма её дыхания. Выражение его лица оставалось мирным, он не был раздражён, что пока в её словах звучали не объяснения, а паника. — То есть когда вы… ты, твой клан… ходите по пещерам, вы же оставляете какие-нибудь метки, чтобы вернуться домой, чтобы не заблудиться? Запоминаете запахи, особые звуки? Может, складываете камни особым образом? Оставляете стрелы, чтобы потом по ним вернуться или сказать о чём-то другим охотникам, которые придут позже? — Оставляем, — спокойно подтвердил Я’гел, пусть и не вдавался в подробности о метках клана, по которым можно читать сигналы охотников. Лия замерла на миг, выдохнула легче, свободнее от того, что первая попытка удалась. И тогда она продолжила уже смелее: — Так вот, письмо — это тоже оставление меток! Только вместо камней и стрел я использую уголь. Им я наношу на бумагу определённые метки. Мы называем такие метки буквами. У каждой буквы есть своё значение. И любой, кто знает эти значения, может посмотреть на мои буквы и узнать, что я хотела записать, сохранить, о чём думала в этот момент. Экспедиции всегда ведут полевые дневники, чтобы записывать всё, что случилось в пути. Чтобы, когда мы вернёмся в Коллегию, другие маги, учёные, могли изучить дневник и узнать, что мы пережили. — Но есть вы, — мягко возразил Я’гел. — Зачем спрашивать книгу? Есть вы — вы можете говорить. Это была не придирка, а искреннее желание разобраться в чужой логике, поэтому Лия невольно смягчилась: этот вопрос был ей знаком. Был бы здесь Толфдир, он бы тоже усмехнулся: в каждом поколении студентов найдётся тот, кто усомнится в ценности дневников и задаст схожий вопрос. — Да, живой свидетель — это лучший источник знаний. Но когда нужны подробности — ум может подвести. — «Подвести»? — повторил Я’гел новое неизвестное ему слово. — Ага, — кивнула Лия, в её голосе зазвучал знакомый тон исследователя, с каким она вела записи в дневнике. — Многие детали быстро стираются из памяти, остаются только важные, самые яркие воспоминания. А учёным очень часто нужны именно детали. Вот, например, — девушка раскрыла дневник и немного пролистала страницы, — ты помнишь, о чём вы говорили с Толфдиром привала три назад? В общих чертах, наверное. А у меня всё записано, — воодушевлённо ткнула она пальцем в собственные записи. — Вы говорили о зачаровании вещей, почему некоторые наши украшения имеют магические свойства без постоянной внешней подпитки. Потом зашла речь о камнях душ. И ты сказал, что такие камни есть в каждом двемерском автоматоне. Ты упомянул это вскользь, но нас это сильно удивило, потому что не все видели полностью разобранные машины. Я’гел слушал и молча соглашался: да, такие подробности с точной хронологией он не запоминал. Его задумчивость, отсутствие потерянности стали лучшим подтверждением, что её слова ему понятны. — Но знаешь, что самое удивительное в письме? — тогда девушка невольно позволила себе уже смелее обратиться к фалмеру. — Сохранённые в книгах истории могут пережить своих авторов. Вот сейчас, — девушка снова смахнула страницы и вернулась на чистый лист, который заполняла, когда эльф к ней подошёл, — я могу написать, что фалмер по имени Я’гел на этой стоянке точил мне карандаш своим кинжалом. И когда-нибудь, через очень-очень много лет, когда уже не будет ни тебя, ни меня, ни одного мага из нашего лагеря, кто-то найдёт этот дневник, прочитает его и узнает… — девушка мягче посмотрела на своего странного собеседника с угольными следами на пальцах, — узнает, что когда-то существовал фалмер Я’гел. Что он был разумным, добрым. Что он умел точить карандаши и помогать другим. Что он не исчез бесследно. Что он остался здесь, в дневнике, пусть и как метки. Представляешь?! Да, Я’гел постарался представить. И от глубины, от масштаба её слов по его коже пробежали мурашки. У них в клане было не так. Фалмеры могли мыслить в понятиях времени, ощущать «прошлое» предков и «будущее» потомков, но они не знали «лет» и «столетий», банально из-за отсутствия смены дней и ночей в вечной тьме подземелий. Стрелы и камни тоже не могли долго хранить историю: они быстро разрушались, терялись. Нужны жрицы, нужны такие, как Старший, кто будет передавать знания молодым устно — иначе история исчезнет вместе с носителем. Но и они