Hey, Mr. Policeman

Тонкие белые шторы были плотно сдвинуты на стеклянных дверях во всю стену, но солнце, кажется, решило договориться с лёгким утренним ветром — тот настойчиво просачивался в комнату через приоткрытую створку раздвижной двери, и упрямые лучи всё равно пробивались внутрь, скользили по одеялу, по подушке, по крепко зажмуренным глазам Макса, выгоняя его из сна. Он только морщил нос, отворачивался, пытался спрятать лицо в подушку, словно это могло остановить утро. Вставать раньше, чем требовал организм, не хотелось совершенно. Формально свой положенный за год месячный отпуск он уже отгулял. Но события последних месяцев съели его под корень, и Макс прекрасно понимал: ему нужен был ещё один. И после всего, что произошло, GP даже не пытался возражать. После того как они наконец взяли Шефа, прикрывать остальных можно было куда менее осторожно. К делу подключились агенты DRI, и всё, что раньше приходилось вытаскивать по крупице, вдруг пошло куда быстрее. Разные мелкие сошки оказались в руках полиции довольно скоро — стоило только развязать себе руки и перестать притворяться чуть менее внимательными, чем они были на самом деле. Шеф уже сидел, и прятать за ним тени не имело смысла. Олли и Габи, как и планировал, Макс забрал на допросы к себе. Олли отделался лёгким испугом: сел напротив, поёрзал, пару раз вздохнул — и без особого давления выложил всё, что знал. А знал, по сути, немного, только то, что Макс и так давно предполагал. Он ни в чём толком не участвовал, протирал стаканы за стойкой и лишь смутно догадывался, что в Скудерии творилось что-то масштабнее, чем обычные пятничные и субботние вечеринки. Его отпустили почти сразу, ещё и поблагодарили за содействие. Обвинений не предъявили, и Макс этому был искренне рад. С Габи пришлось повозиться. Сначала тот вообще не замолкал у него в комнате допроса: в красках излагал, как возмущён тем, что Макс всё это время водил их за нос, тут же перескакивал на то, насколько восхищён, что Макс, оказывается, «как шпион» у них в организации, и как это всё «нифига себе». Максу оставалось только глубоко вздыхать, терпеливо выслушивать этот поток и ждать, пока тот хотя бы немного выдохнется, чтобы перейти к сути. Габи он предложил сделку. У Макса и так уже была огромная пластина данных на всех, кто имел отношение к «Ривьере», но после того, как Шарль исчез, а Макс наконец вышел из под прикрытия, его не отпускала мысль: могли появиться новые эпизоды, новые движения, которые ещё где-то могли выстрелить. И он выбил для Габи вариант, при котором того сейчас не привлекали ни к какой ответственности. По сути, помимо осведомлённости о делах картеля, за ним не числилось ни крови, ни личных зафиксированных преступлений. Всё, что от него требовалось, — подробно рассказать, что происходило в Скудерии и во всей «Ривьере» в целом после того, как Макс ушёл. Габи упрямился долго, цеплялся за фразу «сдавать своих я не буду», но всё же сломался — не только под тяжестью аргументов, но и под получасовой лекцией, которая сидела у Макса на языке с первой их встречи. Та самая, о том, что он ещё ребёнок, что у него может быть нормальное будущее, если он сам за него возьмётся. Плюс обещание купить всё, что нужно, чтобы тот мог гонять в своём несчастном симуляторе не на устаревшем железе, а по-настоящему. В обмен — с Габи информация и обещание взяться за голову и больше не лезть в подобную грязь. Габи пообещал. И свою часть соглашения честно выполнил: рассказал Максу всё, что тот хотел знать. Макс тоже сдержал слово — помог организовать ему дома нормальный гоночный симулятор, а дальше Габи уже сам развернулся. Ушёл в стримы, киберспорт, и, судя по результатам, попал ровно туда, где ему и стоило быть — к таким заводным люди всегда легко тянулись.  