Я'гел

      То, что с каждым переходом они неумолимо приближаются к поверхности, Я’гел понимал по тому, как менялся воздух: в пещерах становилось холоднее. Холод вечной мерзлоты Велотийских гор пробирался сквозь камень. В отличие от глубинных комплексов, где руины застыли как нетронутые свидетели двемерского гения, веками сохраняя тепло и тишину, верхние залы более «обжиты». За тысячи лет здесь ходили многие: любопытные наземники, патрулирующие автоматоны, охотящиеся фалмеры, мигрирующие корусы. На камне остались следы этих визитов: царапины, обломки, мусор. Из-за чужой жадности, неаккуратности или просто из-за менее стабильных условий среды многие двемерские системы обеспечения дали сбой. В неработающие шахты вентиляции «проваливается» холодный воздух с поверхности, создавая пронизывающие сквозняки среди коридоров, а паровые трубы, потеряв герметичность, перестали обогревать помещения. Для Я’гела это было просто фактом, хотя и неприятным. Холодные участки труб переставали быть для него безопасным укрытием, а холодный воздух, скользящий мимо ушей, неприятно завывал и сбивал с толку. Но в остальном холод ему был привычен. Несмотря на лёгкую броню, закрывающую только самые важные части тела, и босые ноги, ступающие по ледяному камню, он не испытывал желания завернуться в плащ и пожаловаться на отсутствие тепла от двемерских «дурацких» ламп, как делали наземники. Маги замерзали — Я’гел это подмечал. Холод был терпим, но вот сквозняк — местами предательски опасен. Небольшое, едва ощутимое завывание, но пронизывало до костей. Поэтому наземники кутались в свои мешковатые мантии, натягивали капюшоны до самых носов. На привалах они разводили костры ярче, тратили драгоценную магию на создание огненных рун, а когда засыпали, то жались друг к другу плотнее, образуя живой клубок тепла. Даже Анкано, этот надменный альтмер, который предпочёл бы умереть, чем признаться в слабости «неотёсанным» жителям Скайрима, предпочитал ложиться ближе к общему костру, плотно обернувшись в свою талморскую мантию. Я’гелу приходилось старательно искать для их привалов глухие залы, менее продуваемые ветром, или такие, где вентиляция ещё функционировала правильно, нагревая воздух, а не забирала тепло. Но особенно тяжело было Лие. Я’гел давно заметил странное постоянство в её поведении. Девушка никогда не спала с остальными у костра, на открытом пространстве. Она всегда искала себе укромную нишу или стену, к которой могла прижаться спиной. Ей нужно было чувствовать за собой твёрдый камень, чтобы контролировать пространство. Барьер, которым она окружала себя, тух каждый раз, стоит ей заснуть, но это была её иллюзия безопасности от страшных событий прошлого, которые преследовали её даже во сне. Однако с приходом холода и сквозняков не только кошмары стали тревожить эльфийку — засыпать ей становилось всё сложнее. В очередную «ночь», когда Я’гел привычно издалека наблюдал за спящими наземниками и окружением, позволив себе лишь осторожно дремать, он не переставал слышать тихие беспокойные звуки со стороны одинокого источника тепла в этом зале. Сегодня Лия спала особенно беспокойно — если это вообще можно назвать сном. Она постоянно ворочалась в спальном мешке, под которым на полу Толфдиром была начерчена улучшенная руна огня, медленное испускающая тепло, но не могла уснуть. А стоит ей провалиться в тяжёлую, лихорадочную дрёму, как был слышен её тихий беспокойный стон. Привычная тревога смешивалась с цепким холодом, порождая кошмар, от которого она периодически вздрагивала, просыпалась, испуганно озиралась. А затем, видя, что зал не меняется, а всё дело — в ней, пробовала поспать ещё хотя бы чуть-чуть. Я’гел слушал её мучительно долго. Каждый тихий стон, каждый судорожный вдох резали его слух, как скрип старого механизма, рвущего тишину руин. Он сидел на посту, сжав кулаки от нарастающего напряжения, которое не мог игнорировать. В конце концов он осознал, что не может оставаться в стороне. Не сейчас. Когда рядом кто-то, кому нужна помощь. Кто-то… не чужой. Я’гел медленно, но уверенно поднялся, соскочил со своего высотного укрытия и направился в сторону одинокого огонька тепла. Когда он подошёл и опустился рядом со спальным мешком, Лия его не заметила: она снова провалилась в тяжёлую дрёму, бормоча что-то невнятное даже для его чувствительного слуха. Оценив её положение и дав себе лишь секунду на последние сомнения, Я’гел начал действовать. Он отцепил от пояса сердечник центуриона, который неизменно тащил с собой весь путь, и бережно отложил его в сторону, чтобы не задеть ногами. Следом он снял лук и колчан и также отложил их на камень, но ближе, чтобы в момент опасности рука без проблем нашла оружие. Только кинжал остался в ножнах, как последний рубеж защиты. Затем, сделав глубокий, едва заметный вдох, Я’гел лёг. Он устроился за спиной девушки, заполнив собой пространство между ней и ледяной стеной руин. Без раздумий фалмер протянул руки и крепко обнял её, притягивая эльфийку вместе со спальником к себе, чтобы не осталось ни щели для холодного воздуха. И реакция тела была молниеносной. Фалмеры не были ледяными, а уж тем более холоднокровными — их кожа лишь немного холоднее кожи наземников, но сейчас, в непосредственной близости, тепло тела Лии показалось ему ослепляющим. Руна огня на полу, которая не давала камню забирать тепло, ещё сильнее дезориентировала. Я’гел оскалился, мышцы его снова натянулись в предвкушении рывка, который позволит ему быстро покинуть зону дискомфорта. Но он подавил инстинктивную реакцию тела и остался лежать, лишь сконцентрировался на слуховых ощущениях, раз уж в тепловом спектре рядом с ним пылал пожар чужой жизни. Потому что так правильно. Потому что дистанция делает бессмысленным весь акт помощи — иначе тепло уйдёт и холодный воздух заберёт все старания. Это знал каждый охотник, уходивший вместе с отрядом в далёкую, смертельную вылазку: тепло — это жизнь, и его нужно хранить вместе. Но вместе с огнём чужого тела в голове фалмера укором, громким и обвинительным, вспыхнул голос Старшего: «Ты касаешься чужака. Оскверняешь нашу кровь. Это предательство клана.» Я’гел замер, чувствуя, как фантомное присутствие совести, обличённое в знакомый авторитет, вновь давит на грудь. Отвечая перед внутренним судом, он постарался заглушить этот голос доводами разума: «Я помогаю. Как охотники помогают друг другу. Как помогу любому сородичу. Беречь жизнь союзника — это не предательство.» В его голове всплыли воспоминания дальних разведывательных вылазок вместе с другими охотниками, когда Старший ещё считал его преемником, а не разочарованием, и учил вести отряд вместо себя. Там, где клан далеко, туннели ледяные, а костёр — непозволительная роскошь, они спали вместе, прижавшись друг к другу, делились теплом тел, чтобы не позволить никому замёрзнуть насмерть во сне, чтобы они все отдохнули и проснулись готовыми к дальнейшему пути. Это был закон выживания, который чтили все. Но голос прошлого продолжал настаивать: «Это не сородич — это враг!» Я’гел знал, что это правда. Точнее — лишь частичная правда. Не каждый наземник — его враг. И сейчас его решимости меньше не стало. «Не сородич — но и не враг. Это Лия. Ей нужна помощь. И я помогу.» Внутренний диалог оборвался резко, в тот момент, когда под своими руками он почувствовал движение. Лия была выдернута из очередной дрёмы этой внезапной, чужой близостью. И хотя в первую секунду её сознание восприняло происходящее лишь как отголосок страшного сна, но потом чужие тепло за спиной и руки, сдерживающие её, стали пугающей реальностью. Эльфийка дрогнула всем телом. К горлу мгновенно подобрался ком паники, перекрывая дыхание. Кровь забила в ушах. Она едва не закричала, и лихорадочное заклинание барьера почти сорвалось с её пальцев. Но тут, сквозь пелену ужаса, в ноздри ударил знакомый запах горелого хитина коруса, а глаза, сфокусировавшись, увидели рядом белую когтистую руку с отсутствующим пальцем. Рука того, кто точил ей карандаш. — Я… Я’гел? — шёпотом, почти срываясь на всхлип, вырвалось у неё его имя. — Что… что ты делаешь? Отпусти… — Помогаю, — раздался знакомый тихий голос прямо за её спиной, у самого уха. Он звучал так же спокойно, уверенно и честно, как всегда, лишённый любых скрытых намёков или угрозы. — Как охотники — друг другу. — Что? Зачем? — растерянная Лия всё ещё не понимала происходящего, а разум лихорадочно искал подвох. К её глазам подступили слёзы, но не от страха перед фалмером, а от острой, жгучей мысли, что все маги проснулись, смотрят на них и обсуждают эту невообразимую картину. К счастью, силуэты у костра крепко спали. — Охотники спят вместе, — объяснил Я’гел. — Холодно одному — мы храним тепло вместе. Тебе холодно. Ты одна. Я помогу хранить тепло. Лия промолчала. И ещё долго не могла подобрать слов. Время начало исчисляться лишь биением их сердец. Лия лежала, окружённая его руками, не могла успокоиться, но и не знала, как правильно реагировать на эту невероятную ситуацию. Испугаться? Закричать? Разбудить всех? Тогда все увидят их вместе, но сочтут это ложной тревогой, ведь фалмер не сделал ничего плохого. Все только посмеются над её мнительностью. Я’гел мог обидеться, если она так ответит на его жест заботы. А она не хотела его обижать. Принять его помощь? Расслабиться? Она тоже не могла. Не могла не думать, как все оценят их близость, когда проснутся утром. Как снова появятся косые взгляды, невысказанные насмешки и недопонимания. Я’гел, чувствуя её напряжение, её попытки отстраниться от него, по-своему расценил этот жест и склонился к её уху, произнеся с наставлением: — Ты отстраняешься — это неправильно. Тепло уходит. Ты должна повернуться ко мне. Прижаться. Так