могли помнить только сородичей, ближайших предков, а дальше — лишь смутные легенды и безымянные свидетельства древности, как вещи в руинах, чьё назначение Я’гел был вынужден открывать заново. Концепция письма наземников поразила его до глубины души. Поразила сама возможность остаться в их памяти, в их книге, по-настоящему, а не просто изгоем клана, преданным забвению. Тем временем Лия, увлечённая собственными мыслями и не замечающая глубокой задумчивости, охватившей фалмера, трепетно провела пальцами по уже исписанным строкам. Она позволила себе тихий, нервный смешок. — И этот «кто-то», наверное, потом посмеётся надо мной, назовёт мои записи — выдумкой глупого студента. Я’гел тут же вернулся из глубин своих размышлений в реальность. Его уши уловили, как её лёгкость сменилась горькой иронией. — Почему? — искренне удивился Я’гел. Лия вздохнула: — Мало кто на поверхности поверит, что мы встретили разумного фалмера. Что ты говоришь, думаешь, помогаешь… Только после сказанного Лия осознала всю чудовищную неуместность её слов. Сказать такое при фалмере, прямо ему в лицо — она ничем не лучше Анкано, который оскорблял её прилюдно, называя «обрезанной». Девушка в новом порыве паники и жгучего стыда вскинула взгляд на эльфа. — Я’гел, прости… Я не хотела… Я не имела ввиду, что… что ты такой же, как дикие… Я просто… Я’гел не разозлился. — Я понял, — тихо ответил он. — Мы для вас — твари. — Нет-нет, это не так! — горячо воскликнула эльфийка, всплеснув руками. — Ты не… — Это так. Это правда. А вы для нас — корм. Это тоже правда, — произнёс Я’гел смиренно к правилам вражды подземного и наземного миров. — Но один — не группа. Услышав, как Я’гел в своей манере, чуть искажая синтаксис, процитировал слова Толфдира о том, что один представитель не определяет весь народ, Лия замерла, поражённая его прямотой и холодной логикой. Он знал очевидное: наземный мир ненавидит его народ, — и не собирался этого отрицать. Он принял эту ненависть как данность и продолжил общаться с теми, кто увидел именно «его», а не группу. Тем временем Я’гел закончил точить карандаш. Он провёл подушечкой большого пальца по кончику бруска, проверяя остроту. Уголь был идеальным: тонким, ровным, готовым к работе. Фалмер убрал кинжал в ножны с тихим щелчком, затем медленно поднялся и снова протянул инструмент эльфийке. Девушка приняла карандаш с трепетом и поблагодарила его уже более отчётливо и смело. Я’гел принял её благодарность, чуть склонив голову в знак признания, а затем спросил: — Ты запишешь? Что я заточил карандаш. Услышав его привычный тихий голос, лишённый даже намёка на обиду или сарказм, Лия окончательно выдохнула прошлый страх: — Конечно, запишу, — улыбнулась она. — А ещё запишу, что у тебя руки были все в угле, как… как у шахтёра. Несмотря на шутку Я’гел не пропустил суть сказанного: — В… угле? — Да, уголь пачкается — за счёт этого он и оставляет метки на бумаге. Но если держать его руками, не обернув бумагой, то он испачкает и пальцы. А ты его тем более точил! У тебя на пальцах осталось много угольной крошки. Я’гел задумался. Он медленно поднёс руки к лицу, принюхавшись. Он не мог видеть грязь, но почувствовал специфический запах, исходящий от пальцев, которым пах и карандаш. — Не… не слизывай! — обеспокоенно воскликнула девушка, когда заметила его движение и подумала, что он собирался определить грязь на вкус. Я’гел замер, насторожился: — Это яд? — Нет-нет! — Лия замахала руками перед собой, спасая ситуацию от возможного недопонимания. — Уголь не ядовитый. Он может помочь, когда живот болит. Да и то — не каждый, а специально подготовленный, прокалённый. Но просто так его не едят — он грязный, примесный. Лия сняла с пояса флягу с водой и открыла её: — Вот — давай я лучше смою пыль. — Вода нужна, чтобы пить, — возразил фалмер с лёгким укором. Девушка неловко улыбнулась. — Ничего, я немного полью — мне хватит. Вытяни руки. Пожалуйста. На миг Я’гела пронзило привычное недоверие, но он быстро его отогнал. Явно не в той, которая сама вздрагивает от его присутствия, стоит искать врага. Фалмер сделал шаг в сторону девушки и медленно протянул ей свои когтистые испачканные руки ладонями вверх. Когда лёгкая прохладная струйка воды упала на кожу, он не дрогнул. Он