Людей вроде Юки, Лиама и Эсти Макс допрашивать не стал. Им он ничего подобного предложить не мог. Сесть напротив и сказать, что теперь, благодаря Максу, которому они доверяли, помогали, с которым в какой-то степени даже стали друзьями, они отправятся отбывать срок… На это у него просто не нашлось сил. С Ландо всё было ещё тяжелее. Даже учитывая, что изначально их отношения, мягко говоря, не задались, в итоге именно Ландо помог ему с Шарлем довести всё до конца. Помог найти крысу — и даже не одну, а целую компанию. Убрал двух из них сам. Появляться перед ним теперь в роли человека, который по сути оказался такой же крысой, только в другом разрезе, Макс не хотел. К тому же, насколько ему было известно, Ландо отдал DRI какую-то, судя по всему, крайне важную информацию, о которой ранее никто не знал, и за счёт этого отделался условным сроком. В целом Макс был даже рад, что для него всё закончилось относительно мягко. Справедливости ради, по словам того же Габи, Ландо и правда в последнее время отходил от дел картеля. По факту он оказался в «Ривьере» так же, как многие: просто потому, что с детства был рядом не с теми людьми. Андреа, Карлос — этот круг сам по себе затягивал туда, откуда потом было сложно выбраться. Когда «Ривьера» начала крениться, когда половина верхушки исчезла за один день, Ландо больше занялся Скудерией как обычным ночным клубом. Макс почти не сомневался, что едва ли он станет тем, кто попытается что-то возрождать. Внутри «Ривьеры» он и не был ключевой фигурой именно в части торговли — чаще занимался устранением неудобных людей и занимался на совесть, потому что из доказанных преступлений на нём фактически было только сокрытие тела Андреа, которого убил даже не он — пусть и из его пистолета, который оказался у Лэнса, как выяснилось позже. Просто слова Макса в учёт не шли — слова полицейского под прикрытием имели вес только с уликами, а не просто потому что «я видел», иначе любой дурак мог бы так тыкать пальцем. На Ландо у Макса и правда почти ничего не было, и, если теперь благодаря этому у того оставалась возможность легально продавать алкоголь и устраивать ночные тусовки — Макса это полностью устраивало. Алекс же, как он и предполагал, оказался одним из прямых подчинённых Карлоса. По сути — охрана, человек из его ближнего круга. Шарлю он достался «в помощь» — если это вообще можно было так назвать. Чем дольше Шарль не мог найти крысу, тем больше у Карлоса копилось вопросов, чем тот там вообще занимался и не мешал ли он бизнесу больше, чем помогал. Так Алекс и оказался рядом на крупных поставках во французском порту. Чем всё закончилось для него, Макс знал уже не так подробно — этим занималась французская полиция, и он сознательно не влезал. Главное было одно: Алекса взяли. Этого ему хватало. По сути, единственным, кто сумел выйти из всей этой истории безнаказанным, оказался Алонсо. Уже потом Макс выяснил, что, как только начались облавы, ещё в первые дни тот собрал вещи, забрал жену и уехал из Монако. Макс предполагал, что тот оказался где-то в Испании, но предпочёл никому об этом не говорить. Алонсо и так уже какое-то время настойчиво пытался уйти из «Ривьеры», чтобы заниматься будущим ребёнком, и Макс решил, что если ему удалось уйти вовремя — пусть так и останется. Что до самого Макса, то он действительно, как только дело «Ривьеры» окончательно и официально закрыли, все допросы провели, слушания закончили, и спустя ещё долгие полгода после поимки Карлоса поставили жирную точку в отчётах, выпросил отпуск и ни секунды об этом не жалел. Разве что в этот конкретный момент — всё из-за проклятого солнца, которое никак не хотело от него отстать и упорно вытаскивало его из дрёмы. Он снова недовольно сморщился и повернул голову, пытаясь уйти от световой атаки. Потянулся рукой к центру кровати, вслепую, ещё наполовину в дремоте, привычным