правильно. И будучи уверенным, что причина её дрожи — это тревога из-за того, что ей придётся повернуться спиной к открытому залу, оставляя себя уязвимой, фалмер уже увереннее, мягче заверил её: — Лия, тебе не нужна стена. Сзади — никого. Я не сплю. Я слышу. Меня не надо сменить. Спи всю ночь. Отдыхай. Лия невольно всхлипнула под капюшоном от нахлынувшей растерянности. Он снова следует своей логике выживания, совершенно не понимая, как у неё всё пылает внутри от стыда. Пусть и не со зла. — Я’гел, — прошептала девушка отчаянно. — Мы… мы не должны. Не так близко. Не рядом так… Если нас увидят? Если кто-то проснётся? Они подумают… Они решат, что между нами… — она запнулась о собственные лихорадочные слова, не в силах произнести вслух то, что рисовало её воображение. — Это неприлично, Я’гел! Услышав снова это слово, Я’гел сразу же насторожился. Он снова искренне не понимал. Если в прошлый раз он неприлично озвучил секрет, который был очевиден ему, но не наземникам, то что неприличное он сделал сейчас? Помог не замёрзнуть? — «Неприлично»? — фалмер нахмурился, хотя Лия этого и не видела. — Как наземники живут? Толфдир говорил: наверху холод опаснее. Но помогать хранить тепло «неприлично». Как вы выживаете? Там холодно, чем здесь, — вы должны умирать. Каждую «ночь». От его слов, подкреплённых кристально чистой логикой, Лия невольно закрыла глаза. Перед внутренним вздором всплыл тот самый «опасный холод» её детства. За стенами маленькой хижины завывает страшная вьюга, так пронзительно и жутко, что ребёнку точно причудится древний голос разгневанного духа. Матрасы, набитые сеном, расстелили на полу, совсем рядом с камином, ещё хранящим тепло. Рядом она чувствует тёплую тонкую руку матери, успокаивающе поглаживающую её волосы. Впереди, сквозь полумрак, видится широкая спина отца, закрывающая её от самого хитрого ветра, нашедшего лазейку через щели, которые не успели законопатить до зимы. А рядом ворчит старшая сестра, толкаясь локтем: «Лия, перестань пихаться! Мне и так тесно!» Именно в одну из таких ночей, когда семья была одним целым против холода, тишину разрывает треск выбитой снаружи двери… Лия резко открыла глаза, чтобы не впустить в сердце дальнейшие воспоминания. Она постаралась сосредоточиться на реальности, где были холодные руины, её одиночество и фалмер, что пытался ей помочь единственным известным ему способом. — Потому что… это необязательно, — ответила Лия, пытаясь удержать голос от дрожи и найти слова, которые он поймёт. — На поверхности холоднее, но воздух зимой суше и чище — он чувствуется легче. И… мы придумали много способов, чтобы согреться. Камины долго хранят тепло, даже когда огонь потух. Одежда из меха и шерсти защищает от холода. Стены домов останавливают ветер. А в Коллеги согревающие амулеты есть в каждой комнате. И нам не нужно… мешать друг другу во сне. Фалмер за её спиной фыркнул. Именно в разговорах с ней он впервые позволил себе такую открытость: насмешку, но не злобную, а обличающую нелогичность чужих слов. — «Придумали», — повторил он с лёгкой иронией. — Но ты мёрзнешь. Дрожишь. Не можешь спать. Не отдыхаешь несколько ночей. Девушка под его руками чуть сжалась, пряча лицо под капюшоном от смущения, хотя он и не мог видеть её покрасневших щёк. — Это… это из-за меня, — всхлипнула Лия. — Проблема во мне, Я’гел. Я… я не могу заснуть там, рядом со всеми. У меня сильные кошмары. Уже давно. С тех пор, как… как я оказалась в Коллегии. И там у меня своя комната. С дверью. С замком. А здесь, в походе, со всеми… мне страшно. Я чувствую себя беззащитной, когда засыпаю… Опять… Я’гел снова выслушал её без осуждения. Он не поморщился, не отстранился от озвученной слабости, как обязательно сделал бы Старший. Он не чувствовал отвращения к чужому, пусть и иррациональному, страху. Его рука не начала держать её менее крепко — наоборот, пальцы слегка сжались, передавая уверенность. — Тогда я делаю правильно. Хранить тепло вместе правильно. Как умеет мой клан. Это поможет жить — всегда помогало. Ты не со всеми — ты со мной. Я замечу опасность сразу. Лия закусила губу от смятения, от понимания, что в словах и действиях фалмера нет опасности, но и от въевшегося в кости страха, не позволяющего принять логику подземного жителя без условий. — А утром? Что мы скажем утром? Когда все проснутся и увидят нас так? Вместе? Неужели тебе всё равно? Она услышала, как Я’гел отчётливо вздохнул, точно ругая непонятные ему, нелогичные правила наземников. Но вслух он не упрекал. — Ничего, — ответил он спокойно, обдумывая план. — Все спят, спят крепко — я рядом. И ты не замёрзнешь. Когда проснутся — я уйду. Они не заметят: не успеют. Так прилично? Лию по-настоящему тронул этот жест заботы, эта готовность не только помочь, но и подстроиться под её страхи, хотя он сам наверняка боролся с правилами клана. Она робко улыбнулась в тени своего капюшона. — Да… хорошо, — кивнула эльфийка, уже смелее, чувствуя, что рядом с фалмером узел страха в груди вновь немного ослабевает. — Я попробую, как ты говоришь, Я’гел. Стоило Лие чуть пошевелиться, подтверждая, что решение принято, Я’гел понял её без слов. Он ослабил хватку, мягко убрал руки, давая ей пространство. Тогда девушка повернулась, неловко перекатившись в своём спальном мешке, и оказалось лицом к эльфу. Теперь Лия прижалась к его груди, а рукой, которую не стала прятать в спальник, обняла эльфа. Едва её тёплая ладонь коснулась его спины, прохладной кожи, она почувствовала, как его мышцы резко дёрнулись, как он вздрогнул. Но он не одёрнулся, не оттолкнул её, не передумал. Я’гел позволил этому прикосновению, которое соответствовало правилам выживания, случиться. Лишь, когда она устроилась удобно и перестала ворочаться, он вновь сильно сжал её руками вместе со спальником и притянул к себе. Оказавшись в его объятиях, Лия не могла отрицать очевидного: способ его клана работал. Она чувствовала его тепло, не такое, какое привычно наземникам, но всё равно согревающее и спасительное, в отличие от холода мёртвого камня вокруг. — Я’гел… — тихо прошептала эльфийка, словно даже стены могут их подслушать и осудить. — Тебе, наверное, неприятно… ну… быть так близко с кем-то чужим. С кем-то с поверхности. И мне… тоже тяжело переступить через себя и принять твою помощь. Но… спасибо тебе. Правда, спасибо. Даже если я сказала, что это неприлично… Я очень ценю то, что ты делаешь для меня. — Лия, тебе нужна помощь, — ответил Я’гел без тени лжи. Его голос успокаивающе вибрировал прямо у неё над ухом. — Остальное неважно. Важно — тебе не холодно, и можешь спать. И пока Лия окончательно затихала среди складок своей мантии, тёплого спальника и твёрдого хитина его доспеха, погружаясь в спокойную дремоту, Я’гел тоже склонил голову. Он коснулся лбом её капюшона и затих, слушая и сторожа её сон и безопасность, как и обещал. Было ли с ней неприятно? Странно держать руками столь уязвимое тело, закутанное по уши в меха, но всё равно дрожащее? Да. Страшно от голоса Старшего, снова звучащего в голове? Конечно. Необычно от чуждого жара, который слепил его тепловое зрение сильнее обычного? Безусловно. Но совсем не неприятно. Ведь он помогает той, в ком видел отражение себя. «А помогать не может быть неприятно.»

***

Вскоре приближение к поверхности стало ощущаться всеми. Когда Я’гел сказал, что узнаёт эти места, что именно здесь, в лабиринте этих коридоров, он в последний раз видел учёных из Сиродила перед тем, как уйти в глубины, для магов это прозвучало как глоток свежего воздуха после долгого удушья. Смертельная борьба с руинами подошла к концу. Они практически вернулись к своей изначальной цели найти Синод. Одну из последних лекций для их любознательного проводника Толфдир решил посвятить магии. Но не абстрактному её существованию, вплетённому в саму ткань бытия Нирна, не мифам о Магнусе, покинувшем мир и оставившем после себя солнце и звёзды, а о теориях её применения, тому, чему учат в Коллегии. Благодаря тому, что они не сидели отстранённо от общего костра и Я’гел не спешил дистанцироваться от магов, за лекцией могли наблюдать все остальные без необходимости внимательно прислушиваться. Не обращая внимания на гомон студентов, который начинался каждый раз, когда лектор затрагивал темы, уже знакомые им, Я’гел внимательно слушал старого мага. Он низко опустил голову, его уши внимательно вылавливали каждое слово, а нахмуренные брови говорили о глубокой задумчивости. Каждое слово Толфдира, каждое описание практик, мер предосторожности и устоявшихся методов обучения магов фалмер накладывал на те смутные знания, что получил от жриц клана. Его удивляло, что их отношение к магии менее сакрально и табуировано, что Магнус — это не краеугольная фигура их магической религии, а просто образ легенд и незримый покровитель. И самое главное — доступ к магии свободен, открыт для любого, кто готов учиться, а не удел избранных. Под конец лекции Толфдир озвучил все основные тезисы, которыми обычно делился с новичками в первые дни их пребывания в Коллегии, но пока решил не завершать рассказ. Он заметил обострённый, почти болезненный интерес фалмера к этой теме, который наблюдается далеко не у всех молодых студентов. Пусть Я’гел пытался скрыть его, подавляя привычный поток вопросов, но его тело говорило громче слов. И тогда Толфдир решился спросить, мягко обходя возможные границы, не касаясь секретов клана: — Я’гел, ты слушал с невероятным вниманием и совсем не выглядел потерянным для того, кто, как мы видим, не использует магию активно. Это похвально. Позволь спросить: ты тоже замечал у себя способности к магии? Пробовал практиковаться в этом направлении? Я’гел чуть повёл плечом: тема для него была не из