сразу начал тереть руки друг о друга, смывая угольную пыль. — Так лучше, — радостно произнесла эльфийка, счастливая, что смогла хоть чем-то помочь. — Хотя бы не испачкаешься сильнее. Я’гел стряхнул влагу с рук резким движением; капли разлетелись по камню. — Спасибо. Это было полезно, — произнёс Я’гел. — Твои слова. Не только уголь, — пояснил он, что речь шла не о мытье рук, а об их беседе. Лия не могла сдержать новой улыбки, слегка приподняв капюшон: — Да… я поняла. Я’гел снова едва заметно кивнул, а затем развернулся и направился на свой привычный пост. Но мысленно он поставил себе задачу: в ближайшем переходе найти новый подземный источник, чтобы эльфийка поскорее могла восполнить тот объём воды, который потратила на его руки. Лия смотрела ему вслед, пока фалмер не скрылся среди застывших механизмов, уже не пряча взгляда. Нить понимания не просто протянулась между ними, а закрепилась морским узлом.

***

Толфдир был первым, кто заметил, тихую, но неуклонную трансформацию, происходящую в лагере: как менялись отношения между фалмером и его ученицей. То, что начиналось как отстранённое внимание и осторожное любопытство, сменилось контактом, общением, ответами, которые они постигали вместе. На каждом привале Я’гел неизменно находил её. Ненадолго, не внезапно, не пугая, но каждый раз он подходил к ней с новым вопросом, с уточнением новых слов, которые он впитывал от магов, как губка. Лия по-прежнему пряталась под глубоким капюшоном, но при разговоре с фалмером и не требовался зрительный контакт. Он не упрекнёт, что она не смотрит, что отворачивается, потому что для него имел значения только её голос. Она отвечала ему, иногда теребила полы мантии, но не отмалчивалась, не обрывала мысль на полуслове, зная, что Я’гел приходил за беседой, а не поводом поймать её на ошибке, высмеять за это. Он тоже ошибался: в языке, в понятиях, в догадках, — но всегда с упрямством продолжал идти к истине. Это был вдохновляюще. Невольно между ними сложился свой язык жестов, интонаций, коротких слов, которыми они могли обменяться, когда снова пересекутся во время стоянки. В очередной вечер, когда группа разместилась на привал в большом покинутом зале, Толфдир решил провести лекцию о Коллегии Винтерхолда. Мягко, с присущей ему деликатностью, старый маг подчеркнул, что при описании ученической жизни будет крайне полезен взгляд самого студента, и пригласил Лию принять участие. Я’гел даже если и заметил тайнную задумку старика, то всё равно не был против. Когда смущённая эльфийка подошла, она расстелила свой спальный мешок и села на него, но оказалась значительно ближе к Я’гелу, чем к учителю. Это была обычная практика: студенты сидят вместе, напротив лектора, — которую она не сразу осознала. Но фалмер не двинулся со своего места, не отстранился, как сделал бы раньше, чтобы держать наземников на равном расстоянии от себя. Он остался там, где был, позволяя ей сидеть рядом. Лекция началась штатно. Толфдир делился знаниями, уже привычно ловя нескончаемые вопросы фалмера, в котором больше не существовало былой скованности, отсчитывающей подходящий момент. Я’гел спрашивал свободно, смело. Но вскоре мастер самоустранился от рассказа. Старик замолчал, откинулся на свой рюкзак и лишь наблюдал, как разгорался разговор между двумя его учениками. Лия действительно подошла к впечатлениям о Коллегии со своей, ученической, стороны, чем сразу привлекла внимание Я’гел. Он слушал внимательно, затаив дыхание. Истории про обучение, провалы, строгие выговоры учителей и первые успехи в том, что казалось недостижимым, были ему гораздо ближе и понятнее, чем бытность профессоров. Слова Лии, живые, полные жестикуляции и эмоций, ровно ложились на его собственные воспоминания, когда он был юнцом, когда Старший едва доверял ему лук. Толфдир наблюдал за ними с полуулыбкой, чтобы не спугнуть момент. Он с теплотой отслеживал изменения тех, на ком привычно ставили клейма: нелюдимой, вечно дрожащей девочки и дикого, слепого убийцы. Лия расцветала рядом с тем, кто не требовал от неё уверенного взгляда, гордой осанки альтмера и демонстрации сильной врождённой магии. Толфдир тоже поддерживал девушку, но был для неё наставником — не равным. А в Я’геле она нашла кого-то родного по