движением — и нащупал только прохладную простыню. Пальцы разжались, тело дёрнулось, глаза распахнулись. Солнце со своими лучами могло только мечтать о подобной эффективности. Брови сами сдвинулись к переносице, когда взгляд упёрся в пустую половину кровати. Никакого тёплого бока, никакого размеренного дыхания рядом. Максимум — примятая подушка и запах, который ещё держался на белье. Неохотно, с тяжёлым вздохом, Макс всё-таки поднялся. Босые ступни тихо шлёпали по тёплому кафелю, пока он шел по светлому коридору виллы в сторону кухни. Дом ещё толком не проснулся: где-то трещали цикады за открытой дверью, издалека доносился глухой шум моря, воздух был тёплым, но не душным — остров ещё только набирал жару. Пропажа нашлась там, где он и ожидал. У плиты стоял Шарль — лохматый, в одних боксерах, босой, с чуть сутулыми плечами. Спиной к Максу, под тихую музыку из колонки он лениво, почти по-кошачьи, покачивал бёдрами, помешивая что-то на сковороде. В воздухе висел густой, уютный запах — тёплый аромат поджаривающегося лука, сладости болгарского перца, кислой нотки томатов и пряностей, от которых сразу начинало урчать в животе. Макс застыл на пороге кухни, будто уткнулся в невидимую стену. На миг всё внутри странно дрогнуло и сжалось — как будто тело не успевало вместить то чувство, которое поднималось из груди, распирало рёбра и стучало в горло. Простая, до смешного бытовая картинка — чужая спина у плиты, босые пятки на каменном полу, пар над сковородой — казалась дороже любых отчётов, орденов и благодарностей. Прошедшие полгода не были лёгкими. Но Макс очень ясно понимал: даже один такой утренний эпизод стоил всех усилий, которые они вдвоём вложили в то, чтобы вообще добраться до этой кухни. В то утро, когда они наконец поговорили по-настоящему и разложили основные точки в их общей истории, Макс тогда действительно никуда Шарля не отпустил. Прижал к себе, держал, пока оба не выдохлись окончательно — пока слёзы не закончились, дыхание не стало ровным, а потом ещё какое-то время — просто на всякий случай, словно проверяя, что тот всё ещё здесь и не исчезнет, если отпустить. Это, разумеется, не стало волшебным пластырем, который одним рывком залатал все трещины. Никакого «одной беседы хватило и всё стало идеально» им не досталось. Впереди было ещё много затягивающихся до ночи разговоров: они снова и снова возвращались к одним и тем же местам, уточняли детали, пересказывали одни и те же события с разных сторон. Проверяли, чтобы больше не осталось ни намёков, ни полутонов, ни недосказанных «а вдруг ты тогда подумал…». Они не спешили съезжаться, не бросались придумывать определение тому, что между ними теперь было. Самым близким по формулировке, наверное, оставалось «просто друзья детства», но оба знали: быть «просто» друзьями у них всё равно не получится. Либо ближе, либо никак. И оба выбирали первое, пусть и маленькими шагами. Шарль продолжал извиняться. Упрямо, почти навязчиво — не потому, что хотел поторопить Макса с вердиктом, а потому что внутри у него самого это всё никак не укладывалось ровно. Каждое «прости» вырывалось, как нервный тик, словно он пытался хоть как-то компенсировать то, что до сих пор не мог простить себе сам. Макс довольно быстро понял, что тяжело было не только ему. Несколько раз он мысленно ставил себя на место Шарля, прокручивал в голове ту же ситуацию, только наоборот. Представлял, как бы сам чувствовал себя в таком тупике, когда честный разговор становился угрозой не только делу, но и человеку напротив. Конечно, никто не заталкивал Шарлю кляп в рот, технически он мог рассказать, но Макс не раз ловил себя на мысли: окажись он в подобной точке, с риском для Шарля, он бы тоже вряд ли решился выложить всю правду сразу. Шарль в каком-то смысле оказался заложником собственной роли: агент на засекреченном задании, который не имел права распоряжаться информацией так, как того хотелось сердцу. Оставить Макса с ощущением предательства и не знать, когда удастся снять этот груз с его плеч — сама по себе пытка.  