приятных. Но вместо молчания или раздражительного оскала, которыми он защищался раньше, фалмер чуть отвёл голову в сторону. Его невидящие белые глаза побежали вверх и влево — как непроизвольный остаточный жест того, кто погрузился в глубокие воспоминания. В лагере повисла тишина. Маги у костра переглянулись: им было безумно любопытно, чем существо из глубин может их ещё удивить. — Была, — наконец произнёс Я’гел, и его голос прозвучал тихо, словно он признавался в преступлении. — Магия была. Или есть. Но она… живёт внутри. Он сделал паузу, подбирая слова, чтобы описать свои ощущения тем, для кого магия была структурированной наукой, подвластной законам и формулам. — Она вырывалась. Сама. Это было опасно. Лёд мешал, мог ранить. Чаще — когда я злился. И жрицы… они научили её спать. Чтобы не было опасно. Маги от его слов задумались. — Это глупо, — возразила вдруг Брелина. — Зачем отказываться от такого дара? Зачем подавлять часть себя? Когда им и так тяжело выживать в полной темноте! Магией можно согреть себя, защитить, еду сохранить. — Если у них тоже принято не доверять магии, то им легче подавлять всех, чем учиться её использовать безопасно, — ответил Онмунд, и в его голосе прозвучала особая нотка понимания. Для него, норда, пришедшего в Коллегию вопреки предвзятости своего сурового, твердолобого народа, эта тема была особенно трепетной. Он знал, каково это — быть чужим среди своих из-за тяги к магии. — Особенно если вся деятельность клана направлена исключительно на выживание, — добавил Арнел, включаясь в дискуссию со своим аналитическим монологом. — Изучение магии — это сложный, опасный, а главное, очень долгий процесс. Для фалмеров это роскошь. Поэтому магия у них, скорее всего, стала прерогативой «жриц» — сакральным, элитарным умением, а не наукой для всех. Ей обучен только узкий круг женщин, которые остаются на стоянке и могут тратить ресурсы на накопление неутилитарных знаний и передачу их детям, пока другие члены общины обеспечивают выживание. Особенно мужчины, занятые охотой. Магию легче подавить, чем потратить годы на её раскрытие и контроль в тех мальчиках, которых требуется как можно скорее обучить держать лук и выслеживать добычу. Чтобы весь клан не голодал. Арнел снова внимательно, почти гипнотически, глянул на фалмера как на носителя неозвученной культуры, и продолжил размышлять: — И хотя систематический подход к магическому обучению утрачен, но бесконтрольные вспышки магии у этой, частично мутировавшей, формы фалмеров всё равно присутствуют… — пробормотал маг задумчиво, приложив пальцы к подбородку. — Это чрезвычайно интересно. Это может являться доказательством, что снежные эльфы в свою цивилизованную эпоху были невероятно сильными магами. Возможно, их изначальный потенциал был сопоставим с врождёнными талантами альтмеров. Только они имели особую предрасположенность к магии холода. Можно сказать — родство. Причём наследуемое. Анкано, сидевший чуть в стороне, громко и презрительно фыркнул. Чем ближе они становились к поверхности, чем привычнее и безопаснее становилось окружение, тем чаще раздавался ядовитый голос советника. Дни унижения, когда он был вынужден плестись в хвосте отряда, слушаться слепую тварь и терпеть насмешки студентов, копились в нём, требуя выхода. — Это говорит лишь об их ограниченности. Они использовали холод, чтобы выжить на своём мороженном клочке земли — не более. Это трата потенциала, а нет искусство. Здесь нет никого величия, — ответил Анкано, оскорблённый сравнением признанных способностей его народа к магии с какими-то тварями. — Возможно, их магия была менее гибкой, зато более глубинной, — невозмутимо продолжил Арнел, не обращая внимания на выпад советника. — Есть исторический пример данмеров, чьи физиологические признаки изменились под воздействием проклятья Азуры. Но свидетельств схожего теогенного влияния на расу фалмеров у нас нет. Поэтому можно предположить, что их кожа стала белой, а сопротивление к холоду усилилось за счёт повсеместного использования более глубинных практик в магии льда. И сила их связи с холодом вызывает восхищение. Раз наследство тех древних практик проявляется даже в особях, переживших тысячи лет изоляции и догматического отношения к магии. — Разве силы этой связи достаточно, чтобы ходить раздетым в такой холод? — скептически заметил Дж’зарго. Каджиту было физически больно смотреть на обнажённую бледную кожу фалмера, который прикрыт только нагрудником и набедренной конструкцией из хитина и грязно-зелёной ткани пещерного происхождения. — Дж’зарго кажется, что у фалмеров должна быть кожа не теплее камня. Они сами как лёд — не чувствуют холода, и это их спасает. — Кожа фалмеров, несомненно, холоднее, чем наша. Но различия минимальны, — ответил учёный. — Слишком низкая температура тела свела бы их активность к минимуму. Как у грязевого краба… — студенты дружно хихикнули от этого неожиданного сравнения, но Арнел продолжил серьёзно, — который может только зарыться в иловое дно и часами поджидать добычу. А на примере Я’гела мы наблюдаем совершенно иное: его активность, скорость движений и реакции тела неотличимы от наших. Даже более обострены из-за тяжёлых условий среды. Но при этом он может дольше оставаться без еды, отдыха, часами сидеть в засаде среди холодных камней. Простой тысячелетней адаптации к условиям пещер недостаточно — у фалмеров явно сохранилось магическое родство с холодом. Вдруг Онмунд шутливо ткнул локтем сидящую рядом Брелину и склонился к её уху, понизив голос до заговорщического шёпота: — Как думаете, кое-кто из нас уже оценил, насколько фалмеры тёплые? — хмыкнул юный норд, многозначительно кивнув головой в сторону эльфийки, которая привычно сидела чуть особняком. Брелина наигранно фыркнула, делая вид, что возмущена, и легонько оттолкнула шутника плечом, но в её глазах плясали весёлые искорки: — Да наверняка — она же с ним постоянно рядом трётся, всегда сидит ближе всех. Не могла не заметить. — Так он тоже — только её и слушает. На её голос реагирует быстрее, чем на команды Толфдира, — добавил Дж’зарго, у которого уши дёрнулись от удовольствия, уловив момент сплетни. Студенты дружно захихикали, тихо, стараясь не привлекать внимания старших магов. Они не знали всей правды, но особый пиетет фалмера к конкретному члену их экспедиции был замечен всеми. Я’гел, как всегда, прекрасно услышал каждое их слово, но оставался абсолютно невозмутим. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одно ухо не дёрнулось в сторону источника шуток. «Лия не вздрогнула. Значит не услышала. Значит не расстроится.» Эта мысль была единственная, которая всплыла в его голове. И он не собирался ей говорить. Слухи неудержимы, полнятся домыслами. Но пока их совместный сон каждую ночь ради тепла оставался тайной, он охранял этот секрет, чтобы девушка была спокойна. Тем временем Толфдир снова обратился к Я’гелу с искренней гордостью: — Ты прав, друг мой. Твоя магия никуда не делась, она действительно «спит». Но мы можем её разбудить. Толфдир чуть подался вперёд. Его глаза заблестели энтузиазмом учителя, видящего перед собой чистый лист, открытый для письма: — Я могу показать тебе основные методы работы с твоими силами. Как направлять поток, как чувствовать его границы и не выпускать из-под контроля. Если захочешь — в дальнейшем ты можешь тренироваться сам, чтобы лучше понять свою магию. Если нет, если тебя пугает новая вспышка… то я могу обучить тебя одному простому, безопасному заклинанию лечения. Это слабая магия, она требует немного энергии и не вырвется из твоих рук, как ледяной шторм. Но зато даже она может спасти жизнь тебе или твоим спутникам в трудную минуту. Это меньшее, чем бы я мог отблагодарить за всю твою помощь, Я’гел. Позволь, чтобы от нашего знакомства у тебя сохранились не только мои слова. Я’гел плотно сжал губы. Слова метались в голове, сталкиваясь друг с другом и не давая ответа. Его ненасытная жажда знаний, та самая, что привела его сюда, к наземникам, сейчас билась о глухую стену правил клана. В ушах звенели голоса жриц, строгие предупреждения Старшего о том, что магия для охотника — это бесполезная игрушка, опасная роскошь, которая лишь отвлекает от главного — выживания. Толфдир заметил эти метания и улыбнулся. В этой улыбке скрывалась умудрённая, добрая хитрость человека, который знает, как найти ключ к самому закрытому сердцу: — Тем более, — произнёс старый маг небрежно, но с убийственной точностью попадая в цель, — Лия как раз может потренироваться вместо с тобой. Ей тоже не повредит такая практика: учиться вместе всегда легче, чем одному. Слова старика сработали мгновенно, словно были сильнейшим заклинанием Иллюзии. Я’гел сразу забыл про собственные страхи и повернулся в сторону девушки, которая сидела рядом, плечом к плечу. Они расположились на её спальнике вместе — ранее Лия попросила его сесть на тёплые шкуры, чтобы он не морозил босые ноги на ледяных камнях, а Я’гел, не желая отвергать её заботу, согласился. — Ты не умеешь? — спросил фалмер у эльфийки. — Умею, но плохо, — Лия чуть смутилась, опустила взгляд на свои руки, но честно призналась. — Барьеры получаются, а все остальные заклинания… срывается. Поэтому приходится тренироваться с самых основ, как новичку. Несмотря на то, что с другой стороны костра снова фыркнул Анкано, который не упускал возможности посмеяться над бездарным «сородичем», Лие не было страшно признаваться Я’гелу, потому что он вновь не усмехнулся, а только кивком принял её слова. В его молчаливом согласии была поддержка, которой ей так не хватало в Коллегии, особенно рядом с другими альтмерами. — Хорошо, — твёрдо произнёс тогда незрячий эльф. — Я хочу. Пусть старый учёный учит нас. Вместе.