духу, почти друга. Разница в их возрасте была не так велика, их одиночество было знакомым и понятным, а разум одинаково юн, способен к взаимному обучению, к открытию нового, а не только к закостенелой передаче опыта прожитой жизни, свойственной старикам. Я’гел тоже менялся на глазах. Рядом с Толфдиром или Арнелом он был слушателем, учеником с неуёмными вопросами. Но рядом с эльфийкой он становился собеседником, способным поддерживать диалог, развивать темы, спорить, мягко отстаивая свою точку зрения, реагировать на её слова и даже безобидно поддевать её в ответ. Двум одиноким существам это общение шло на пользу. И пока Толфдир наблюдал со стороны, у эльфов завязался спор из-за столкновения двух разных восприятий одного мира. — Я’гел, ты не так понял значение дня и ночи, — возразила в какой-то момент Лия, мягко, но настойчиво. Её слова о строгом ученическом расписании, циклах учёбы и отдыха начали фалмера путать. В его клане деятельность не привязана к суточному времени. — Вы ходите — день. Вы спите — ночь. Это не так? Но вы так делаете. Так говорите. Сутки — это вы делаете, — ответил Я’гел. — Нет, наши действия — это следствие суток. Смена дня и ночи зависит не от нас, а от… — девушка задумалась, пытаясь подобрать слово для небесного светила, которое было бы понятно существу, никогда не видевшему неба, — от природы, от внешнего явления, которое повторяется. Увидев, как слегка изогнулась бровь фалмера в явственном непонимании, Лия вздохнула и предприняла новую попытку объяснить: — Днём наверху светло и тепло. Тогда безопаснее ходить, работать, учиться, потому что всё видно. А ночью становится темно, холодно, выходить на открытое место опасно, шанс потеряться или погибнуть гораздо выше. Поэтому мы сидим дома, отдыхаем, спим, просто пережидаем ночь. И наши действия зависят именно от того, какое время суток в данный момент. Из привычки мы следуем этому режиму и здесь, под землёй, хотя и не знаем точно, день или ночь сейчас на поверхности. Я’гел слушал внимательно. Некоторые термины — про свет и зрение — ему так и не были понятны, но он научился пропускать эти естественные для наземников слова, не теряя сути. — День и ночь повторяются — это вы называете сутками? — закреплял Я’гел вывод. — И это зависит не от вас. А от что наверху. Вы привыкли. Лия кивнула, подтверждая, что фалмер вновь правильно понял абстрактное ему понятие. Не в полной мере, конечно, — для этого ему пришлось бы подняться наверх и на себе испытать хотя бы тёплый свет солнца днём и холодное свечение двух лун ночью, — но в общих чертах понял. — Это повторение называется циклом, — продолжила Лия. — Твой клан, наверное, не так зависим от смены цикла, но он вам тоже известен. Например, циклы роста полезных лишайников или гнездовье приручённых корусов. Рождение ребёнка или смерть кого-то из близких — это тоже цикл, означает смену поколений, круговорот жизни. — Или кровь у женщин. Как у тебя сейчас. Повторяется, часто. Это тоже цикл, — невозмутимо продолжил фалмер череду примеров, не догадываясь, какой эффект произведут его слова. — Я’гел! — взвизгнула Лия, и этот звук был похож на пронзительный скрип двемерского металла. Я’гел тут же замер, как всегда, когда требовалось быстро оценить ситуацию, выявить угрозу. Он заметил как Лия резко сжалась, словно от удара, втянула голову в плечи. Шею — самый горячий участок тела, видимый ему в тепловом спектре — на секунду затмило вспыхнувшее лицо девушки. Значит, она смутилась или, как говорят наземники, «покраснела». Тем временем остальные маги, сидящие у костра в стороне, но недостаточно далеко, чтобы не услышать этот разговор, замерли. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском огня. Затем кто-то смущённо отвёл взгляд, делая вид, что увлечённо изучает потёртости на металле, кто-то — невольно усмехнулся, прикрыв рот рукой, поражённый курьёзностью ситуации. И чем больше взглядов Лия ловила, тем сильнее запиралась в себе, желая от стыда провалиться сквозь землю… ещё глубже. Но реакция наземников оставалась для фалмера непостижимой. — Я сказал… не так? — спросил он тише, обращаясь к Лие, которая начала сама от него отстраняться. — Об этом не говорят, Я’гел! — уязвлённо дрожащим шёпотом пролепетала девушка из-под капюшона. — Не… не так! Не при всех! Не вслух! Это… это неприлично… Это личное! — Это не секрет. Твой запах… как у наших женщин. Особенный, его чувствуют все. Это… не плохо. Это должно быть. Это значит, ты здорова, — продолжал фалмер с нарастающим недоумением. — Это… хорошо. И вдруг Лия закрыла лицо руками, издав глухой, сдавленный звук. Она всхлипнула от обиды и унижения, вскочила, споткнулась о свой спальник и всё равно убежала подальше от чужих глаз. Я’гел слышал, как её шаги затихли в другом конце огромного зала, как она спряталась в углу и там расплакалась. Звук её рыданий долетал до него, чётко и болезненно. Он невольно сглотнул, чувствуя себя полностью растерянным и виноватым. Для него было очевидным, что его слова обидели девушку, и он не хотел её обижать, но он не понимал, что сказал не так. И тогда растерянный фалмер повернулся к тому, кто сидел с ними рядом. Я’гел надеялся, что старейшина поможет разобраться в неожиданно возникшей культурной пропасти. — Я обидел? Почему? Но… я сказал правду. Толфдир посмотрел на эльфа мягко, без тени упрёка или осуждения, лишь с умудрённым сожалением, что таких недопониманий не избежать. — В любом обществе, Я’гел, существуют запретные темы. Твой клан, самый большой город на поверхности или просто наша маленькая группа за костром — исключений нет нигде. Правда в данном случае, к сожалению, делает только хуже. Разрушает доверие, а не строит его, — начал объяснять старый маг. — Многое неявное, невидимое, скрытое под одеждой, становится личным, а значит, запретным для других. По разным причинам. Животные, например, до последнего скрывают свои болезни и травмы, чтобы не быть брошенными сородичами или не привлечь внимание хищников. — Но… но это не так. Это не слабость… — уже не столь уверенно возразил Я’гел. — Я хотел сказать, что она сильная. Здорова. Что она… нормальная. Как все наши женщины. Я думал, Лие это… приятно. Толфдир кивнул, принимая его позицию. — Для твоего клана, Я’гел, так и есть. Вы ощущаете мир иначе. Всё, что связано с запахами, для вас очевидно, бессмысленно скрывать. Но это лишь значит, что для вас будет запретно что-то другое, — Толфдир поддался вперёд, внимательно смотря на фалмера, чьи плечи были опущены ниже обычного. — Например, ты с нами уже не одни сутки, и за это время почти ничего не рассказал о себе и своём клане. Спроси ты меня про мой дом, как я прожил свою жизнь и где был, и я тебе отвечу, Я’гел. Для меня это не тайна. А для тебя — да. Жизнь твоего клана, его расположение, его секреты выживания — это твоя запретная тема. Ты не делишься этим с чужаками, даже со мной или Лией. Мы уважаем твоим секреты, не расспрашиваем о них, как бы твоя молчаливость ни казалась нам странной. Старик чуть протянул руку в сторону эльфа с раскрытой ладонью, не коснулся. Но этого было достаточно, чтобы Я’гел ощутимо насторожился. — Или вот ещё пример, — подытожил Толфдир, опуская руку обратно на колено. — Ты избегаешь наших прикосновений, держишься на расстоянии. Наверняка близость тепла чужого тела для твоего народа ослепительна, мешает сосредоточиться на окружении, и прикосновения друг к другу для вас имеют куда больший вес, чем для нас. Именно поэтому вы позволяете касаться себя только тем, кому безоговорочно доверяете. Обнимаетесь только тогда, когда рядом нет опасности, когда можно позволить себе «ослепнуть». Для нас тепло твоего тела, ощущения кожи остаются тайной, и мы не принуждаем тебя к прикосновениям, уважая твои границы. Я’гел задумался. Он лихорадочно перекладывал слова старика на ту ситуацию, что произошла между ним и Лией. — Что я сказал Лие… Наземники не знали? — прошептал он на пути к ужасающему озарению. — Нет, друг мой. Наши чувства не так обострены, как твои. То, что происходит с Лией… ты прав, это хорошо, это циклично, это правильно с точки зрения природы и здоровья. Но это её тайна. Тайна, которую она предпочитала хранить внутри. У нас об этом не принято говорить вслух. В семье — да, между матерью и дочерями. С партнёром — возможно, если сильно доверие. Но не среди посторонних, тем более чужих мужчин. Позволю себе сравнение, которое будет тебе понятно: после того, как ты озвучил её тайну прилюдно, Лия ощутила то же самое, что ощутишь