И оба действительно вкалывали не меньше на этом этапе восстановления, чем тогда, в «Ривьере»: учились не только понимать, но и принимать выбор другого, чтобы из этой точки можно было идти дальше, а не кружить по одному и тому же кругу. Но Шарль… Шарль всё равно возвращался к своему «прости». Раз за разом, несмотря на усталые Максовы просьбы прекратить, хотя бы чуть притормозить. До тех пор, пока в какой-то момент Макс не сорвался. Очередное тихое, едва слышное «прости» прозвучало как щелчок по нерву. Вместо привычного вздоха из груди вырвался крик. Не спокойный ответ, не объяснение — именно крик. Шарль поначалу мгновенно напрягся, как от удара током: плечи моментально напряглись, пальцы вцепились в край футболки, взгляд распахнулся до нелепо больших, растерянных глаз. Он смотрел на Макса так, словно тот ни с того ни с сего начал говорить на незнакомом языке, и пару секунд, кажется, вообще не слышал смысла — только громкий, надломленный голос. А Макс, срывая глотку, почти захлёбываясь воздухом между фразами, орал, что давно уже его простил, и, кипя от злости, вполне всерьёз грозился, что будет драться, если Шарль ещё хоть раз скажет это чёртово «прости».  Он даже не успел закончить гневную тираду, в которой то полушёпотом, то полукриком отчитывал Шарля за упрямое непослушание, как тот просто подошёл ближе и накрыл его губы своими. Без длинных подводок, без дополнительных «можно?», в той самой точке, где любой другой ещё колебался бы. Шарль понимал, что одно «простил» вовсе не означало автоматического согласия на подобные шаги, но не проверить в этот момент он уже не мог. Макс, если быть честным, ждал ровно этого ещё до того, как успел произнести это своё «простил». Это тоже не стало моментальным чудодейственным средством. Даже после того поцелуя понадобилось время, чтобы снова привыкнуть друг к другу: к тому, что можно прикасаться, что можно подойти близко и не чувствовать нервного волнения, что можно тянуться к чужому плечу или шее и не бояться, что другая сторона отшатнётся. И съезжались они на этот раз осторожно, словно шагали по тонкому льду: ночевали то у одного, то у другого, потом вещи сами собой начали «забываться» у Макса, раскладываясь по поверхностям квартиры и примеряясь к новому дому. Без резких движений, без громких объявлений.  Разве что Дэн стабильно выдавал своё улюлюканье при каждом удобном случае и, кажется, радовался за них больше всех. Дэн был доволен по простой причине: он наконец видел Макса спокойным. Не выжатым до серости, не с вечно сведёнными бровями, а по-настоящему расслабленным. И если для этого ему рядом нужен был Шарль, Дэна это устраивало на сто процентов. Он слишком хорошо знал, насколько Максу было важно куда-то девать свой бесконечный, иногда почти навязчивый поток заботы, и Шарль для такой роли подходил идеальным образом. Макс с этим спорить не собирался. Рядом с Шарлем всё действительно становилось проще — особенно теперь, когда не нужно было ни играть, ни прятать половину жизни, ни выбирать, какую версию себя показывать. На кухне запах поджаривающихся овощей вплетался в аромат свежесваренного кофе, в лёгкую солоноватость морского воздуха, который втягивался в дом с каждым порывом ветра. Солнечные пятна ложились на плиту и на кожу Шарля — на плечи, шею, уже успевшую загореть спину. Он слегка покачивал бёдрами в такт музыке, подбрасывая в сковороде ломтики перца, которые шипели в раскалённом масле, и эта картина царапала Максу сердце какой-то нечеловеческой нежностью. Ещё немного — и он был уверен, что лицо не выдержит и треснет от улыбки.  