***

Урок магии беспощадно затянулся. Лагерь давно погрузился в тишину: многие маги уже укрылись в своих спальных мешках, их дыхание стало ровным и глубоким. Даже Арнел, с азартом учёного ожидая результат эксперимента, не выдержал, уснул рядом со своим походным мешком, склонив голову на грудь. Но главные лица этой практики не думали об отдыхе. Особенно Я’гел. Фалмер был полностью, без остатка, поглощён уроком, который ещё вчера считал для себя запретным, опасным, не имеющим смысла. Он внимал каждому слову Толфдира, как умирающий от жажды припадает к руслу реки. Он терпел неудачи снова и снова, но упорно продолжал, подстраивался под непривычные техники магов, под их устоявшиеся методы, которыми они тысячелетиями обучали своих учеников. Лия сидела рядом с ним и тоже старалась изо всех сил. Её лицо было сосредоточенным, лоб покрыт испариной, пальцы дрожали от напряжения. Она пыталась сотворить простое заклинание лечения, как показывал мастер, но магия в её руках вела себя капризно. Она была неустойчивой, утекала сквозь пальцы, как вода — сквозь решето, вспыхивала тусклым светом и гасла. Стоило Лие хоть немного усомниться в собственных способностях или вспомнить о старых кошмарах, как любые зачатки золотого свечения жизни сразу сворачивались в холодный голубоватый свет барьерной магии, окутывающий её силуэт. После очередной попытки, закончившейся неудачно, девушка тяжело вздохнула и опустила руки. Стыда из-за неудачи не было — слишком часто они случались на тренировках, — и она чувствовала лишь истощение. Но вдруг краем глаза она заметила, как рядом с ней ярко вспыхнула золотистая магия. Лия выглянула из-под капюшона, поражённая увиденным. Лечебная магия лилась из ладоней Я’гела. Его длинные пальцы дрожали от напряжения, вместе с ними дрожал и огонёк золотистого света. Он не схлопывался, не утекал, а хранил чёткую сферическую форму и своё назначение. Магия, усыпляемая столько лет, впервые была открыта с помощью мастера — и уже такой результат. Для Лии это было сродни чуду. — Я’гел… у тебя получилось. С первого раза! — ахнула девушка с искренним кристальным восхищением, без грамма зависти или обиды. — Это поразительно! Я’гел сначала не понял, кого он «по-разил», но потом, прислушавшись к тону голоса девушки, к её сбившемуся дыханию, он осознал, что это похвала, восторг и радость за его успех. Она восхищена им и… ничуть не напугана вспыхнувшей магией в его руках. От её звонкого голоса, искренней поддержки его плечи, напряжённые в сомнениях, окончательно расслабились, а на серых губах мелькнула слабо выраженная улыбка. Толфдир не реагировал так же пылко на успехи своего ученика, но всматривался в светящийся шар в руках фалмера с тем же непомерным восторгом. Как учитель он, конечно, мог найти недостатки в форме, в слабости воздействия, в едва-едва устойчивых потоках — чтобы получить идеальное заклинание потребуются дни тренировок. Но такой результат с самой первой попытки, как верно подметила Лия, действительно поражал воображение. Арнел был прав, говоря о сильной магической наследственности фалмеров. Толфдир невольно представил, какого бы невероятного результата они добились, если бы затронули родную для Я’гела стихию льда. Он мог стать для них живым носителем древних практик, показать те глубины магии холода, о которых в Коллегии даже не догадывались. И поддаваясь порыву этой захватывающей дух мысли, старый маг почти невольно произнёс; на секунду его привычная тактичность была заглушена чистым, азартным голосом исследователя: — Друг мой, твой потенциал огромен. Если бы ты только пошёл с нами наверх, в Коллегию Винтерхолда… Мы могли бы обучить тебя магии по-настоящему. Такому таланту неправильно пропадать в темных пещерах. Ты мог бы владеть магией, как твои древние предки. Но к этому предложению обычно открытый для всего нового Я’гел отнёсся без всякого энтузиазма. Напротив, его лицо мигом окаменело, приобретя ту самую холодную маску охотника клана. «Наверх?» Это слово прозвучало для него как приговор. Тот самый «верх», который когда-то предал его народ. Мир, который живёт по иным, чуждым и жестоким правилам. И который совсем не пожалует гостя из глубин. Старые правила, наставления жриц, защищающие клан от него самого себя, и грозный окрик Старшего, призывающий к порядку, который помогает им выживать там, где внешний мир никогда не будет добр, не протянет руку помощи, стянули горло фалмера петлёй. «Ты хочешь уйти к врагам? Оставить своих? Это предательство!» И на этот раз Я’гел не мог спорить. «Да. Да, это предательство.» Фалмер опустил голову. Его пальцы дрогнули, снова сложились в плотные кулаки, отчего заклинание жалко рассыпалось в искрах, словно его никогда и не было. Уйти наверх, в неизвестный мир, ради мнимых обещаний о знаниях и обучении? К магам, которым он не мог доверять до конца? Когда внизу остался его клан, выживающий, борющийся за жизнь. Где была его семья, пусть и не принимающая его увлечений, но родная и единственная… Он не мог. — Нет, — произнёс Я’гел, и его голос снова стал шипящим и резким. — Я охотник. Мне нельзя. Жрицы знают лучше. Они защитили клан от меня. И к солнцу я не уйду. Там — чужой мир. И вы… вы тоже чужие. Эльф стремительно поднялся на ноги в порыве, полном внезапной ярости к самому себе. Он подхватил с пола лук, привычным движением закинул его за спину и неумолимо направился прочь от лагеря. Его уход был демонстративным: этой ночью он хотел вернуться к своей роли пещерного охотника, к знакомым руинам, чтобы забыть заманчивое, но пугающее предложение, которое навсегда бы разорвало его связь с кланом. Лия с болью и тревогой смотрела на удаляющегося, почти убегающего фалмера. — Я’гел, постой! — вырвалось у неё. Эльфийка вскочила, почти кинулась бежать за ним, чтобы догнать, схватить за руку, сказать хоть что-то, объяснить. «Я’гел, в Коллегии безопасно. Тебя примут, как приняли меня. Толфдир тебя не бросит. Я… я тебя не брошу! Мы будем учиться вместе.» Но старый маг, зная, что сам забылся, когда сделал фалмеру столь смелое преждевременное предложение, мягко, но безапелляционно остановил порыв эльфийки. — Не нужно, Лия, — произнёс Толфдир тихо, с грустной мудростью в голосе. — Нашего друга, как и всех нас, сковывают страхи и запреты, в которых мы живём годами. Некоторые цепи, выкованные из чужих ожиданий, традиций и наших собственных глубинных страхов, не сбросить по велению простых слов. Сегодня Я’гел увидел, что его магия — это дар, а не проклятье. Но потребуется время — много времени, — чтобы эта сила зазвучала его собственным голосом, а не голосами его учителей. Лия остановилась, сжала губы, в последний раз посмотрела на белоснежную фигуру в тени, а затем медленно кивнула. Понуренная эльфийка снова опустилась на свой спальник от внезапной тяжести во всём теле. Она инстинктивно коснулась рукой края своего капюшона. Этот капюшон тоже был её цепями. И пока Лия не была готовить сбросить свои цепи, как и Я’гел.

***

Совсем скоро, спустя ещё несколько дней плутания по лабиринтам верхнего комплекса, Я’гел привёл их к тому месту, где в последний раз видел учёных Синода. Уже на подступах, чувствуя характерный сладковато-тошнотворный запах застоявшейся смерти, он понял, что они идут не на место скоротечной стычки, а на настоящую бойню. Рядом с тем самым залом, в который Я’гел однажды спустился, чтобы оставить свою стрелу в немом предупреждении, они нашли тела диких фалмеров. Следов крови было немного, а вот работа магов повсюду читалась отчётливо. Запах обугленной плоти, сплавленной с хитином обмундирования, от огненных шаров. Черные отмершие участки кожи от смертельного шокового обморожения. Тела, скрюченные в неестественных, ломаных позах, застывшие в последних конвульсиях от ударов молний. Маги Синода дали серьёзный, жестокий отпор, чем разъярили местных фалмеров и те бросили на них все силы. Не помогло. Никто не сдвинул эти тела, не придал им более уважительного положения перед лицом вечности. Значит, за ними не пришли, не почтили прощальной молитвой. Я’гел осознал масштаб трагедии: в той бойне погиб почти весь местный клан. Оставшимся в живых было не до скорби по погибшим — они бросились врассыпную. Слабые наверняка вскоре тоже погибли, не пережив ни ночи одиночества в руинах, а кто посильнее, может, смог найти укрытие у других кланов. Среди страшной картины резни, среди бледных, искажённых тел фалмеров, лишь одно тело принадлежало наземнику. Это означало, что учёные правильно поняли воткнутую в сумку стрелу и хорошо подготовились к предстоящей атаке, заминировав рунами подступы и заняв выгодную позицию. Хотя и они не вернулись за своим павшим товарищем — а ушли стремительно, возможно, где-то забаррикадировались, опасаясь, что полчище обезумевших фалмеров не прекратит наступать. Что должен был чувствовать Я’гел в этот момент? Радовался ли, что он помог магам выжить своим предупреждением? Или считал себя виновным в гибели местного клана? Я’гел не мог принять ни одно из двух чувств. Они были слишком простыми, слишком противоположными для его сознания, разрывающегося между двумя мирами. Но что было точно — это холодок по коже от наглядной демонстрации силы. Он впервые стал свидетелем слаженной работы целого отряда наземников, состоящего только из магов, против подобных ему. Маги наземников смертельно опасны для фалмеров. Их магия невидимая, почти неразличимая на слух. Осознать её губительность в большинстве случаев можно уже при непосредственной атаке. Я’гел невольно подумал о правильности своего решения вести учёных Коллегии наверх. Благодаря ему наземники ещё там, в самых глубинах, случайно не наткнулись на его клан или других охотников. В случае такой стычки маги, конечно бы, проиграли, потому что в тот момент были слишком отчаявшимися и уставшими, но жертв со стороны фалмеров тоже бы не избежать. Было бы очень много бесполезных смертей. И пока студенты толпились у входа, морща носы от смрада и закрывая лица рукавами мантий, а старшие маги, стараясь не дышать глубоко, осматривали тело погибшего коллеги из Синода, чтобы понять, куда дальше учёные могли уйти, эльф стал трепетно обходить поле битвы. Я’гел опускался на колено перед каждым мутировавшим сородичем. Он переворачивал тела, выпрямлял их сведённые судорогой конечности, придавал правильное, достойное положение для погребения. Каждому на грудь он клал личное оружие и шептал на ухо погребальное прощание. Я’гел провожал их к общим предкам, к тем, кого сами дикие фалмеры уже позабыли. В один момент к нему подошла Лия, отделившись от группы студентов. Она ступала осторожно, бережно, стараясь не переступать через уже «упокоенных» им фалмеров. Я’гел не был против её присутствия. Её тепло и специфический запах поверхности стали для него