ты, Я’гел, если тебя коснутся горячие ладони каждого из нас одновременно. Без предупреждения. Без разрешения. Я’гела передёрнуло: от кончиков ушей с ямочками-терморецепторами до ороговевших ступней с когтистыми пальцами пробежала волна физического отвращения. Это было не просто неприятное чувство — это было по-настоящему омерзительно, нарушением его представлений о безопасности и целостности своих границ. Он представил, насколько мерзко, грязно и незащищённо должна была почувствовать себя Лия в тот момент. Фалмер понял, почему она так отчаянно просила его перестать говорить, почему её лицо вспыхнуло жаром, почему со звонкими слезами она сбежала. Не от чужих взглядов, а в первую очередь, от него. И это Лия — травмированная эльфийка, которая ещё искала своё место, вопреки всем, кто ей мешал. — Я… я должен сделать… что-то? Извиниться? — бормотал Я’гел, и его голос дрожал. Он скрёб когтями по набедренной части хитиновой брови, словно пытался вцепиться пальцами в правильное решение, пока оно не ускользнуло. — Я не хотел… Не хотел, чтобы Лию… коснулись все. Из-за меня. И молчать… нельзя. — Да, ты прав, Я’гел: молчать нельзя. Иначе Лия никогда не узнает, как тебе больно от этой ситуации, — мягко кивнул старик. Его взгляд был полон поддержки и сочувствия. — Сходи к ней, извинись. Не за свои помыслы — ты ведь не хотел её обидеть. Но извинись за неосторожность своих слов. Расскажи ей именно то, что сказал мне: что эти слова на самом деле значили для тебя, для твоего народа. И самое главное: пообещай ей впредь относиться с осторожностью к её тайнам. Ведь доверие — это не только, когда с тобой делятся чем-то личным, но когда и ты позволяешь чужому секрету оставаться таковым, даже если для тебя он очевиден, как дыхание. Я’гел выслушал старика, не перебивая, не препираясь. Затем, низко склонив голову в знак глубокой благодарности старейшине за очередную мудрость, спасшую их хрупкий союз, фалмер сразу вскочил. Он направился в тот тёмный угол огромного зала, где плачущая эльфийка нашла себе временное, стихийное укрытие. Я’гел шёл медленно. Его шаги, обычно бесшумные и уверенные, теперь любому внимательному зрителю покажутся тяжёлыми и неуклюжими. В нём не было той хищной грации, с которой он преодолевал любые препятствия. Вместо неё им овладел страх. Но не страх опасного врага, ловушки или смерти. Это был липкий, холодный страх перед недопониманием, которое оказалось опаснее любой яростной и громкой ссоры. Толфдир, не покидая своего места, внимательно наблюдал за взаимодействием учеников. Он видел, как фалмер подошёл к сжавшемуся комочку у стены. Оценил, как Я’гел несмело, почти робко опустился рядом на корточки, нарушая привычную дистанцию. Он не слышал, но мог заметить, как фалмер начал говорить: тихо, кратко, спотыкаясь на интонации, но старательно, вкладывая в каждое слово всю свою искренность, чтобы не позволить страху помешать примирению. Затем произошло то, чего раньше не бывало. Я’гел, извиняясь за то, что вскрыл чужую уязвимость, сам позволил себе проявить слабость. Его рука приподнялась, неловко зависла в воздухе на пару секунд в нерешительности. Но потом, отбросив в этот краткий миг все сомнения и запреты, он всё же протянул руку и аккуратно, с невероятной бережностью коснулся руки Лии, которой она обнимала свои колени. Он дотронулся совсем невесомо, лишь кончиками пальцев, неуверенно, но упрямо держал контакт, стараясь передать через это лёгкое прикосновение всю глубину своего раскаяния и то, насколько для него ценно их общение. Когда старый маг увидел, что девушка медленно подняла голову, перестала прятаться от унижения в складках капюшона, посмотрела на фалмера без обиды и начала стирать слёзы тыльной стороной ладони, он позволил себе тихую, светлую улыбку. Соприкосновение столь разных культур, миров и восприятий не может пройти безболезненно, случайное слово в неподходящий момент не может не ранить сердце остро, словно остриём кинжала. Но они оба: и гонимый мечтатель подземелий, и травмированная исследовательница с поверхности — стараются, превозмогая свою боль и страх, прийти к взаимопониманию. А значит, даже пережитое недоразумение — лишь ещё один шаг к тому, чего оба мира — подземный и наземный — не знали тысячелетиями...