Их отпуск на острове казался маленьким, но важным финальным штрихом к их запутанной истории. Не «счастливым концом» — жизнь вообще редко давала такие, — но тем моментом, где можно было поставить аккуратную точку хотя бы на этой странице. Солнце, море, горячий песок, прохладная вода, тишина уютной виллы. И они вдвоём на светлой кухне — в их собственной, тёплой бытовой сцене, без масок и прикрытий. Макс сорвался с места почти сразу, как только чувство внутри перестало помещаться. Один шаг, второй, третий, четвёртый — тёплый камень под ногами, короткая дорожка между дверью и плитой, и вот он уже чуть ли не врезался в Шарля со спины, впечатываясь грудью в его плечи и обнимая руками поперёк торса. Шарль от неожиданности шумно втянул воздух, плечи дёрнулись, но уже через секунду он расслабился и положил ладони поверх Максовых рук. Пальцы легли на его предплечья, крепко, по-домашнему. Глаза у него чуть прикрылись, голова сама собой наклонилась к боку, будто он тянулся этим движением поближе к чужому лицу. Губы Макса нашли знакомый изгиб шеи легко, словно там всегда было их место. Кожа была тёплой от плиты и солнца, пахла солью, кофе и чем-то неуловимо родным — уютной смесью геля для душа, крема после бритья и самим Шарлем. Он касался его короткими, быстрыми поцелуями, жадно, как будто пытался оставить в памяти каждую точку, каждый сантиметр — вдруг потом шанс повторить это исчезнет. Шарль тихо смеялся, с готовностью подставлялся под эти прикосновения, чуть сильнее откидывался назад, прижимая спину к его груди. Макс чувствовал, как под ладонями шевелились мышцы, как часто под кожей билось сердце, как дыхание иногда сбивалось — то от смеха, то от особенно удачно найденной точки. — Люблю, — выдохнул Макс между поцелуями, слова коснулись кожи почти так же, как губы, — как же я тебя люблю, Шарли. У Шарля где-то в животе привычно и немного беспомощно вспорхнуло. Ещё полгода назад он был уверен на все сто, что подобных слов от Макса не услышит никогда, а теперь тот говорил это уже не в первый раз, не во второй и даже не в десятый. Говорил легко, прямо, так, будто это была самая очевидная истина на свете. И каждый раз сердце у Шарля делало неловкий кульбит, сталкиваясь с фактом: Макс действительно его любил. Любил настолько, чтобы простить. Чтобы впустить обратно. Чтобы ни разу — ни одним словом, ни одним жестом — не ткнуть его носом в ту ночь в машине. Шарль всё ещё иногда возвращался туда мысленно, прокручивал, разбирал по секундам, но Макс после того уверенного «простил» ни разу к этому не вернулся. Не вспоминал, не напоминал, не подцеплял обиженно в разговоре. Отпустил и шёл дальше — с ним. Шарль мог бы сказать, что не верил своему счастью, но если речь заходила о Максе, он верил ему безоговорочно. — Я тебя больше, — он тихо хихикнул, развернулся в его руках и легко чмокнул Макса в нос. Прекрасно знал, как тот любил именно этот жест, как глаза у него при этом чуть прикрывались, а уголки губ подтягивались сами собой. — Вот ещё, — фыркнул Макс, прижимаясь ещё ближе, словно хотел слиться с ним в одно целое, и заглянул через его плечо в сковородку. — Что там? Я думал, просто яичница. — Шакшука. Тебе понравится, — улыбнулся Шарль, кончиками пальцев лениво проводя по коже на спине Макса. Там, где пальцы оставляли лёгкую, почти щекочущую дорожку, по коже мгновенно пробегали мурашки. — Понравится, — согласился Макс почти шёпотом и на пару секунд прикрыл глаза, впитывая запах специй и тепло чужого тела. Шакшука Максу понравилась. Впрочем, ему, кажется, нравилось всё, к чему прикладывал руки Шарль. То, как он пританцовывал на кухне, полураздетый, с растрёпанными волосами, готовя завтрак. То, как смеялся — легко, чисто, чуть запрокидывая голову. То, как с упрямством ребёнка спорил, кто кого любил сильнее. То, как почти мимоходом оставлял