привычными, неотделимыми от этого долгого путешествия в компании наземников. Её присутствие не нарушало таинства, а наоборот, делало акт прощания менее одиноким. Она искренне желала понять, пусть его действия над теми, в ком наземники видели лишь монстров, казались ей странными и чуждыми. Лия остановилась рядом и тихо, почти шёпотом, чтобы не потревожить, спросила: — Я’гел… ты знал их? Я’гел покачал головой, не убирая рук от тела фалмера-разведчика, которого встретил в ту последнюю ночь перед уходом от учёных и который его отпустил, не посчитав опасным для клана. — Нет, — ответил Я’гел глухо, сдержано, хотя внутри всё сжималось. — Это дикие. Мы их… терпим. Мы не создаём связей. Мы не семья. Они младшие. Но нужные. Они живут здесь, вверху, и не пускают солнце к нам. Мы меняемся вещами. Лия молча обдумывала его слова, пытаясь понять взаимосвязь таких разных представителей одного народа. Это было удивительно: они не до конца признавали родство друг с другом, держали дистанцию, но всё равно смогли ужиться в одном подземном мире, использовать общий язык обмена ресурсами. — Тогда почему… почему ты прощаешься с ними? — Потому что они «снежные эльфы», как я, — произнёс он с тихой, но нерушимой убеждённостью, впервые использовав для самоидентификации термин учёных поверхности, словосочетание, которое ещё недавно не значило для него ничего. — Пусть забыли это. Затем Я’гел склонил голову, и в его позе читалось тяжёлое сожаление: — И это не сделает никто. Их клана нет. Больше нет. Лия сжала пальцы на груди, и её голос дрогнул в сорвавшемся вопросе: — Ты… ты хочешь отомстить за них? Я’гел сразу уловил нотку страха в её голосе, учащение сердцебиения. Но в ответ он просто качнул головой и чуть повёл ушами, словно отмахивался от бессмыслицы. — Нет, — ответил фалмер твёрдо. — Маги пришли сюда. Но шли своим путём — не нападали. Дикие напали сами. Потому что для них это — правильно. Потому что учёные Сиродила для них — враги. Но опасные враги. Они это не поняли. Мстить за их ошибку — глупо. Я скорблю, что нельзя по-другому. Лия выдохнула, отпустив пугающие мысли о возможной мести Я’гела, и сделала ещё один шаг к нему, уже смелее. — Тогда… если это для тебя важно, может быть… может, я могу помочь? Хоть чем-нибудь. Может, тебе что-нибудь принести? В её голосе не было коварства или хитрости шпиона — только искреннее участие, желание разделить боль, чтобы скорбь по ушедшим не рвала сердце так сильно. Но Я’гел сам не успел уловить тот момент, когда его голос совался в резком защитном отказе. — Нет! — рыкнул фалмер. — Это наше! Не наземников! Вы не можете касаться наших мёртвых! Лия вздрогнула всем телом от его резкого голоса, каким он говорил только если вначале их долго совместного пути. — П… прости… Я не хотела тебе мешать. Я просто… думала, что тебе будет легче, если… Наконец Я’гел понял, как прозвучал его отказ для неё: слишком резко, слишком яростно, словно она была помехой. Но это не так. Он не совладал со своими чувствами, и его отказ стал подобен рычанию дикаря. Я’гел судорожно попытался исправиться. Его поза изменилась: он сильнее сгорбился, опустил плечи, сделал себя визуально ниже, меньше, менее грозным, вытянул шею в знак покорности и извинения. — Лия… нет. Ты не мешаешь. Никогда. Ты рядом… это хорошо, — пролепетал он. — Но… мы не чтим наземников. Мы их убиваем. Мы враги. Враги не помогают прощаться. Поэтому наземники тоже не должны помогать. Это только наше. Только… моё. Это объяснение успокоило Лию, и она кивнула, принимая его слова и порядки подземного мира. — Да… конечно, — ответила эльфийка. — Я всё понимаю, Я’гел. Это было невежливо с моей стороны. Я не буду тебя отвлекать. Она отошла назад, но не ушла обратно к студентам, а остановилась на полпути и стала наблюдать за ним со стороны. Я’гел чувствовал её внимание, что она сопереживает ему, тревожится, и был ей бесконечно благодарен. Так он не оставался один, окружённый смертью и ошибками тех, кто помнил только ненависть. Несколько следующих минут Я’гел продолжал методично бродить по залу среди мёртвых. Его разум был погружён в туман ритуала, отгорожен от реальности стеной сожаления. И вдруг его мир, не знающий света, взорвался звуками, которые раз и навсегда перевернут его жизнь. Игнорируя собственные тяжёлые мысли и заглушая голоса магов, которые уже должны были прийти к какому-то общему решению об их дальнейшем пути, Я’гел услышал звуки. Знакомые, родные, узнаваемые. Не тяжёлый грузный топот мусорщиков в сапогах, не шелест мешковатых мантий учёный. Это были звуки босых ног, мягко, бесшумно ступающих по полу и касающихся когтями камня для лучшей устойчивости. Особый ритм дыхания, приглушённого и затаившегося. И тихие щелчки языками и гортанный свист — сигналы, которыми общаются только со своими. Которые ничего не значили для наземников. Я’гел выпрямился так резко, что его кости хрустнули. Он замер, словно статуя в штурмуемом храме, в которую через секунду влетит осадный булыжник осознания и расколет всю её хрупкую красоту и мастерство скульпторов на тысячи мелких, острых осколков. Его уши навострились, ловя каждое движение в темноте коридоров за пределами зала. Это были охотники его клана. «Нет. Только не сейчас. Не так. Не здесь.» Этого не должно было произойти. Клан никогда не поднимался так высоко, так близко к ненавистной поверхности. Их территория и пути охоты пролегали днями пути ниже. «Только если…» Леденящая догадка пронзила его тело больнее любой молнии магов, сводя мышцы судорогами. Только если его долгое отсутствие клан заметил. Только если клан счёл это не долгожданным избавлением от выродка и не предательством, а похищением. Только тогда Старший… Лично Старший направился вместе с другими охотниками на разведку. И они нашли — не могли не найти — следы магов. И его среди чужаков. Они сочли, что их сородич схвачен, пленён и подвергнут пыткам. И они пошли следом, незримо настигая врагов. Чтобы спасти своего. Или — если уже поздно — жестоко отомстить за него. «Он не забыл…» Понимание того, что его не забыли, что не бросили, что сам Старший пошёл в эту вылазку, не могло не тронуть сердце Я’гела. Где-то в глубине души, под слоями обиды и отчуждения, ёкнуло тёплое, болезненное чувство. Его семья помнила его, даже если не понимала… Оттого ещё больнее было этому сердцу разбиться от понимания, что охотники найдут здесь совсем не пленника. Они найдут предателя среди врагов, беглеца, пахнущего поверхностью, изгоя, говорящего на чужом языке… Они найдут лишь позор для всех них… «Он не поймёт. Никогда не понимал…» И Я’гел не мог просто стоять в ожидании неизбежной кары. Не мог дать охотникам право действовать первыми, воспользоваться элементом внезапности и начать праведную, кровавую жатву среди ничего не подозревающих магов. Здесь были учёные, которые просто шли домой. Здесь был старый маг Толфдир, который признавал его личность, учил, ценил его знания и ум. И здесь была Лия… Они доверяли ему, позволяли вести их в неизвестность. Подавляя леденящую панику, которая сковывала ум и тело, Я’гел резко развернулся к магам. Его голос, обычно тихий и шепчущий, сейчас прогремел на весь зал, как паровой центурион летящий в пропасть: — Опасность! Рядом фалмеры! Охотники! Мои! Отойдите! Соберитесь! Маги, привыкшие за эти дни точно подчиняться командам фалмера в момент опасности, сориентировались мгновенно, подчинились без вопросов. Они отступили в указанную Я’гелом сторону, построились по схеме, уже отлаженной днями пути по руинам. Проследив за их готовностью, убедившись, что они смогут постоять за себя, Я’гел добавил ещё одну команду, и в его голосе прозвучала мольба: — Защищайтесь. Но не атакуйте первыми. Прошу. А затем Я’гел отделился от группы, вышел на открытое пространство между наземниками и тёмным зевом коридора, из которого впервые доносся роковой звук. Но в отличие от фалмера, маги пока не видели врагов, не осознавали опасность, поэтому, когда напряжение первых секунд поднятой тревоги ушло, начались разговоры. Первым такому раскладу возмутился Анкано. Альтмер враждебно посмотрел на спину фалмера, его пальцы засветились опасным молниевым заклинанием. — Что эта тварь вытворяет?! — прорычал он. — Он предлагает нам стоять и смотреть, как нас окружают? Это ловушка! — Но он не готовится к бою, — произнёс Толфдир, с удивлением наблюдая за странным поведением их проводника. — Наш друг… напуган. Смертельно напуган. Все остальные маги, даже студенты, согласились с ним, внимательно вглядываясь в фигуру эльфа. Я’гел был напряжён. Но не как перед опасным прыжком на центуриона — тогда он был сосредоточен, холоден и смертоносен. Сейчас же он выглядел, как взвинченная, перекрученная пружина, готовая в любой момент вылететь из паза, разрушив весь механизм. Его плечи ходили ходуном от тяжёлого, прерывистого дыхания, руки бессильно висели вдоль тела, не касаясь оружия. В нём не было агрессии — только чистый, животный ужас. И подавленность. И Я’гел их не слышал: весь его мир сузился до коридора, до звука самых тяжёлых шагов. Старший. Это было не то абстрактное присутствие, не тот голос в голове, в чей фантом облачились совесть, самокритика и правила клана, которые можно было отбросить, заглушить разумными доводами или оспорить в безмолвном диалоге с самим собой. Нет. Это была реальная, физическая фигура. Тяжёлая поступь, ровное глубокое дыхание и заслуженное право быть арбитром клана. Фигура абсолютного авторитета и неминуемого карателя. Тот, чьи ожидания Я’гел всю свою жизнь отчаянно хотел оправдать. Тот, чьего одобрения он ждал как воздуха. И тот, чью тяжёлую давящую тень Я’гел так и не смог окончательно отпустить, даже когда понял, что с каждым неуместным вопросом, с каждым походом в запретные руины пропасть между ними становится только шире и глубже, пока сегодня окончательно не превратилась в бездну. Когда прямой контакт для фалмеров стал уже очевиден, когда запах охотников смешался с запахом смерти в зале, маги ещё несколько секунд оставались в слепом неведении. Для них коридор был лишь чёрной пастью в неизвестность. Но потом Старший вышел вперёд отряда. Он пересёк ту невидимую для фалмеров черту тени и шагнул под свет двемерских ламп. Этот момент нельзя было пропустить, потому что наземники дрогнули слишком сильно. Их удивлённый, испуганный вздох был оглушающим в наступившей тишине. Вынырнувшая из тьмы фигура была пугающая даже для наземников. В отличие от Я’гела и диких фалмеров в зале, Старший был полностью облачён в чёрный хитиновый доспех. Тяжёлая броня, которая сразу говорила о статусе своего владельца. Его шлем был сделан целиком из головы коруса-матки, огромного насекомого, и полностью покрывал лицо, в том числе слепые мутные глаза. Для наземников жуткая маска хищника без