лёгкий поцелуй на макушке Макса, забирая тарелку после завтрака. То, как сам утаскивал его с собой в душ, а потом сбивчиво дышал, когда Макс прижимался сзади, позволяя рукам скользить по мокрому животу ниже, и не терял темп, пока у Шарля не подкашивались колени. А потом, как он демонстративно надувал губы, потому что «я вообще-то просто хотел, чтобы ты мне спинку потёр». И то, как исполнял его старые мечты в жизнь — когда убегал от него по пустому пляжу, отданному в распоряжение только им двоим. Макс, как самый настоящий охотник, всегда взмывал с места, стоило Шарлю резко вскочить с песка, с искорками в глазах ткнуть его кулаком в плечо и, выкрикнув детское «не догонишь», сорваться в сторону воды. В следующую секунду Макс уже поднимался, будто его подкидывало пружиной, и мчался следом — так, словно поймать Шарля было не просто игрой, а самой важной задачей во всей его жизни. Шарль, как и в давних фантазиях Макса, оглядывался через плечо, проверяя, далеко ли погоня, и заливисто смеялся. Макс догонял всегда. Иногда буквально врезался в него на бегу, теряя равновесие, и тогда они оба валились на песок. Тёплый, рассыпчатый, липнущий к влажной коже. Шарль смешно фыркал, морщился, пытался отряхиваться, но Макс лишь прижимал его сильнее — всем весом, собственной грудью, крепко обхватывая руками, будто приклеивал к горячему пляжу. Шарль дёргался ещё пару раз — на пробу, будто по правилам нельзя было проигрывать сразу, — но довольно быстро сдавался. Лениво шевелился под ним, а потом расслаблялся и сам прижимался ближе, глубоко вдыхая знакомый тёплый запах Макса — морская соль, солнце, что-то до смешного родное, от чего внутри неизменно делалось спокойно. Иногда Максу всё же удавалось удержаться на ногах и не рухнуть с ним в песок. Тогда, следуя давным-давно намеченному сценарию, он подхватывал Шарля на руки в тот момент, когда тот ещё даже не успевал сообразить, что происходило, и с разбегу прыгал с ним в воду. Море встречало резкой прохладой, захлёстывало по плечи. Шарль, конечно, отплёвывался, зажмуривался, снова исключительно для приличия пытался вывернуться, но Макс его не отпускал. Мокрое от воды тело чуть выскальзывало из рук, и это заставляло держать только крепче — притягивать ближе, пока Шарль снова не сдавался, не переставал дёргаться и не обнимал его в ответ, обвивая шею, цепляясь пальцами за влажные волосы. — Ну хватит, раздавишь же, — смешок сорвался сам, когда Макс в очередной раз сжал его сильнее, ныряя носом за ухо и глубоко вдыхая. — Не выдумывай, — горячее дыхание обдало влажную кожу, и у Шарля тут же побежали мурашки. — Да и потом, сам вечно просишь обнимать тебя покрепче. — Конечно, прошу. Ты видел, как ты спишь? Звездой по всей кровати, мне места нет, — обвинение прозвучало почти искренне, если бы не лёгкая, слишком уж знакомая картинность в голосе. — Когда обнимаешь, то хоть руки-ноги при деле. Макс только фыркнул, сморщив нос, в который попала пара солёных капель, но хватку не ослабил. Пальцы уверенно лежали на спине Шарля, чувствовали под ладонями тёплую кожу, тонкую игру мышц, редкую дрожь, пробегающую где-то в глубине. И Шарль, в конце концов, расслабился, позволив себе полностью повиснуть в его руках. — Пойдём сегодня в город? — Пойдём, — Макс улыбнулся ему в плечо, губами задевая влажную кожу. — В ресторан? — Можно и в ресторан. Но я в прошлый раз там в одном магазине кое-что увидел, хочу тебе купить. Макс чуть напрягся, внутренне перебирая варианты. А потом, вспомнив, чем в прошлый раз закончилось невинное «я тебе кое-что купил» от Шарля, резко отпрянул чуть назад, чтобы посмотреть ему в глаза. Из рук, впрочем, не выпустил, просто чуть отстранился. — Если это опять анальный хвостик, клянусь, я, знаешь, куда его тебе засуну? — почти прошипел он с лёгким скептическим прищуром, шутка