естественного выреза для глаз только усиливала пугающий эффект. И только в нижней части шлема, где у живых корусов находятся ротовое отверстие и хелицеры, у фалмера был виден подбородок и рот, который сейчас хранил опасный оскал, обнажающий клыки. Через единственные открытые части доспеха — на кистях, локтя и вырезах для ушей — была видна белая кожа, покрытая шрамами — следами долгой жизни, множества битв и выживания там, где любой другой давно бы погиб. Фалмер выглядел угрожающе, воплощением смерти подземелий. Только благодаря его осанке, тоже искривлённой, но всё же прямоходящей, как у Я’гела, можно было признать, что они оба из одного клана и одной крови. Сам Я’гел при появлении Старшего сжался ещё сильнее. Его руки безвольно повисли вдоль тела, пальцы разжались. Он не думал браться за оружие, зная, что не сможет поднять его ни против семьи, ни против наземников. В случае конфликта ему не хватит сил примкнуть ни к одной из сторон. До сих пор Я’гел питал надежду, слабую и хрупкую, что конфликта получится избежать. Что слова донесут просьбу там, где клинки — лишь кровь. Тем временем Старший, выйдя вперёд уверенно, остановился именно там, где наземники впервые дрогнули от его появления — их реакцию он тоже слышал отчётливо. Но пока эльф не нападал. Он изучал обстановку, складывая свою картину произошедшего, кривился от чуждого запаха, каким теперь пронизан его нерадивый сородич. Я’гел ждал, затаив дыхание. И наконец напряжённую тишину разрезал скрежещущий голос, столь же инородный, как и его вид: — Ты ушёл? Старший всегда был немногословен. Он был лучшим охотником клана, знал силу тишины, вес сказанного, поэтому каждое его слово имело тяжесть, сравнимую с толщей камня вокруг них. В этом вопросе не было ни гнева, ни удивления, ни обиды, ни попытки оправдать очевидную измену — только констатация факта и ожидание ответа, который уже был предрешён. Он пришёл, оценил обстановку и уже всё для себя решил. Я’гел слышал, как позади пугающей фигуры от наземников скрывалось ещё четверо — отряд. Двое фалмеров находились рядом, страхуя своего командира, а ещё двое, поднявшись на возвышенности по бокам прохода, уже взялись за луки и целились. Но не в наземников. В него. Они ждали команду. И всё же Старший спросил. Дал последнее слово тому, чья вина смердела так же сильно, как смерть в этом зале. И Я’гел не мог упустить эту последнюю милость. — Нет. Нет я не ушёл, — произнёс Я’гел на родном шипящем языке, его голос дрогнул, но не сорвался. — Я не с наземниками. Я не уходил к солнцу. Старший молчал, не шевелился, не издавал ни звука, но Я’гел знал, что командир слушает — иначе бы уже была бойня. Поэтому он судорожно продолжил говорить. — Я нашёл их случайно. Они зашли глубоко и не смогли выбраться. Я помог им, вёл их наверх. Взамен они дали мне знания, свои истории, свои науки. Всему, что мне было интересно всегда. Что ты и жрицы никогда мне не давали, запрещали. Такой был обмен. Но я ничего им не говорил о нас. Не рассказывал о клане. Не учил нашим путям. Только вёл. Как проводник. Маги Коллегии снова стали шептаться за его спиной, потому что не понимали, о чём шипит их проводник, какие договорённости он заключает с этим хитиновым монстром, но к счастью, не усугубляли и без того сложный момент. — Эти младшие погибли не от их рук. Это были другие маги сверху — и их недооценили. Сейчас со мной рядом тоже маги, и они опасны. Смертельно опасны для нас. Среди них есть дети, но и те, кто способен перебить весь наш отряд. Старший, прошу, уведи охотников. Не надо нападать. Я уведу магов наверх. Они не вернутся и не станут угрозой для клана. А я вернусь домой. Сложу оружие, голову. Так, как ты велишь. Приму любую кару. Только, пожалуйста, не нужно сейчас крови. Будь сейчас другие время и ситуация, будь они вдвоём на первой охоте, где воздух не несёт смерть, Старший наверняка бы отчитал. Что Я’гел много говорит, слишком много для охотника. Что он ведёт себе как шумный суетливый наземник, забывший покой пещер. За короткими и резкими словами последовал бы удар, не с целью унизить — а привести в чувства непослушного ученика. И потом жизнь и охота продолжились бы. Но сегодня Старший молчал. И это было страшнее любого крика. Я’гел, тяжело дыша, тоже молчал, ждал. И всё же, несмотря на отчаяние и страх, сковывающие внутренности льдом, в нём последним огоньком светилась надежда. Надежда на то, что Старший… нет, не поймёт — он никогда не понимал его тяги к миру за пределами стоянок клана. Но примет. Накажет — да, безусловно. Лишит оружия, права покидать клан, заставит чистить гнездовья приручённых корусов или выполнять самую презренную, грязную работу — скорей всего. Но хотя бы примет. Примет тот факт, что его преемник, однажды не оправдавший ожиданий, упрямо шёл своим путём, добиваясь того, что сам считал правильным. Примет, что жажда знаний завела сородича слишком далеко, но что в его сердце не было ненависти к народу, не было желания губить их. Примет и накажет за действия, за ошибки, а не за саму его суть и его душу… Но Старший молчал. Он ничего не сказал. Не произнёс слов прощания. Не выразил ни злобы, ни гнева, ни разочарования. Словно никакие эмоции, никакие чувства никогда не связывали их хрупкой, но кровной нитью. Словно он просто вырезал рудимент, которым Я’гел давно стал для клана и чья опасность сейчас показала себя очевидно, как никогда. Вместо слов Старший издал лишь тихий, низкий рык. Для наземников этот звук не значил ничего — проявление дикой натуры эльфа. Но для фалмеров — всё. «Убрать.» Не успел Я’гел в полной мере осознать произошедшее, всю глубину разверзшейся пропасти, как инстинкты, отточенные годами выживания, сработали быстрее разума. Тело само метнулось в сторону, унося его от неминуемой смерти. Первая стрела пробила воздух с характерным свистом, но пролетела мимо. Я’гел судорожно увернулся, но не успел закончить манёвр, как вторая стрела, умышленно пущенная с задержкой, попала в цель, вошла глубоко в его плечо. Дикий, сдавленный крик боли сорвался с его серых губ, эхом отразившись от стен зала. Он рухнул на холодный каменный пол, как бескостная кукла. Мир звуков, тепла и запаха затянулись лихорадочным, пульсирующим маревом боли. Звон удара сердечника, привязанного к поясу, о пол разнёсся в ушах, как звон погребального колокола. Я’гел почти не дышал — глотал воздух прерывисто. Сквозь стиснутые клыки пробивался глухой стон боли. Силы стремительно покидали его, утекали вместе с кровью, не позволяли подняться, а раненая рука уже онемела. Мышцы отказывались слушаться, пальцы не могли сжаться в кулак. Это был яд, которым пользовались охотники его клана, каким пользовался он сам и ранил альтмера, и подлое действие которого обернулось против него самого. Но слух, обострённый агонией, работал безупречно. Я’гел слышал, как Старший обнажил клинок и шагнул в его сторону. Наземники бездействовали — это стало для командира подтверждением, что они не будут вмешиваться в разборки клана. Что будет дальше? Возможно, его скуют и утащат на суд клана, где казнь будет показательной: медленной и мучительной. Возможно, Старший решил ритуально добить предателя прямо здесь, чтобы домой вернуться только с головой как назидание тем, кто тоже посмеет подумать о солнце, как шанс смыть позор крови. В любом случае исход для него был один. И Я’гел… не сопротивлялся. Эльф лежал. Его дыхание рвалось. Сердце билось о грудь, пытаясь удержать в теле последнюю силу. Он скалился не только от боли яда, но и невыносимой душевной боли. Клыки были обнажены в гримасе бессилия и горя. Но его рука не двинулась к кинжалу, чтобы побороться за жизнь. Губы не сомкнулись в мольбе к наземникам помочь ему. Его голова лишь покорно склонилась, подставляясь под вердикт Старшего. Он вложил свою жизнь в руки того, кого он чтил и боялся больше всех на свете… И для кого он стал просто предателем, достойным самой позорной смерти… Вдруг. Со стороны наземников, которые, казалось, застыли в оцепенении и не собирались вмешиваться в кровавые фалмерские разборки, раздалось движение. «Кто-то бежит? Сюда?» — Лия! Лия, стой! — раздался встревоженный, надломленный старческий голос. Это имя пробилось через пелену отчаяния, окутавшее сознание Я’гела. Эльф невольно вернулся к происходящему, его мышцы, повинуясь последнему всплеску силы, даже смогли приподнять голову, словно тело на миг забыло, что оно парализовано ядом. Он действительно услышал стремительные шаги. «Нет! Зачем? Они убьют тебя…» Эта мысль пронеслась в его голове паникой, но не за себя — за неё. Ведь пока она стояла среди своих, за спинами сильных магов, она была в безопасности. Но теперь они сочтут эльфийку угрозой, сообщницей, которую надо устранить хладнокровно, как и его самого. Охотники не заставили себя ждать. Я’гел услышал, как снова скрипнула тетива, и стрела, выпущенная без предупреждения и жалости, полетела в девушку. Но не попала в цель. Стрела с глухим, вибрирующим ударом влетела в барьер, которым Лия окружила себя. На секунду барьер дрогнул, девушка взвизгнула от страха и внезапного воздействия, но защита выдержала. Стрела беспомощно отскочила и упала на пол, звякнув о камень. И вскоре Лия оказалась рядом. Девушка подбежала к лежащему фалмеру и рухнула на колени прямо на холодный пол. Она крепко обняла его, прижалась к нему всем телом, чтобы барьер распространился на них обоих. Сквозь пелену боли, тумана и недоумения от столь внезапного, безумного вмешательства Я’гел почувствовал её. Прикосновение её влажных от напряжения рук, мелкую дрожь её тела, горячие слезы, капающие ему на лицо, от страха и внезапно найденной в себе решимости. Он хотел сказать, чтобы она ушла, чтобы не привлекала к себе внимание Старшего, чтобы спасала свою жизнь, а не его. Но сил на слова у него не было, язык не слушался, а губы лишь шевелились в том бессильном шёпоте, который не услышат даже фалмеры. Ведь он знал: как только Старший подойдёт вплотную, как только занесёт над ними свой тяжёлый клинок, то пробьёт любую магическую защиту девушки одним ударом. И всё будет кончено для них обоих… Но Старший не успел дойти. В череду и так стремительных роковых событий ворвалось то, что ни один фалмер не мог игнорировать: между ними вспыхнула яркая стена огня. От столь резкого, внезапного зарождения рядом источника жара Я’гел оказался ослеплён. Его чувствительные уши ответили не просто болью, а отторжением самой реальности. Он зарычал, впился когтями здоровой руки в камень, в поисках опоры, прижался головой к холодному камню, чтобы хоть как-то защитить уши от искусственного пожара. Сквозь рёв пламени Я’гел услышал, как Старший тоже зарычал от боли. Огонь вспыхнул точно перед ним, обдал жаром не только кожу, но и органы чувств, вынудив того спешно отступать. Фалмеры-охотники ринулись к своему командиру, чтобы помочь. Несколько стрел было выпущено на опережение за неприступную для них стену огня, но они не нашли цели — только также врезались в магическую защиту, высекая искры. А дальше маги уже полноценно вступили в бой. И против магии, как и ожидалось, у фалмеров не было ни шанса. Как бы они ни рычали, ни пытались добраться до предателя и совершить казнь, но огненные шары, летящие прямо в них, загоняли их всё дальше в коридор, не позволяя перегруппироваться, раствориться в тенях большого зала и занять выгодную позицию для атаки. И в отличие от диких сородичей, Старший оценил ситуацию с холодным умом и принял это поражение. Когда элемент неожиданности потерян, отправлять отряд против магов в лобовую атаку равноценно самоубийству лучших охотников клана. — Наземник. Это было последнее слово, которое услышал Я’гел. Слово, окончательно закрепившее разрыв. Слово, означающее, что назад дороги нет. Что для семьи он теперь предатель и враг. И что, если клан увидит его вновь, — убьёт без сожаления. Как убивают наземников. А затем Старший отступил, и отряд нехотя, но верно последовал за ним. Когда последние признаки присутствия фалмеров затихли в лабиринте коридоров, несколько магов рассредоточилось по огромному залу, внимательно сканируя пространство заклинанием обнаружения жизни, опасаясь, как бы мстительные существа подземелий не вернулись, чтобы ударить в спину. Тем временем Толфдир поспешил к двух эльфам, лежащим на полу у чёрного угольного следа — единственное, что осталось после того, как магическая стена огня потухла. Старик опустился на колени рядом с ними так стремительно, что его старые кости громко хрустнули от нагрузки, но он даже не поморщился. Его руки бережно взяли Я’гела за плечи. Вместе с Лией, которая поддерживала фалмера с другой стороны, они смогли приподнять его безвольное тело и усадить на пол. Толфдир сразу начал оказывать помощь. Вытащить стрелу из тела Я’гела безболезненно не получилось — слишком уж специфические стрелы фалмеры вырезали из хитина своих питомцев, — но он постарался минимизировать эту боль. Рывок — и стрела вышла, оставив после себя рваную, кровоточащую рану. Я’гел тихо застонал; звук был глухим, лишённым сил. Мастер тут же дал ему выпить зелье — то самое противоядие, которое однажды спасло Анкано от такого же коварного яда. Жидкость обожгла горло, была проглочена с трудом, но вскоре начала разливать тепло по венам, возвращая контроль над мышцами. После этого Толфдир приложил ладони к окровавленной ране, и золотистое сияние заклинания лечения окутало плечо. Но вопреки знакомым сигналам тела, Я’гел никак не реагировал на близость наземников, на попытки старика его спасти, на чужие руки, касающиеся его кожи. Он сидел, опустив голову на грудь, и совсем не чувствовал происходящее вокруг. Его потрясённое сознание крутилось лишь вокруг одной мысль: «Изгнан.» Он изгой и предатель. Теперь у него нет семьи. Нет дома, куда бы он мог вернуться. Он один. Абсолютно один во всём мире, этом холодном каменном мире руин. Та семья, которая никогда не принимала его странностей, но, ворча, терпела, позволяла ему быть рядом, теперь убьёт его без сожаления, без тени памяти о прошлом, что связывало их столько лет. Для них он умер в тот момент, когда Старший одним словом перечеркнул всю его жизнь. Если его найдут вновь — то только затем, чтобы свершить ритуальную казнь, которой помешали наземники. И на этот раз Я’гел не мог собраться с силами. Его руки, начавшие вновь слушаться, не тянулись ни к луку, чтобы доказать, что он жив и ещё может сражаться, ни к сердечнику, чтобы сказать себе, что пусть он один, но он всё ещё может продолжать исследовать. Вопреки. Как делал это всегда — вопреки клану и Старшему. Сейчас «вопреки» не работало. Он не думал об этом — вся реальность смешалась в круговорот неразборчивых чувств и слабости, которая ещё не прошла из-за действия яда. Мир казался смешанным, звонким и бессмысленным. Но вдруг его уши немного дёрнулись. Сквозь ураган мыслей, заглушающий все окружающие звуки, он уловил обеспокоенный голос старого мага, что был совсем рядом. — Лия, ну зачем? Зачем ты побежала? Ты же могла погибнуть. «Да. Зачем?» Этот вопрос эхом отразился в его голове. Я’гел тоже хотел бы спросить. Но его мысли и эмоции не могли сейчас сформировать в членораздельную речь, застревая в горле комом. Девушка не могла сразу ответить на вопрос обеспокоенного наставника. Она также сидела на полу, мелко дрожала, а её руки всё ещё судорожно хватались за пустоту — сжимались и разжимались, — как если мысленно она всё ещё не могла отпустить опасность. В широко открытых, потерянных глазах эльфийки был не страх, а глубокое потрясение. Что она — та самая пугливая Лия — смогла найти в себе эту смелость. Что не стояла за спинами сильных магов, не прятала глаза за капюшоном, чтобы не видеть расправы. А выбежала. Выбежала, чтобы спасти. Чтобы укрыть барьером не только себя. И барьер… «Барьер помог. Он выдержал удар. Я… я смогла.» Лия сильнее сжала дрожащие пальцы в кулаки, ощущая остаточное покалывание магии, и едва слышно произнесла, словно не отвечала на вопрос учителя, а сама себе наконец признавалась: — Я… я сильно испугалась. За Я’гела. Тот… тот страшный фалмер… — она сглотнула от воспоминания того жуткого силуэта в хитиновом облачении, — он шёл его убить. Я… я не могла смотреть на это… Толфдир глубоко, со смирением вздохнул. Он мягко тепло улыбнулся, гордясь своей ученицей, каким бы рискованным ни был её шаг. Но Я’гел не знал этого, потому что слова Лии снова вогнали его в водоворот мыслей. Они напомнили, что сегодня произошло не только изгнание, но и спасение. Спасение наземниками, которых клан веками ненавидел. Они могли стоять, как он просил, ждать, пока фалмеры закончат свои разборки — ведь для них опасности не было. Но они вступили в бой. За него. Они отогнали охотников, не дали свершить казнь. Они спасли его. Чужака… А пока в стороне развернулась тихая драма осознания и спасения, остальные маги, убедившись, что опасность миновала и повторное нападение фалмеров не грозит, не могли сдержать бурного обсуждения произошедшего. Появление бронированного фалмера по внезапности и непредсказуемости они могли сравнить только с пробуждением парового центуриона. То, что разговор фалмеров для них был лишь набором гортанных щелчков, шипения и низких рыков, лишь усилило чувство отчуждения и непонимания. — Эти фалмеры выследили нас, чтобы убить своего? Зачем? Я думала, что их мало, и они каждого сородича берегут, — искренне удивилась Брелина, глядя на согнутую окровавленную спину их проводника, который сейчас казался таким маленьким и беззащитным. — Потому что эти твари как крысы. Непредсказуемые и агрессивные. Убить своего или чужака — для них разницы нет, — фыркнул Анкано, скрестив руки на груди. Единственный, кого картина поникшего, сломленного слепого эльфа ничуть не тронула. — Буду вынужден согласиться с таким сравнением. Но с оговоркой, — задумчиво произнёс Арнел. — Крысы — звери коллективные, и некоторые исследователи отмечают — даже ласковые. Но только со своими. С чужаками они кровожадные. — Но Я’гел не чужак для этого монстра — они же похожи! Наверняка, из одного клана, — горячо возразил Онмунд. — Из одного клана, — кивнул Арнел. — Именно так. Но только до того момента, как он перестал быть для них «своим». — Дж’зарго не понимает, за что его так? — произнёс каджит. — За помощь нам? — Частично за помощь, да. А в общем — за сам факт контакта с нами, — разъяснил Арнел, расшифровывая тот недолгий диалог фалмеров. — Изначально следя за нашей экспедицией, Я’гел далеко отошёл от своего клана. Значит, делал это без ведома для них. Но его клан об этом узнал и пришёл, чтобы отомстить за отход от догм. Как и положено в таких примитивных обществах — кровью. — В таком случае, это закономерный исход. Действенно. Талмор также поступит с любым отступником, предавшим интересы Альдмерского Доминиона, — хладнокровно рассудил Анкано. Студенты скривились, скрыв выражения лиц за капюшонами. Но на этот раз даже рассеянный Арнел не мог не отметить лицемерность подобных высказываний альтмера: — Некорректное сравнение, советник. Наше спасение и успешный контакт с представителем народа фалмеров произошли исключительно по тому, что Я’гел пренебрёг догмами своего клана… Но двум магам рядом с фалмером было не до рассуждений коллег. Закончив лечение и убедившись, что рана на плече затянулась ровно без следов разрыва, а противоядие подействовало благоприятно, возвращая мышцам фалмера былую твёрдость, Толфдир заботливо склонился к нему. Его, старческое лицо, испещрённое морщинами, выражало глубокую, отеческую тревогу. — Я’гел. Как ты, друг мой? — спросил маг тихо. Я’гел уловил этот вопрос, но он не знал, как ответить. Как может чувствовать себя тот, кто был изгнан? Чьё имя навсегда вычеркнуто из памяти клана, кого не вспомнят и не отправят к предкам в погребальной песне. Он чувствовал себя ничем. Пустым местом. Оболочкой, которую лишили прошлого и значит — души. Безымянным сквозняком, гуляющим по пустым залам. Голос, когда фалмер наконец разжал губы, вышел тихим, надломленным, уязвимым, каким никто из магов ещё не слышал: — Я предатель… — прошептал Я’гел, и это звучало не как ответ кому-то, а как приговор самому себе. — Я — но не клан. Нет дома. Нет пути вниз. Я… никто. Он не хотел, чтобы его слышали. Он не считал, что кому-то в этом чужом мире есть до него дело, что кого-то волнует судьба «твари из глубин». Но слова вырвались сами под давлением горя, которое стало невыносимым нести в одиночестве. Толфдир уверенно, твёрдо возразил: — Это не так. Ты ошибаешься, Я’гел. Я’гел удивлённо вздрогнул. Его белые мутные глаза широко раскрылись, хоть он и не осознал смысла этого рефлекторного жеста. Он тут же вскинул голову, снова привычно повернул ухо в сторону старика. — Не говори… — пробормотал фалмер, хватаясь за чувство вины, как за единственное, что у него осталось. — Ты не знаешь. Клан, правила — ты не знаешь. Сейчас Я’гел, как никогда, был похож на запутавшегося, потерявшегося студента рядом с мудрым наставником. И Толфдир, как человек, всегда открытый к наставничеству, принял эту роль, мягко улыбнулся. — Я не знаю твой клан — в этом ты прав, Я’гел, — начал мастер. — Но я знаю ценность поступков. Я вижу, что ты сделал выбор. Ты выбрал мир, помощь другим и разговор вместо того, чтобы убивать ради старых обид. А это всегда ценнее, друг мой. Всегда достойнее любых правил. Потому что разумнее. Твой клан тысячи лет прятался от мира в глубинах. А ты шагнул наверх. Не просто к поверхности или к нам. Ты шагнул к своим предкам. Несмотря на жестокость древности и на коварство двемеров, они не победили — снежные эльфы ещё живы. Живы, благодаря таким, как ты, кто пустил в своё сердце правду прошлого и интерес к будущему. А не только ненависть настоящего. Они живы в тебе, Я’гел. Толфдир осторожно положил руку на тонкое плечо фалмера. Он был готов в любой момент убрать ладонь, если Я’гел дёрнется, восприняв прикосновение как вторжение. Но Я’гел не отшатнулся. Наоборот, под тяжестью этой руки, полной принятия и тепла, его напряжённые мышцы чуть расслабились. И, увидев это доверие, старик решил вернуться к своему недавнему предложению. В тот раз оно было неуместно, сказано лишь на эмоциях учёного, увидевшего талант. Но сейчас это казалось самым верным поступком. Дать шанс. Шанс тому, кто был отвергнут собственным народом за то, кем он есть. — Я’гел, помнишь моё предложение? Думаю, самое время его повторить. Если ты захочешь… Если здесь, в глубинах, тебе оставаться опасно и твой клан продолжит охоту на тебя… То ты можешь уйти с нами. В Коллегию. Там никто не будет тебя преследовать. Никто не назовёт тебя предателем. Потому что нам важно, что хочешь и можешь ты, а не кем ты был, — произнёс Толфдир и сделал паузу, позволяя словам осесть в сознании эльфа. — Я предлагаю тебе это, не потому что в тебе спит талант к магии. Не потому что ты фалмер, кого наши стены никогда не видели. А потому что ты выбрал знания, поиск истины, а не жизнь в ненависти и слепых предрассудках. Ты можешь быть с теми, кто тоже ценит прошлое как науку, а не боится его. Я’гел плотно сжал губы и не мог ответить сразу. Ему казалось, что сейчас запреты клана снова вспыхнут в нём голосом Старшего, снова напомнят о предательстве всего, что их народ берег от поверхности столько лет. Прошепчут о том, что согласие станет его окончательным падением не только в глазах народа, но и предков, которые пережили столько лишений и предательств не для того, чтобы теперь их потомок шёл к солнцу. Но… голоса больше не было. Фантом Старшего исчез вместе с последним словом изгнания. Потому что не было клана, точнее его места — в клане. Теперь в голове разносилась лишь звонкая пустота, эхо ужаса собственного выбора. И Я’гел остался один на один с решением, которое нельзя было оттягивать вечно… И к сожалению, не успел Я’гел хотя бы в своей голове сформировать окончательное решение, как вдруг резкий, пронзительный голос альтмера разрушил хрупкую надежду, разбив её вдребезги. — Конечно, давайте тащить в Коллегию разных тварей, — произнёс Анкано с напускным равнодушием, в котором сквозила ядовитая насмешка. — Уверен, наши умники будут в восторге. Они с огромным удовольствием его препарируют, как обычную лягушку. А голову дикаря повесят над алхимическим столом. Как раз рядом с тем местом, где обычно засушивают фалмерские уши для зелий. Слова были простыми, брошенными небрежно, казалось, легкомысленно, но они ударили точно, в самый уязвимый для Я’гела момент. Это был мстительный удар того, кто столько дней терпел унижение, плетясь в хвосте отряда. Я’гел не знал, что такое «лягушка». Но что значит «препарировать» — он уже знал. Вскрывать. Не чтобы убить быстро, не чтобы съесть ради жизни, а чтобы мучить, чтобы медленно разбирать существо на части и узнать, как оно устроено внутри. Как он сам разбирал автоматонов. Слова обычного цинизма сегодня вонзились в и без того израненное изгнанием сердце. Его восприятие реальности исказилось, опуталось пеленой вины, недоверия и самоуничижения. В союзе с наземниками не могло быть искренности. Толфдир делился своими знаниями, потому что такой был их договор изначально. Лия спасла его, потому что он был полезен: грел ночью своим телом, находил воду, вёл наверх. Арнел все эти дни «препарировал» его словами и наверняка с нетерпением ждал момент, когда возьмёт в руки скальпель. Для студентов он был лишь поводом для шуток и сплетен, а не личность. Анкано… а Анкано даже не скрывал, что только и ждал момент, чтобы вернуть себе власть над отрядом и отдать приказ избавиться от твари. И никто его не остановит. Ведь такова странная чуждая иерархия наземников: право казни принадлежало надменному, но непомерно амбициозному глупцу. И никто ему не возразит, как не возразили охотники клана Старшему, отдавшему приказ стрелять. Его бросила семья. Старший собственноручно собирался приподнести его голову клану как трофей, как доказательство искупления собственного позора, как урок для молодых. Если родная кровь не пожалела его, то стоит ли надеяться, что чужаки будут добрее? Стоит ли сомневаться в словах альтмера? Стоит ли верить, что они не захотят под пытками узнать у него всё о клане, о путях в глубинах, чтобы потом нагрянуть туда армией и уничтожить последний оплот не мутировавших фалмеров? Как поступало солнце всегда с его народом. Предавало. И тогда что-то окончательно рухнуло внутри Я’гела. Отчаяние сменилось дикой, животной паникой, смешанной с яростью на себя, на свою наивность, что он почти поддался обману. Как много лет назад его предки поддались обману хозяев механизмов. Фалмер мигом вскочил на ноги. Ослабленные мышцы чуть повели его в сторону, но он устоял, удержав равновесие ценой невероятного усилия воли. Рука судорожно схватила лук, пальцы впились в знакомую рукоять так сильно, что его плечо вспыхнуло адской болью. Но он удержал оружие, как единственную надёжную вещь в этом мире, который умеет лишь предавать. Тяжело дыша, хрипя от нахлынувшего ужаса, Я’гел отшатнулся от магов. Он оскалился, обнажив клыки в звериной гримасе, и зашипел. Когда Толфдир попытался сделать шаг и успокоить добрым словом. Когда Лия позвала его по имени и постаралась протянуть к нему руку. — Что и требовалось доказать — дикая тварь показала свою натуру, — раздался новый смешок Анкано, подливающего жир хоркера в огонь. На этот раз не выдержал даже бесконечно терпеливый Толфдир: — Ради всех Восьми, Анкано, замолчи! Ты не понимаешь, что творишь! — Я всего лишь констатирую то, что вижу, пока ты ослеплён сантиментами, старик, — хмыкнул талморец, расправляя мантию с видом судьи, восстановившего справедливость. Но Я’гел больше не слушал. Их спор, их голоса слились для него в единый, невыносимый гул угрозы. Он пятился, шаг за шагом, не сводя всех разом обострившихся до предела чувств с магов, фиксируя каждое их движение как потенциальную атаку. Его тело снова было готово к рывку. Как тогда, после гибели центуриона. Тогда ему действительно стоило убежать, и сейчас бы его сердце не было бы разорвано на куски, не болело бы так невыносимо. Когда расстояние между ним и наземниками стало достаточным, безопасным для манёвра, Я’гел закинул лук за спину, развернулся и побежал. Он бежал слепо — во всех смыслах этого слова, — без цели и направления, лишь бы прочь от того зала, где произошло его падение. Лишь бы больше не услышать голоса тех, кто звал его вслед. Лишь бы больше не верить. Теперь он был одинок по-настоящему. Одинок во всём беспощадном мире. Только лук остался верен ему. И двемерский сердечник продолжал биться о ногу во время бега. Такой же повреждённый, треснувший во время падения на пол. Как и хозяин. Но продолжающий тихо жужжать, жить и иметь смысл для того, кто мог увидеть в куске холодного металла ценность. Как и… сам Я’гел.

***

Тем временем в зале, в котором за несколько минут развернулось слишком много событий для подземного мира, существовавшего в безвременье, затянулась тяжёлая, давящая тишина. Маги молчали, ошеломлённые скоростью событий. Они едва понимали, как может так стремительно всё измениться, всего лишь за секунды и из-за нескольких неправильно, но умышленно брошенных слов. Кто-то всё ещё всматривался в темноту коридора, надеясь, что фалмер где-то неподалёку. Как было всегда. Толфдир тоже смотрел. Пока не обернулся и не встретился взглядом с альтмером. В старческих глазах не было вопроса — только леденящее осуждение. — И что же я сказал не так? — Анкано спокойно встретил этот взгляд, даже позволив себе самодовольно приподнять уголок губ. — Разве маги Коллегии не мечтали изучить это животное? Я лишь озвучил то, о чём многие думают, но обманывают себя ложными иллюзиями о «разумной твари». Это слово — животное, — мерзкое и тяжёлое, повисло в воздухе, как трупный запах. — Это полный дипломатический провал с нашей стороны, — покачал головой Арнел, тихо вздохнув. И именно тогда Толфдир впервые за всё время повысил голос: — Хватит, Анкано! — резко сказал старый маг и стукнул посохом о камень сильнее обычного. — Ты говоришь о разумном существе! Союзнике, который спас наши жизни! А не о туше в застенках ваших пыточных! Анкано прищурился, и на его лице появилась та самая тонкая, змеиная улыбка, которой он всегда пользовался, когда хотел напомнить о своём положении. — Ты смеешь ставить под сомнения слова представителя Альдмерского Доминиона? — холодно спросил он, приподняв бровь. — Советника архимага? Ты забываешься, старик. Толфдир сдержал ярость. Он прекрасно понимал, чем может закончиться открытый конфликт с представителем Талмора: интриги, доносы, проверки. Это никогда не приводило ни к чему хорошему для Коллегии и для научного сообщества в целом. Как погрязшие в политике преемники распавшейся Гильдии Магов в Сиродиле. Но молчать мастер тоже не стал. Несмотря на преклонный возраст и разницу в росте, Толфдир выпрямился и прямо, без страха посмотрел в глаза советника. — Я прожил достаточно долго, чтобы знать, как заканчивают такие, как ты, Анкано. Очень быстро. И я уверен, что Я’гел — та самая «тварь», как ты его называл — переживёт тебя на много лет. Анкано фыркнул, всем своим видом демонстрируя, как ему не интересен спор с человеком, да ещё и «умником». — Твари вообще живучие, — бросил эльф небрежно. Толфдир оставил последнее слово за собой: — Да. Когда не высовывают носов из своих Посольств… — он сделал короткую паузу. — Иначе их очень быстро отрубают. А затем старый маг демонстративно отвернулся, давая понять, что спор он тоже продолжать не собирается. Мастер глубоко вздохнул, сбрасывая гнев, и только нежно положил руку на плечо своей ученицы. — Пойдём, Лия, — произнёс он. — Нам нужно двигаться дальше. Не будем пренебрегать советами нашего друга и оставаться на одном месте слишком долго. Лия всё это время не сводила взгляд с коридора, надеясь на чудо, надеясь снова увидеть, как белый знакомый силуэт выплывет из мрака. Услышав голос учителя, она привычным жестом натянула капюшон глубже, но на этот раз не опустила голову. Девушка молча кивнула и последовала за остальными магами. Лишь у самого выхода из зала, перед тем как ступить в следующий коридор, эльфийка остановилась на мгновение. Она кинула через плечо последний, долгий взгляд на темноту, где исчез Я’гел. В этом взгляде была не надежда, а тихая печаль и вера. Вера в то, что их пути не разминулись навсегда…