прозвучала слишком серьёзно, чтобы не попасть точно по цели. Шарль рассмеялся — чисто, светло, так, что глаза почти спрятались в морщинках. — Да чего ты, тебе же понравилось, — он наклонился ближе и коротко, почти невинно чмокнул Макса в поджатые губы, едва сдерживая хитрую улыбку. — Впрочем, наверное, и не надо нам тогда в город. — Шарли… — голос прозвучал предупреждающе, но воспринимать его всерьёз было сложно, особенно если помнить, как мило и почти растерянно Макс выглядел, когда Шарль в прошлый раз примерял на нём свою «покупку». Шарль снова качнулся вперёд, на этот раз не останавливаясь на коротком поцелуе. Одним плавным движением утянул Макса в долгий, мягкий, выматывающе нежный поцелуй. Губы у Макса были солёными от воды, тёплыми, податливыми. Шарлю от этого почему-то особенно нравилось целовать его — будто в каждом касании чувствовалось море вокруг, солнце над головой и вся дорога, которую они прошли до этого момента. Ноги сами собой обвили талию Макса, подтягивая его ближе. Вода ласково толкалась в спины, перекатывалась по плечам, но удержаться было уже невозможно — он прижимался всем телом, тесно, без зазоров. Медленно, лениво поёрзал, словно проверяя, насколько близко они могли быть, и самодовольно отметил почти мгновенную реакцию Макса. Тот отозвался тихим, рваным выдохом, который очень быстро перетёк в приглушённый стон, утонувший где-то между их губ. Пальцы, до этого просто удерживавшие его за поясницу, скользнули ниже, крепко сжав бёдра, подтягивая его ещё сильнее, как будто расстояние между ними всё ещё было недостаточно близким. Вода ненавязчиво касалась кожи, струилась по позвоночнику, щекотала под коленями. Тела скользили друг о друга — горячие под прохладной поверхностью, тяжёлые от накатившего желания. Макс двигался медленно, упрямо, будто дразнил — лёгкие, едва заметные движения бёдрами, от которых у Шарля перехватывало дыхание. Он всхлипнул в поцелуй, чуть сильнее сжал руками Макса за плечи, пальцы впились в кожу. Макс в ответ только крепче сомкнул ладони на его бёдрах, чувствуя, как под пальцами подрагивали мышцы. Воздуха стало подозрительно мало. Они прерывались лишь на секунды — глотнуть кислорода, вдохнуть запах моря и друг друга, пересечься взглядами на расстоянии дыхания. Глаза у Шарля блестели, зрачки были расширены, ресницы влажные, щёки раскраснелись не то от солнца, не то от того, что творилось между ними. Макс смотрел на него так, будто ничего другого в мире просто не существовало. Губы снова нашли друг друга. Поцелуй стал глубже, увереннее. Шарль чуть запрокинул голову, освобождая ему доступ к шее, и Макс не заставил себя ждать: перескочил ниже, цепляя кожу губами, зубами, оставляя щекочущие дорожки — от линии челюсти к ключице, от ключицы обратно к губам. Шарль выгнулся к нему навстречу, животом к животу, грудью к груди, будто пытался втиснуться под кожу. Очередной стон сорвался уже не сдерживаемый, в голос, дрогнул и оборвался, но вода заглушила его до едва слышного звука. Пальцы Макса скользнули по позвоночнику вверх и вниз, по дуге спины, по выступающим позвонкам, потом снова легли на бёдра, задавая медленный, мучительно сладкий ритм движениям. Всё в этих прикосновениях было обещанием — не здесь, не сейчас, но очень скоро. — Ладно… — выдохнул он, не отрываясь от поцелуя, слова едва различались между касаниями. — Хочешь хвостик — будет тебе хвостик. — У тебя, — уточнение утонуло в новом поцелуе, но Макс всё равно его услышал. — У меня, — согласие вышло негромким, но твёрдым, без единой тени сомнения. На самом деле эта уступка далась легко. Такие затеи Шарля ему тоже нравились. Максу, по большому счёту, было не так важно, что именно придумывал Шарль.  Важно было одно — что он был здесь. Что никуда больше не собирался сбегать. И Максу больше не нужно было его ловить.